Часть 31

Гермиона не может уснуть полночи. Она ворочается в кровати, то накрывается с головой, то сбрасывает одеяло, то переворачивает подушку в поисках прохладной стороны. В голове снова и снова прокручиваются кадры вчерашнего вечера: его прикосновения, тот самый поцелуй… Сердце каждый раз делает кульбит, а на губах невольно появляется улыбка. Часы на тумбочке показывают 3:17. Гермиона вздыхает, поворачивается на бок и зарывается лицом в подушку, пытаясь заставить себя заснуть. Но воспоминания слишком яркие, слишком живые. Она чувствует тепло его рук, слышит его шёпот, ощущает тот момент, когда всё вдруг стало по‑другому… Наконец под утро её всё-таки сморил сон, но короткий и беспокойный. Просыпается она слишком рано несмотря на выходной, несмотря на то, что можно было спать хоть до обеда. Первые лучи рассвета пробиваются сквозь занавески, а Гермиона уже сидит на краю кровати, всё с той же глупой счастливой улыбкой. В Большом зале шумно и людно: ученики наслаждаются выходным, завтракают не спеша, переговариваются, смеются. Гермиона сидит за столом, крутит в руках чашку с чаем и ловит себя на том, что снова улыбается, глядя в никуда. — Ты вся светишься, — раздаётся рядом голос Джинни. Она подсаживается к Гермионе, ставит рядом свою тарелку с тостами и внимательно смотрит на подругу. — Дай угадаю… Причина в одном светловолосом слизеринце? Гермиона усмехается и немного краснеет, ощущая знакомое смущение: то самое, которое обычно возникает, когда кто‑то касается чего‑то очень личного, очень важного. Она опускает глаза, проводит пальцем по краю чашки. — Ну, выкладывай уже! — нетерпеливо произносит Джинни, наклоняясь ближе. — Что там у вас произошло? Гермиона делает глубокий вдох, поднимает взгляд и тихо, почти шёпотом, произносит: — Мы поцеловались. — Вы что?! — глаза Джинни округляются, а потом она радостно улыбается, чуть ли не подпрыгивая на скамье. — Наконец‑то! Я уж думала, он никогда не сделает этого. — Я тоже, если честно, — признаётся Гермиона, и её улыбка становится шире, свободнее. — Всё произошло так… неожиданно. Но правильно. Будто так и должно было быть. — И как? — Джинни подаётся вперёд, в глазах — неподдельный интерес. — Ну, поцелуй? — Это ощущалось так… — она делает паузу, подбирая слова, — Как будто всё встало на свои места. Джинни хлопает в ладоши, не скрывая восторга: — Я так за вас рада! Давно пора было перестать ходить вокруг да около. И что теперь? Будете… встречаться? Гермиона пожимает плечами, но улыбка не сходит с её лица: — Не знаю. Не хочу торопить события. — Торопить события? — к ним подсаживается Гарри, который с любопытством смотрит на девушек. — Что я пропустил? — О, кое-что интересное, — загадочно улыбается Джинни.

***

Гермиона не может отделаться от тревожной мысли: а что, если Драко вдруг скажет, что тот поцелуй был ошибкой? Что если он решит, будто это всего лишь порыв, мимолётное увлечение, не стоящее продолжения? От одной этой мысли внутри появляется знакомая пустота: та самая, которую она так долго училась заполнять книгами, учёбой, делами после неудавшегося поцелуя. Она старается не показывать страха, улыбается Джинни, кивает друзьям, но не перестаёт думать об этом. Однако её опасения оказываются напрасными. После завтрака, когда Гермиона идёт по коридору в сторону библиотеки, кто‑то резко хватает её за руку и утягивает за угол, скрывая их от любопытных глаз. Она едва успевает охнуть, как Драко притягивает её к себе и почти сразу втягивается в поцелуй: горячий, жадный, такой, от которого перехватывает дыхание. — Нас могут увидеть, — отрываясь от его губ, шепчет Гермиона, пытаясь собраться с мыслями. — Плевать, — отмахивается Драко и снова целует её, не в силах оторваться. Она на мгновение замирает, потом улыбается и отвечает на поцелуй так же отчаянно, так же искренне. Всё остальное вдруг становится неважным. Есть только он, его руки на её талии, его дыхание, смешивающееся с её собственным. Так начинается их март — месяц, который они оба запомнят надолго. Каждый вечер они проводят в компании друг друга: то в заброшенном классе, где окна выходят на Запретный лес, то в укромном уголке библиотеки, за стеллажами с древними фолиантами, то у озера, когда воздух уже пахнет весной, а первые подснежники пробиваются сквозь прошлогоднюю листву. Они разговаривают о книгах, о магии, о глупостях, которые творили в детстве и спорят. Но каждый вечер заканчивается одинаково — их поцелуями. Долгими, нежными, страстными. Однажды их ловит миссис Пинс. Они стоят у самого дальнего стеллажа, почти спрятавшись за полками, когда библиотекарь появляется словно из ниоткуда. — Молодые люди! — её голос звучит резко, как щелчок. — Это библиотека, а не место для… проявлений чувств! Гермиона вздрагивает и отстраняется, краснея до кончиков ушей. Драко же лишь слегка улыбается, не отпуская её талии. — Простите, миссис Пинс, — спокойно произносит он. — Мы просто… увлеклись. — В следующий раз увлекайтесь друг другом в другом месте. Желательно вне стен замка! Она разворачивается и шагает прочь, недовольно покачивая головой. Как только её шаги затихают вдали, Гермиона не выдерживает и смеётся. — Она нас больше не пустит сюда, — шепчет она. — Пустит, — пожимает плечами Драко и снова притягивает её к себе. — Она не может запретить нам учиться. — Тогда пора действительно заняться учёбой, — хмыкает Гермиона, пытаясь отстраниться, и Драко нехотя, но отпускает её.

***

Суббота в Хогсмиде выдалась солнечной и по‑весеннему тёплой. Драко и Гермиона идут чуть впереди компании, держась за руки и время от времени улыбаясь друг другу. За ними следуют Гарри с Пэнси, Блейз с Джинни, а чуть поодаль — Тео, который, вопреки обыкновению, всё‑таки решил присоединиться. — Признайся, ты просто не мог пропустить такое историческое событие, — подмигивает ему Блейз. — Ну, когда ещё представится шанс увидеть Малфоя, тискающегося с Грейнджер, — хмыкает Тео. Они заходят в «Три метлы», заказывают сливочное пиво. Разговор льётся легко: они смеются над старыми школьными историями, спорят о квиддиче, обсуждают предстоящие экзамены. Время летит незаметно. Они гуляют по улочкам Хогсмида, заглядывают в «Зонко» и «Сладкое королевство». Ближе к вечеру, когда солнце начинает клониться к горизонту, они нехотя решают возвращаться в замок. — Жаль, что выходные так быстро заканчиваются, — вздыхает Гермиона. — Зато впереди ещё много таких дней, — тихо говорит Драко, сжимая её руку. Понедельник встречает их холодным ветром и хмурым небом. В Большом зале шумно: ученики завтракают, переговариваются, листают учебники. Гермиона садится за гриффиндорский стол рядом с Джинни и Гарри, Драко — напротив, за столом Слизерина, но его взгляд постоянно мечется к ней через зал. Вдруг раздаётся хлопанье крыльев: совы приносят почту. На столы падают свежие выпуски «Ежедневного пророка». Джинни берёт газету первой, и кровь отступает от лица. На первой полосе колдофотография Гермионы и Драко крупным планом. Они стоят у фонтана в Хогсмиде, смеются, Драко наклоняется к ней и целует её в щёку. Заголовок кричит:

«Бывший пожиратель и героиня войны теперь вместе? Почему дети пожирателей активно появляются на публике с героями и войны — и что скрывается за всем этим?»

Под статьёй огромная колонка с рассуждениями:

«Может ли это быть частью плана? Не пытается ли Малфой использовать мисс Грейнджер для реабилитации своей семьи? Правда ли, что Гарри Поттер изменял Джинни Уизли со слизеринкой, а бедняжка Уизли нашла утешение в объятиях итальянца Блейза Забини…»

По залу прокатывается шёпот. Головы поворачиваются к ним. Кто‑то переглядывается, кто‑то шепчется, кто‑то откровенно пялится. Теперь это не просто слухи. Теперь об этом знают все. — В чём дело? — Гермиона понимает, что что-то не так и хватает газету вместе с устройством для чтения, которое всегда носит с собой. Не дожидаясь ответа, она решительно скользит пальцем по строчкам, которые становятся выпуклыми под действием магии. Гермиона ощущает, как внутри всё сжимается, когда читает заголовок. Она поворачивается к Джинни, которая хмурится. — Вот же стерва… — Спокойно, — Гарри кладёт руку на руку Гермионы, замечая как она бледнеет. — Статьи Скитер всегда такие… Мерзкие. — Зачем вообще было писать об этом? — не унимается Джинни, с силой сжимая край газеты так, что бумага мнётся под пальцами. — После всего, что было… Так грубо называть Драко бывшим Пожирателем и… Писать ложь о том, что Гарри изменил мне… Это же просто бесчеловечно! Она бросает взгляд на фотографию: ту самую, где Гермиона и Драко смеются, забыв обо всём на свете, и качает головой. — Это вполне в духе Скитер, — спокойно заявляет Драко, который оказывается рядом с их столом, привлекая ещё больше внимания учеников. Он не выглядит взбешённым, скорее холодно‑собранным, будто заранее приготовился к подобной атаке. — Ты в порядке? — он обращается к Гермионе и кладёт руку на её плечо, слегка сжимая, словно напоминая: «Я рядом». — Да, да… Конечно, — кивает она, но голос чуть дрожит. Гермиона делает глубокий вдох, пытаясь унять волнение. Они и не думали скрывать отношения, но и попадать на первую полосу «Пророка» тоже не хотели. Это… слишком резко. Слишком публично. — Это вторжение в личную жизнь, — заявляет Джинни, всё ещё обводя взглядом строчки. Гарри кивает, постукивая пальцами по столу: — Скитер всегда охотится за сенсациями. Ей неважно, правда это или нет — главное, чтобы читатели обсуждали. — И что теперь? — тихо спрашивает Гермиона, поворачивая голову в сторону Драко. — Мы же не будем делать вид, что ничего не произошло? Или… Драко чуть наклоняется к ней, говорит негромко, но так, чтобы услышали друзья: — Нет, — он помогает ей подняться со скамейки и берёт её за руку на виду у всех. — Ни за что. В зале становится тихо. Все смотрят только на них. — Если кому‑то есть дело до того, что пишут эти падальщики, — Драко обводит взглядом зал, — То я скажу прямо: да, мы вместе. И это никого, кроме нас, не касается. Повисает тишина. Потом раздаются тихие перешёптывания, но сказать им что-то лично никто не решается. Гермиона смотрит на Драко и улыбается. — Это было… Неожиданно, — шепчет она. — Мне нечего скрывать, и уж тем более некого бояться, — отвечает он. И они, держась за руки, выходят из Большого зала, а вслед за ними и Гарри с Пэнси и Блейз с Джинни. Не убегая, не прячась, а так, будто весь мир теперь принадлежит только им. А за спиной остаётся гул голосов, но он уже не имеет для них значения… Уже в коридоре их догоняет Рон: он выглядит взбешённым и сбитым с толку. Его щёки покрыты красными пятнами, а волосы взъерошены так, будто он не раз проводил по ним рукой в волнении. Глаза горят неприкрытым негодованием. — Так значит, это правда? Вы действительно вместе? — резко спрашивает он, переводя взгляд с Гермионы на Драко и обратно. — Я уже сказал это при всех, — фыркает Драко, выпрямляясь во весь рост и глядя на Рона с привычной ледяной насмешкой. — Повторить для тебя персонально? — Я знаю, что ты это сделал специально. Пытаешься очистить репутацию с помощью неё? Не выйдет! — голос Рона звучит громче, почти срывается. Уизли делает шаг вперёд, сжимая кулаки. Драко тоже шагает ему навстречу, оставляя Гермиону чуть позади. Между ними повисает напряжение: такое густое, что его, кажется, можно потрогать. — Рон, прекращай, это уже переходит границы, — вмешивается Джинни, строго глядя на брата. — А ты вообще молчи! — огрызается Рон, резко поворачиваясь к сестре. — Теперь и до родителей дойдёт, чем на самом деле ты занимаешься в Хогвартсе. Может, хоть мать вправит тебе мозги! — Рон, хватит, — теперь вмешивается и Гарри, вставая рядом с Драко. Его голос звучит твёрдо, но в глазах читается усталость. — Не надо снова начинать то, что мы с трудом забыли. — А вот я не забыл! — уверенно заявляет рыжий, испепеляя взглядом Драко. — Я знаю, что этот придурок ищет выгоду. Он не стал бы просто так вступать в отношения с Гермионой… Гермиона наконец выходит вперёд, встаёт рядом с Драко и смотрит прямо на Рона. Её голос звучит спокойно, но твёрдо: — Рон, послушай. Мы с Драко вместе, потому что так решили мы. Не ради репутации, не ради выгоды, не ради чего‑то ещё. Просто потому, что мы хотим быть вместе. — Ты не можешь этого знать, — хмуро бросает Рон. — Это ведь Малфой. Он всегда был… — Он человек, — перебивает Гермиона. — Который изменился. Который сделал выбор. Как и все мы. И если ты не можешь принять это, то проблема не в нём. И даже не во мне. А в том, что ты до сих пор не готов отпустить прошлое. На мгновение в коридоре повисает тишина. Рон смотрит на неё: в его глазах мелькает что‑то похожее на растерянность, будто слова Гермионы ударили в самое сердце. — Ладно, — произносит он глухо. — Но я всё ещё уверен, что он что‑то замышляет. И поверьте, я выясню, что именно. Рон кидает ненавидящий взгляд на Драко: острый, колючий, полный недоверия и старой обиды и, не дожидаясь ответа, резко разворачивается. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре. — А ведь мама меня действительно убьёт, — вздыхает Джинни, прижимаясь к Блейзу и на мгновение пряча лицо у него на плече. — Давно я не получала от неё кричалок… Она едва заметно усмехается: чуть нервно, но с ноткой самоиронии, и все невольно расслабляются. Напряжение, ещё секунду назад висевшее в воздухе, как будто рассеивается, уступая место лёгкой, почти детской растерянности перед лицом неизбежного семейного скандала…

***

После занятий Драко входит в гостиную общежития Слизерина. Настроение, ещё недавно почти лёгкое после прогулки с Гермионой, постепенно тяжелеет с каждым шагом. Он толкает дверь спальни и замирает на пороге. На кровати лежит письмо. Знакомая печать Азкабана заставляет его стиснуть зубы. Драко слишком хорошо знает, что письма оттуда может писать ему только один человек. И это его отец. — Блядство, — фыркает он, подходя ближе. Взгляд невольно цепляется за тёмную восковую печать. Это будто клеймо, напоминание о том, откуда растут все его проблемы. Драко поднимает палочку, уже готовясь уничтожить письмо одним взмахом: сжечь, развеять в пепел, чтобы даже не знать, что там написано. Но любопытство берёт верх. Пальцы сами тянутся к конверту, срывают печать. Он разворачивает лист с весьма корявым почерком, будто отец давно не держал в руках перо или условия там не способствуют изящному письму. Бумага чуть шершавая, желтоватая, с неровными краями. Драко вчитывается, и с каждой строчкой внутри всё сильнее ворочается что‑то холодное и противное.

«Здравствуй, Драко. Прости, я давно не писал тебе. Просто подумал, что докучать тебя письмами — это не лучшая идея. Я рад, что ты вернулся в Хогвартс и всё же решил получить образование. Я рад, что тебе дали такую возможность.

Сидя здесь, я не знаю многого: я не знаю, как дела у тебя, как дела у твоей матери, но я читаю «Ежедневный пророк». Я видел сегодняшнюю статью о вас с мисс Грейнджер и должен признать, что я рад за тебя, сын.

Ты поступаешь правильно. Нужные люди рядом — это то, что может помочь тебе выбраться из той ямы, в которую попала наша семья. Правильные связи всегда помогали, и я рад, что этим правильным человеком стала именно мисс Грейнджер. Держись за неё как можно крепче, сын. Я тобой горжусь. Передавай привет Нарциссе и… Гермионе».

Драко дочитывает и на мгновение замирает, сжимая бумагу в побелевших пальцах. В груди смесь ярости, горечи и чего‑то ещё, похожего на стыд. — Гордится, — хрипло повторяет он вслух, и в голосе звучит откровенная насмешка пополам с болью. — Он гордится мной. Потому что я, видите ли, «правильно» выстраиваю связи. Он бросает взгляд на зеркало: на своё отражение, на знакомые черты лица, так похожие на отцовские, и отворачивается. Это не про любовь. Не про искренность. Не про то, что он на самом деле чувствует к Гермионе. Для Люциуса это всего лишь стратегия, расчёт, очередной ход в бесконечной игре влияния… Письмо дрожит в его руке, а внутри всё клокочет от ярости. Отец не писал ему столько месяцев… Ни единого слова за все эти долгие недели, когда Драко пытался разобраться в себе, когда учился жить без тени Люциуса за спиной. И вот теперь это. Такая откровенная мерзость, замаскированная под отцовскую заботу и гордость. Ненависть к отцу вспыхивает с новой силой: жгучая, обжигающая, почти осязаемая. Как он смеет? Как смеет превращать то, что так ему дорого, в какую‑то грязную стратегию? «Нужные люди… правильные связи…» Эти слова звучат в голове, будто ядовитая мантра. Драко ненавидит их так сильно, что на мгновение ему кажется, будто он задыхается. Ему отчаянно хочется ответить на письмо: резко, жёстко, так, чтобы отец наконец понял, что его гнусные догадки не имеют ничего общего с реальностью. Хочется закрыть ему рот, опровергнуть каждое мерзкое предположение. Но он не станет писать в ответ. Ни за что. Потому что ответить, значит признать, что слова Люциуса имеют над ним власть. А Драко больше не позволит ему управлять собой. Не позволит определять, что правильно, а что нет. Не позволит решать, кого любить и как жить. Драко резко разворачивается и с силой швыряет скомканное письмо на пол и, не раздумывая, направляет на него палочку: — Инсендио! Вспышка пламени, и бумага вспыхивает, края чернеют, буквы исчезают в дыму. Он смотрит, как огонь пожирает последние строчки, как пепел кружится в воздухе, и чувствует, как ярость постепенно сменяется холодной решимостью. Нет. Его выбор — не стратегия. Не забота о будущем. Не попытка «выбраться из ямы», в которую попала семья. Его выбор — это просто быть с девушкой, которая стала ему дорога. Он поворачивается к двери, берёт мантию и выходит в коридор. Ему нужно к ней. Прямо сейчас. Нужно снова услышать её голос, увидеть её глаза, и доказать ей, что это всё не игра. Пусть она и не нуждается в этих доказательствах. Но он должен доказать, что ему нет дела до репутации, до связей, до слухов. Что он наконец‑то может делать то, что велит сердце…