Часть 30

Весенний бал в Хогвартсе — давняя традиция, символ обновления, надежды и возвращения к обычной жизни. В этом году он особенно значим: после всех испытаний, потерь и тревог школа наконец может позволить себе праздник. Воздух пропитан ощущением облегчения, будто каждый вздох здесь теперь чуть легче, каждый смех звучит чуть звонче, а свет волшебных фонарей кажется теплее. Бал посвящён возвращению к мирной жизни. Залы украшены живыми цветами, ветвями с молодыми листьями и мерцающими гирляндами, имитирующими капли утренней росы. Негромкая музыка льётся из невидимого оркестра, а в воздухе пахнет весной, воском и чем‑то неуловимо праздничным. Изначально предполагалось, что бал откроют Гермиона, Гарри и Рон: та самая «храбрая троица», чьи имена навсегда вписаны в историю войны. Но из‑за опрометчивого поступка Рональда его сместили с почётной роли. На его место поставили Невилла и Полумну — и Драко, наблюдая за этим со стороны, мысленно отмечает: пожалуй, это единственное по‑настоящему мудрое решение директора за последнее время. Он стоит у лестницы, поправляет неудобный галстук: тот кажется ему слишком тугим, будто душит. Драко морщится, ослабляет узел, но тут же замирает. По лестнице спускается Гермиона. Она в компании Джинни и Гарри, смеётся над чем‑то, что сказала подруга, и этот смех звучит как колокольчик: чистый, лёгкий, заразительный. Но Драко не может сосредоточиться ни на чём, кроме неё. На Гермионе воздушное платье винного оттенка. Ткань струится, словно жидкий бархат, а короткие рукава, выполненные из полупрозрачного шифона, придают образу лёгкость и нежность. Платье подчёркивает её тонкую талию, мягко облегает бёдра и чуть колышется при каждом шаге. Волосы уложены в причёску, но несколько прядей свободно спадают на плечи, добавляя образу непринуждённости. Драко чувствует, как внутри что‑то сжимается. Он не может пошевелиться. Он давно не видел её такой нарядной. И сейчас она просто… счастлива. И это делает её ещё более прекрасной. Где‑то рядом смеются Джинни и Полумна, Невилл неловко поправляет пиджак перед выходом на танцпол, музыка становится чуть громче, но для Драко всё это словно размывается, теряет чёткость. Есть только она. Её платье, её улыбка, её глаза, в которых сейчас отражается свет тысяч свечей. Драко делает шаг вперёд плавно, будто боится спугнуть мгновение. Его пальцы осторожно, почти невесомо касаются её запястья. Контакт краткий, но от него по коже бегут мурашки. — Ты выглядишь… прекрасно, — произносит он, и голос звучит чуть ниже, чем обычно. В нём непривычная мягкость, искренность, которую он не пытается скрыть. Гермиона на мгновение замирает, а потом поднимает на него глаза. В них можно уловить лёгкое удивление и тень смущения. Рядом Джинни едва заметно ухмыляется, бросает на Драко многозначительный взгляд, явно одобряя его комплимент. Её глаза искрятся весельем, будто она только что выиграла невидимый спор сама с собой. — Спасибо, — тихо отвечает Гермиона, слегка опуская ресницы. Щеки её чуть розовеют, но она не отводит взгляда. Драко кивает, делает полшага в сторону, освобождая ей пространство, но не отрывает взгляда. — Пойдём? — спрашивает он, чуть приподнимая подбородок в сторону зала. Она молча соглашается, делает шаг вперёд, и он следует за ней, держась чуть сбоку, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её присутствия. Весенний бал открывается торжественным вальсом. В центре зала три пары, задающих ритм и настроение всему празднику. Гарри уверенно ведёт Пэнси: их движения точны, сдержанны, но в них чувствуется непривычная для обоих гармония. Невилл, слегка волнуясь, держит за руки Полумну: та улыбается, будто видит что‑то невидимое остальным, и двигается с удивительной лёгкостью, словно парит над полом. А рядом Драко и Гермиона. Он берёт её за руку осторожно, но твёрдо. Она отвечает лёгким касанием, поднимает взгляд, и в этот момент музыка наполняет пространство, обволакивает их, заставляет шагнуть вперёд, в первый такт вальса. Драко сосредоточен только на ней. На её глазах, в которых отражается свет тысяч свечей. На её губах, тронутых лёгкой улыбкой. На том, как платье винного оттенка струится при каждом движении, подчёркивая изящество её фигуры. На том, как её пальцы чуть дрожат в его ладони не от страха, а от волнения, от этого нового, хрупкого ощущения между ними. Он не может оторвать от неё взгляда. Не замечает, как к ним постепенно присоединяются другие пары: кто‑то неуверенно, кто‑то с азартом. Не слышит смеха и перешёптываний по краям зала. Не обращает внимания на взгляды: любопытные, одобрительные, завистливые. Для него сейчас существует только она. Они кружатся, следуя за мелодией, и с каждым поворотом расстояние между ними становится чуть меньше. Её плечо касается его груди, её пальцы крепче сжимают его ладонь. Он чувствует тепло её кожи, запах её волос: лёгкий, цветочный, весенний. Песня плавно затихает, и Драко с Гермионой вынуждены прервать танец. Они медленно отстраняются друг от друга, расстояние между ними увеличивается, но взгляды ещё на мгновение задерживаются, словно не желая расставаться. В этот момент к центру зала выходит профессор Макгонагалл. Она поднимает руку, призывая к тишине, и начинает говорить. Её голос звучит торжественно, но в нём чувствуется тепло: — Сегодняшний бал — это не просто развлечение. Это символ того, что мы смогли вернуться к жизни, к радости, к надежде. Пусть этот вечер напомнит нам, как важно ценить каждый миг, каждую улыбку, каждого, кто рядом. Я объявляю бал открытым! Зал наполняется аплодисментами. Ученики начинают расходиться: кто‑то к столам с угощениями, кто‑то снова на танцпол, кто‑то уединяется в укромных уголках, чтобы поболтать. Драко проводит Гермиону к одному из столиков у стены, помогает ей сесть, а затем опускается на стул рядом. Он оглядывает стол: несколько блюд с закусками, кувшин с пуншем и ни одного бокала с чем‑то покрепче. — Здесь только отвратительный пунш и никакого алкоголя, — замечает он с лёгкой усмешкой, поворачиваясь к Гермионе. Она приподнимает бровь и отвечает: — Это… осложняет ситуацию. Её губы трогает лёгкая, почти заговорщическая улыбка. Драко невольно улыбается в ответ. Он вдруг осознаёт: ему предстоит провести весь вечер в компании Грейнджер. Ну, или почти весь. Всё зависит от того, захочет ли она этого. Он бросает взгляд на танцпол: музыка снова набирает обороты, пары возвращаются к танцу. Потом смотрит на Гермиону: она как раз берёт в руки бокал с пуншем, делает маленький глоток, морщится и ставит его обратно. — И что теперь? — спрашивает она, слегка наклоняя голову. — Будем притворяться, что нам нравится этот напиток? — Или просто признаем, что он ужасен, — подхватывает Драко. Они смеются, и в этот момент кажется, что весь остальной мир: музыка, шум, огни отступает на задний план. Остаются только они двое, столик с невкусным пуншем и вечер, который обещает быть куда интереснее, чем ожидалось. Они погружаются в беседу: лёгкую, но живую, полную улыбок и едва уловимых намёков. Обсуждают всё подряд: от любимых книг до нелепых школьных правил, которые, по мнению Гермионы, давно пора пересмотреть. Пунш по‑прежнему отвратителен: они делают по глотку, морщатся и смеются, ставя бокалы обратно. Закуски спасают ситуацию: хрустящие канапе, миниатюрные пирожки, фруктовые нарезки: за разговорами тарелка пустеет незаметно. Время течёт незаметно. В зале меняется атмосфера: официальная часть бала осталась позади, музыка становится чуть быстрее, а танцы свободнее. Пары снова выходят на танцпол, но теперь всё проще, непринуждённее. Парни приглашают девушек, девушки парней, а кто‑то танцует в одиночку, наслаждаясь ритмом. Драко наблюдает за Гермионой: она улыбается, и в этот момент он понимает: он хочет снова танцевать с ней. Не по протоколу, не в рамках торжественного вальса, а просто так, потому что ему нравится её смех, её взгляд, её близость. Он делает глубокий вдох, встаёт и протягивает ей руку: — Потанцуешь со мной? Гермиона мнётся лишь на секунду: в глазах мелькает сомнение, но оно тут же гаснет, сменяясь мягким согласием. Она кивает, вкладывает пальцы в его ладонь, и он ведёт её на танцпол. Музыка льётся: не вальс, а что‑то плавное, с лёгким джазовым оттенком. Драко осторожно притягивает её к себе, обнимая за талию. Она кладёт руку ему на плечо, и между ними возникает то самое ощущение: хрупкое, но ощутимое, будто они снова нашли ту невидимую нить, что связала их во время первого танца. Они двигаются в такт, сначала осторожно, потом всё свободнее. Гермиона чуть наклоняет голову, вглядывается в его лицо и вдруг произносит: — Ты сменил парфюм. Драко удивлённо поднимает брови: — Как ты узнала? Он хмыкает, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я сейчас очень чувствительна к запахам, — врёт Гермиона, едва заметно улыбаясь. На самом деле она знает, как он пах раньше: лёгкий, чуть терпкий аромат с нотками сандала. А сейчас что‑то свежее, цитрусовое, с едва уловимой пряностью. Она заметила это сразу, как только он подошёл к ней, но промолчала. До этого момента. — Тебе… не нравится? — спрашивает он, чуть хмурясь. Она качает головой, улыбается: — Нравится. Её голос звучит тихо, но искренне: едва уловимый шёпот, сливающийся с музыкой. — А ты… пахнешь так же, — неожиданно произносит Драко, чуть наклоняясь к ней. Гермиона слегка вздрагивает от близости, но не отстраняется. — Мёд и цитрус, — добавляет он, словно пробуя слова на вкус. Она улыбается, взгляд её теплеет. — Я не меняла духи уже очень давно, — отвечает она, чуть пожимая плечами. Но Драко понимает: дело даже не в духах. У неё есть свой особый запах, едва уловимый, но такой знакомый. Запах её волос, кожи, чего‑то неуловимо её, что не передать словами. И сейчас, когда она в его объятиях, когда музыка ведёт их в медленном танце, он позволяет себе то, о чём, возможно, мечтал давно: чуть ближе наклоняется, почти касается носом её волос и глубоко вдыхает. Музыка вокруг них становится тише, или, может, это просто мир сузился до них двоих. До её взгляда, до её дыхания, до запаха, который он теперь точно знает: мёд, цитрус и что‑то, что нельзя назвать иначе, чем «Гермиона». Гриффиндорка благодарит его за танец, и они возвращаются к столику. Вскоре к ним подсаживаются Джинни и Блейз: разговоры вспыхивают снова: смех, шутки, воспоминания о самых нелепых моментах бала. Время течёт незаметно, музыка становится тише, огни мерцают всё приглушённее, и постепенно зал пустеет: ученики расходятся по общежитиям, переговариваясь вполголоса, ещё опьянённые атмосферой праздника. Джинни и Блейз исчезают в темноте коридоров, явно не собираясь отправляться спать. Гарри давно ушёл вместе с Пэнси. В зале остаётся лишь приглушённый свет да лёгкий аромат цветов, украшавших столы. Драко, словно по негласному уговору, берёт на себя ответственность проводить Гермиону до гостиной Гриффиндора. Они идут молча, но тишина между ними не тяготит: она тёплая, почти уютная. Он ловит её взгляды, случайные касания рук, и с каждым шагом ему всё сильнее не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Сердце в груди сжимается от горького осознания: завтра бал станет лишь воспоминанием. Не будет больше поводов задерживаться рядом, не будет репетиций, не будет оправданий для этих случайных встреч. Это осознание его огорчает: он вдруг понимает, как привык к её присутствию, к её улыбке, к тому, как она смотрит на него, будто видит что‑то, чего не замечают другие. Они останавливаются у портрета Полной Дамы. Гермиона оборачивается к нему, и в её глазах проскальзывает что‑то неуловимое, будто она тоже не хочет прощаться. — Спокойной ночи, — говорит она, чуть улыбаясь. Он медлит. Она уже разворачивается, чтобы шагнуть к портрету, но он успевает, протягивает руку, мягко берёт её за запястье. — В чём де…? — хмурится она, не успевая договорить. Он притягивает её к себе резко, но бережно и целует. Её губы тёплые, чуть приоткрытые от удивления, но она не отстраняется. Наоборот на мгновение замирает, а потом отвечает на поцелуй, осторожно, доверчиво, будто проверяет, действительно ли это происходит. Время останавливается. Вокруг тишина, только их дыхание, стук сердец, едва уловимый запах её духов: мёд и цитрус. Он чувствует, как её пальцы осторожно касаются его плеча, как она прижимается ближе, как будто боится, что он исчезнет. Наконец он отстраняется, но не отпускает её: держит за руку, смотрит в глаза, пытаясь прочесть её мысли. Гермиона молчит. В её взгляде удивление, но нет страха, нет сожаления. Только что‑то новое, хрупкое, но настоящее. — Это… — начинает она, но он мягко перебивает: — Я знаю. Я идиот, — тихо произносит Драко, и в его голосе звучит не просто признание, а горькое, выстраданное осознание. — Тогда… я не должен был отталкивать тебя. Я должен был поцеловать тебя первым. Прости… Он выдыхает эти слова почти шёпотом, а потом осторожно, трепетно касается её щеки. Пальцы едва скользят по коже, будто он боится, что она исчезнет, если он надавит чуть сильнее. Гермиона на мгновение замирает, впитывает его прикосновение, его взгляд, его искренность. А потом усмехается не зло, не с сарказмом, а с той мягкой иронией, которая бывает, когда ты наконец слышишь то, чего так долго ждал. — Ты действительно идиот, — говорит она, но в её голосе нет осуждения. Только тепло. Только принятие. Она делает шаг вперёд, сокращая оставшееся между ними расстояние, и Драко не упускает возможности. Он притягивает её к себе за талию, чувствует, как её дыхание смешивается с его, как её руки осторожно ложатся на его плечи. И целует. Сначала нежно, почти робко, будто проверяет, действительно ли это не сон. Потом горячее, глубже, отчаяннее. Как будто этот поцелуй последний, как будто завтра мир может рухнуть, и им нужно впитать друг друга целиком, до последней капли… Её губы отвечают ему уверенно, доверчиво, с той же страстью, которую он так боялся никогда не ощутить. Она прижимается ближе, пальцы впиваются в ткань его пиджака, будто она тоже боится, что он исчезнет. Вокруг тишина, только их дыхание, стук сердец и этот бесконечный, выстраданный поцелуй. Они едва успевают отстраниться друг от друга, когда из‑за спины раздаётся ворчливый, скрипучий голос: — Что вы тут устроили?! Здесь школа, а не бордель! Драко и Гермиона резко оборачиваются. На одном из портретов пожилой мужчина в пышном камзоле XVII века, с густыми бакенбардами и выражением крайнего неодобрения на лице. Он скрещивает руки на груди и качает головой: — Бесстыдство! В моё время за такое отправляли на неделю чистить котлы без магии! Не успевает он закончить, как соседний портрет оживляется и с явным азартом подхватывает: — Эй, Генри, доложи на них Филчу! Пусть получат своё! Гермиона не выдерживает и тихо смеётся, прикрывая рот ладонью. Драко, сперва напрягшийся, тоже усмехается. — Простите, — говорит он портретам, но в голосе ни капли раскаяния. — Мы больше не будем… при вас. — «Не будете при нас»?! — возмущается первый портрет. — Да вы вообще не должны!.. — О, да оставьте их в покое, — вмешивается третья картина: пожилая дама в чепце, которая до этого мирно дремала. — Молодость, страсть… Помню, как я в шестнадцать целовалась с конюхом под лестницей… — Марта! — вскрикивает первый мужчина. — Не потворствуйте безнравственности! — А ты не будь таким злым, Альфред, — парирует Марта, поправляя чепец. — Пусть молодые наслаждаются. Гермиона уже откровенно хохочет, уткнувшись в плечо Драко. Он обнимает её, всё ещё улыбаясь: — Кажется, у нас тут целая аудитория. — И критики, — добавляет она, и в голосе всё ещё звучит отголосок смеха. Но вдруг её лицо становится серьёзным, взгляд глубоким, почти пронзительным. Она делает крошечный шаг ближе, будто хочет убедиться, что он слышит не просто слова, а то, что за ними скрывается. — Больше не отталкивай меня, — произносит она тихо, но твёрдо. Драко замирает на мгновение. Он медленно поднимает руку, касается её щеки, проводит пальцем по линии скулы, запоминая тепло её кожи. Потом наклоняется, почти касаясь губами её лба, и шепчет: — Не буду. — Пауза. Глубокий вдох. — Никогда. Эти два слова не просто обещание. Это граница. Точка, после которой назад пути нет. Они нехотя прощаются: медленно, будто каждый шаг назад даётся с усилием. Гермиона чуть сжимает его ладонь, прежде чем отпустить, а Драко задерживает её пальцы в своих чуть дольше, чем следовало бы. — До завтра? — спрашивает он, сам удивляясь тому, как робко звучит голос. — До завтра, — улыбается она и, бросив последний взгляд, исчезает за портретом Полной Дамы. Драко стоит ещё несколько секунд, глядя на неподвижное полотно, а потом разворачивается и идёт в сторону подземелий. В гостиной Слизерина полумрак и приглушённые разговоры. Кто‑то смеётся, кто‑то спорит о квиддиче, но он едва замечает окружающих. Проходит к своему креслу у камина, опускается в него, но не может расслабиться. Губы сами растягиваются в улыбке: глупой, несдержанной, той, которую он не в силах подавить. В груди разливается тепло: странное, непривычное, будто внутри зажгли маленький огонь, и он греет не кожу, а что‑то глубже. Он закрывает глаза, вспоминая её взгляд, её прикосновение, её слова: «Больше не отталкивай меня». И тут же перед внутренним взором возникает другой образ — они вдвоём в тёмном, заброшенном классе… Тишина, только их дыхание и стук сердец. Он мог бы предложить ей это. Мог бы увести её туда, где никто не увидит, где можно забыть обо всём, кроме друг друга. Но он понимает — это слишком. Ей нужно время. Нужно привыкнуть к тому, что между ними теперь другое. Что больше нет барьеров, нет игр, нет «а что, если…». А ему… ему и самому нужно время. Потому что он окончательно запутался. Разум кричит: «Остановись. Не торопи. Это опасно». Но сердце: то самое упрямое, глупое сердце уже заткнуло его, потянувшись пару минут назад к Гермионе. Оно не слушает доводов, не боится последствий, не думает о завтрашнем дне. Оно хочет только её. Драко проводит рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть наваждение, но улыбка не уходит. — Как же ты влип, — тихо шепчет он, обращаясь к самому себе. И в этом шёпоте не сожаление. Не страх. А что‑то другое. Что‑то, от чего внутри становится ещё теплее. Он смотрит на огонь в камине, на пляшущие языки пламени, и понимает: даже если это ошибка, он не хочет её исправлять. По крайней мере пока.