Часть 35

Гермиона почти не спит ночами. Лежит с открытыми глазами, а в голове — бесконечный вихрь мыслей, образов, воспоминаний. Снова и снова всплывают слова Драко, когда тот признался. Его голос, дрожащий, полный отчаяния… Днём она старательно пытается готовиться к экзаменам, раскладывает конспекты, открывает учебники, даже делает какие‑то записи. Но мысли совершенно далеко. Буквы расплываются перед глазами, формулы и заклинания путаются, строчки сливаются в бессмысленные линии. Она машинально водит пером по пергаменту, а сама слышит его голос: «Я обещаю, что я сделаю всё, что от меня требуется, чтобы вернуть тебе зрение». Новость о том, что именно Драко Малфой лишил её зрения, облетела Хогвартс в тот же роковой вечер. Сначала шёпоты за спиной, потом откровенные взгляды, полные жалости или любопытства. Кто‑то смотрит с презрением, кто‑то с жалостью. И то, и другое невыносимо. Она чувствует себя выставленной напоказ, будто её боль стала достоянием всего замка. «Бедняжка Грейнджер. Малфой запудрил ей мозги, заставил полюбить себя, чтобы избежать наказания», — судачили сплетницы. Рано утром в Хогвартс заявились авроры. Они пришли за Драко с ордером на арест. По словам Джинни, он не сопротивлялся. Ушёл с ними добровольно. Макгонагалл подписала документ об его исключении из школы. Ему даже не дали сдать экзамены… Позже пришли и за Гермионой. Её вызвали к директору, где сидели двое в мантиях авроров и представитель Министерства. От неё требовали прояснить ситуацию как от потерпевшей стороны. — Мисс Грейнджер, — говорит мужчина с жёсткими чертами лица, — Вы обязаны дать показания. Пожиратель должен получить наказание за содеянное. За то, что сделал вас инвалидом. Она молчит, обдумывая его слова. — Я не буду давать показаний, — тихо, но твёрдо отвечает она. — Но это же преступление! — возмущается второй аврор. — Он нанёс вам непоправимый вред! — Это было случайно, — всё так же тихо отвечает Гермиона. — И я… я не хочу этого. — Вы обязаны, — настаивает первый. — Министерство настаивает. Вы ведь героиня войны, и с вами так жестоко обошлись. — Мне плевать, — вдруг говорит она, и в голосе звучит такая усталость, что мужчины на мгновение замолкают. Ей правда было плевать. Разве ей станет лучше, если он получит наказание? Нет. Ничего не может сейчас помочь ей облегчить эту боль. — Я отказываюсь участвовать в этом деле. И не буду давать никаких показаний, — говорит она, вставая со стула. В кабинете повисает тишина. Авроры переглядываются. — Вы понимаете, что это может быть расценено как… — Мне всё равно, — перебивает она. — Делайте что хотите. Но я не стану свидетельствовать против него. Гермиона выходит из кабинета, не дожидаясь их ответа. Коридоры Хогвартса кажутся бесконечными, шаги отдаются гулким эхом. Она идёт, не видя ничего перед собой, и только одна мысль бьётся в висках: «Почему всё так? Почему именно он? Почему именно я? Почему сейчас, ведь я была так счастлива…» Она останавливается у окна, прижимается лбом к холодному стеклу. Дождь за окном усиливается, капли барабанят по подоконнику. Где‑то там, в камере для задержанных, сейчас Драко. И она знает, что ему паршиво. Но ей ещё хуже, потому что, чёрт возьми, она действительно любила его. До сих пор любит…

***

Гарри и Джинни теперь больше времени проводят с Гермионой. Они сопровождают её в библиотеку, сидят рядом за столом, помогают находить нужные книги, разбирают с ней конспекты. Она понимает, что это проявление заботы, искреннее желание помочь. Но иногда эта забота угнетала, заставляла чувствовать вину перед друзьями за то, что им приходилось возиться с ней, тратить своё время, подстраиваться под её ограничения. И от этого внутри всё сжималось. — К чёрту, — резко говорит Гермиона, захлопывая книгу с глухим стуком и потирая виски. — Я хочу выпить. Гарри и Джинни переглядываются. В их взглядах смесь удивления и тревоги. Джинни первой приходит в себя. — Я могу достать что‑нибудь, — осторожно предлагает она. — Отлично. Бери что‑то покрепче, — просит Гермиона, складывая книги в стопку. — А мы с Гарри пока пойдём в гостиную. Они с Гарри выходят из библиотеки в тишине. Он идёт рядом, не задаёт вопросов, не пытается утешить. Просто идёт, и это сейчас кажется ей самым ценным. В гостиной они усаживаются у камина. Пламя мерцает, отбрасывая тени на стены. Гарри долго молчит, потом всё же решается: — Если ты хочешь поговорить… Гермиона резко поворачивает голову к нему. В её глазах усталость, боль и почти отчаяние. — Нет, Гарри, пожалуйста, не надо. Он кивает сразу, без колебаний. — Конечно, — говорит он просто. И снова тишина. Но теперь она не давит, не душит. Она становится убежищем. Гарри не настаивает. Он просто сидит рядом, иногда бросает на неё заботливый и осторожный взгляд. И Гермиона чувствует, как напряжение понемногу отпускает. Она закрывает глаза, вдыхает запах горящих дров, слышит, как тикают часы на каминной полке. — Спасибо, — шепчет она спустя несколько минут. — За что? — тихо спрашивает Гарри. — За то, что ты не пытаешься меня утешить. За то, что просто сидишь здесь. Он слегка улыбается, чуть наклоняет голову. — Всегда, Гермиона. Я всегда буду рядом. Гермиона не выдерживает. Она резко подаётся вперёд и обнимает Гарри, прижимаясь к его груди и вдыхая такой знакомый, родной аромат: запах пергамента, древесного дыма и чего‑то неуловимо, что всегда ассоциировалось у неё с безопасностью и домом. Она так благодарна ему за тишину, за понимание, за то, что он просто здесь, — что не может сдержать слёз. Горячие капли тут же заливают его пуловер, оставляя тёмные пятна. Гарри слышит её всхлипы и сразу, без колебаний, поглаживает её по спине: мягко, успокаивающе, как делал сотни раз до этого, когда мир был слишком жестоким и несправедливым по отношению к ним. — Всё будет хорошо, Гермиона, — тихо говорит он, чуть покачивая её, словно ребёнка. — Всё очень плохо, — сбивчиво шепчет она, не переставая плакать. Голос дрожит, слова путаются, но она всё равно говорит, потому что больше не может держать это в себе. — Это пройдёт, — уверенно отвечает он. — Я знаю, что тебе больно, но это пройдёт. Обещаю. Слова друга немного успокаивают, но внутри всё равно бушует ураган чувств. Гермиона глубоко вздыхает, пытаясь взять себя в руки, но эмоции оказываются сильнее. — Я всё ещё люблю его, Гарри, понимаешь? — она всхлипывает и продолжает. Её голос звучит отчаянно и потерянно. — Я должна ненавидеть его… Да, я злюсь, я в ярости, я не могу понять, как он мог столько времени молчать… Но, Годрик, я люблю его! Люблю, и это разрывает меня на части. Гарри на мгновение замирает, а потом сильнее прижимает её к себе. Он не пытается спорить, не говорит «забудь его» или «он того не стоит». Он просто держит её, давая понять, что рядом, что она не одна в этой буре. — Я понимаю, — тихо отвечает он. — Иногда любовь — это не только радость. Иногда это больно. Но это не значит, что она неправильная. Гермиона прижимается к нему ещё крепче, слёзы продолжают катиться по щекам, но теперь они уже не такие жгучие. В его объятиях она чувствует, как напряжение понемногу отпускает. Не полностью, не сразу, но достаточно, чтобы сделать первый глубокий вдох за долгое время. — Спасибо, — шепчет она спустя несколько минут, голос всё ещё хриплый от слёз, но уже более ровный. — Спасибо, что не осуждаешь. — Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось, — твёрдо говорит Гарри. Она кивает, вытирает слёзы рукавом и чуть отстраняется. В её глазах всё ещё боль, но к ней добавляется что‑то новое: проблеск надежды. Надежда на то, что, возможно, однажды она сможет разобраться в своих чувствах. Что сможет понять, как жить дальше с этой любовью, с этой болью, с этой правдой… Джинни возвращается с бутылкой огневиски и тремя стаканами. Её лицо серьёзное, но в глазах та самая решимость, с которой она обычно берётся за самые сложные дела. — Ну, что, — говорит она, ставя всё на небольшой столик у камина, — Время лечебной терапии. Гарри помогает Гермионе устроиться поудобнее на диване, подкладывает ей за спину подушку. Джинни разливает огневиски, намеренно наливая Гермионе чуть больше, чтобы та успокоилась. Они чокаются, и Гермиона делает глоток. Огневиски обжигает горло, разливается теплом по телу, но… Легче не становится. Боль не уходит, не растворяется в алкоголе, как она втайне надеялась. Обида, растерянность, любовь к Драко — всё остаётся на месте, просто чуть притупляется, отступает на второй план. После их посиделок она уходит в спальню и ложится спать прямо в одежде. Впервые за долгое время она может уснуть. Она не гоняет в голове одни и те же вопросы, не прокручивает снова и снова тот разговор с Драко, не пытается понять, как жить дальше. Она просто отпускает это. Сон приходит незаметно: не глубокий, не исцеляющий, но такой нужный сейчас. Ненадолго, всего на несколько часов, она выбирается из цепких лап боли и печали. Её дыхание выравнивается, лицо расслабляется, и на губах даже мелькает тень спокойной улыбки, будто во сне она на мгновение находит то, чего так не хватает наяву.

***

Драко сидит на жёсткой койке в камере предварительного заключения в Министерстве магии. Стены серые, холодные, будто высасывающие последние крохи тепла и надежды. Он смотрит в одну точку на противоположной стене: туда, где трещина, похожая на молнию, делит камень на две неравные части. Он предполагал, что его сразу же закроют в Азкабане даже без всяких судебных заседаний. Ведь он признал вину. Признал сразу, без колебаний, когда авроры пришли за ним. Не стал отрицать, не пытался переложить вину на кого‑то другого. Его адвокат Генри — молодой волшебник с ярко-голубыми глазами недавно навещал его. Доложил, что Грейнджер отказалась свидетельствовать против него. — Это большой плюс, мистер Малфой, — говорил он, нервно поправляя манжеты. — У обвинения теперь гораздо меньше оснований требовать максимального наказания. Возможно, удастся добиться условного или… хотя бы сокращённого срока. Драко тогда лишь усмехнулся про себя. Ему было плевать. Он не надеется, что ему скосят срок. Не надеется избежать наказания. Какая разница, сколько лет он проведёт за решёткой? Год, пять, десять… Время потеряло смысл. Он и так потерял всё: возможность доучиться в Хогвартсе, репутацию, а самое главное — он потерял её. И теперь ему было плевать, засунут его в Азкабан или отправят к дементорам. Пусть забирают всё — воспоминания, надежды, остатки души. Что угодно. Он проводит рукой по лицу, чувствуя, как усталость пропитывает каждую клетку тела. В голове снова и снова всплывают её слова: «Я ненавижу тебя». Они звучат, как приговор, который страшнее любого решения суда. Драко откидывается на жёсткую подушку и закрывает глаза. В темноте перед внутренним взором её улыбка. Та, что появлялась, когда она была счастлива. Та, что согревала его холодными вечерами в подземельях. Теперь этой улыбки не будет. Никогда. Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль физическая — ничто по сравнению с той, что разрывает грудь изнутри. Он хотел искупить вину. Хотел доказать, что изменился. Хотел дать ей то счастье, которого она заслуживала. А вместо этого дал только боль. «Может, так и надо, — думает он с горькой усмешкой. — Может, я должен заплатить за всё. Пусть заберут всё. Главное, чтобы она… чтобы она смогла жить дальше. Без меня, но со зрением». Драко на время следствия уговаривает адвоката отпустить его на свободу. Не ради «свободы» как таковой, нет. У него другая цель. Он хочет поехать в Китай, к целителю мистеру Лину. Адвокат долго колеблется, взвешивает риски, но в итоге добивается разрешения, но с жёсткими условиями. У Драко всего 12 часов, чтобы провернуть всё задуманное. Если он не вернётся в срок, его начнут искать, и тогда наказание будет самым строгим. Без компромиссов, без поблажек. Аппарировать между странами сложно: требуется больше концентрации, больше магических сил. Драко собирает всю волю в кулак, фокусируется на точке назначения, и вот он уже стоит на узкой мощеной дорожке, окружённой бамбуковой рощицей. Перед ним одноэтажный загородный дом в традиционном стиле: черепичная крыша, резные ставни, вокруг сад камней и журчащий ручей. В руках Драко держит кусок пергамента с иероглифами, который дал ему целитель. Линии ровные, чёткие, будто выжженные на бумаге. Он смотрит на них, вздыхает глубоко, почти судорожно, и стучит в дверь. В груди бьётся одна мысль: «Лин должен быть дома. Это последний шанс…» Дверь открывается почти сразу. На пороге стоит невысокий мужчина средних лет с проницательными тёмными глазами и спокойной, чуть усталой улыбкой. На нём простой серый халат с вышитыми узорами на рукавах. Он смотрит на Драко без удивления, будто ждал его. — Мистер Малфой, — произносит мистер Лин на безупречном английском с едва заметным акцентом. — Я знал, что вы придёте. Драко на мгновение теряет дар речи. Он ожидал вопросов, недоверия, проволочек, но не этого спокойного признания. — Вы… знали? — хрипло переспрашивает он. — Я вижу пути, которые люди выбирают, — мягко отвечает целитель. — И ваш путь ведёт сюда. Входите. У вас мало времени. Драко переступает порог, и дверь за ним тихо закрывается. В доме пахнет сухими травами, ладаном и чем‑то ещё едва уловимым, древним, будто само время оставило здесь свой след. Мистер Лин жестом приглашает его сесть на низкий диван у низкого столика, на котором стоит чашка с остывшим чаем и лежит раскрытая книга с пожелтевшими страницами. — Вы правы, у меня мало времени, — сразу говорит Драко, не теряя ни секунды. — Я должен успеть вернуться, иначе… — Иначе вас ждёт Азкабан, — кивает Лин. — Да, я знаю. Но сейчас не об этом. Вы пришли не из-за этого. Вы пришли из-за девушки, не так ли? Драко замирает. Его пальцы непроизвольно сжимают край стола. — Да, — признаёт он. — Я лишил её зрения год назад заклинанием. Случайно, но это не меняет сути. Я должен исправить это, но она… Её личное присутствие ведь не требуется? Я уверен, что вы сможете помочь и так. Мистер Лин медленно поднимается, подходит к полке с множеством маленьких шкатулок и выбирает одну: чёрную, лакированную, с серебряными иероглифами. Открывает её и достаёт тонкий стеклянный флакон с мерцающей жидкостью цвета лунного света. — То, что вы сделали… Я знаю, что это было не специально, — говорит он, разглядывая флакон. — Если бы она приехала сюда, я бы смог вернуть ей зрение быстрее, но раз её здесь нет, то… Есть другой вариант. Эти капли… Их нужно капать на зрачки на ночь, и магия начнёт действовать. Она не вернёт зрение мгновенно, но запустит процесс исцеления. Однако помните: истинная сила здесь не в зелье, а в вашей вере и её готовности принять помощь. Сердце Драко бьётся быстрее от предвкушения. Он уже протягивает руку к флакону с мерцающей жидкостью, но мистер Лин не позволяет. Мягко, но твёрдо отстраняет его ладонь. — Вы знаете, что за мои услуги нужно заплатить? — произносит целитель, и в его голосе нет угрозы. Лишь констатация факта. — Да, — кивает Драко, не задумываясь. — Сколько угодно, мистер Лин. Он начинает доставать кошелёк, но целитель слегка качает головой: — Деньги — не то, что меня интересует. Драко замирает и хмурится: — А что тогда? Мистер Лин смотрит на него пристально, будто видит насквозь каждую мысль, каждое чувство, каждый страх и надежду. — За этот пузырёк я хочу вашу силу, — спокойно говорит он. Драко молчит. В груди что‑то обрывается, но он не показывает этого. Хмурится сильнее, пытаясь осознать сказанное: — Простите? Целитель не отводит взгляда. Его голос звучит ровно, без эмоций: — Я вижу, что вы очень сильный и талантливый волшебник. Вижу, что вы действительно хотите помочь девушке. Но готовы ли вы заплатить такую цену? Я заберу вашу магическую силу — полностью, без остатка. А взамен обещаю вам, что зрение к девушке вернётся. Навсегда. В комнате повисает тишина. Слышно только тиканье старинных часов в углу: размеренное, безжалостное, отсчитывающее мгновения его решения. Драко чувствует, как холодный пот выступает на спине, а в горле пересыхает. «Лишиться магии… навсегда?» — мысль ударяет, как молния. Он представляет себе жизнь без неё: без взмаха палочки, без ощущения потока чар в кончиках пальцев, без возможности колдовать, творить, защищаться. Без магии он станет никем. Ведь он уверен, что без своей магии он никто. Перед глазами встаёт Гермиона. Её улыбка, её смех, который он так редко слышал, но который запомнил навсегда. Её голос, шепчущий его имя. И её слёзы, когда она сказала: «Я ненавижу тебя». Это его вина. Его ошибка. Драко медленно поднимает взгляд на мистера Лина. В груди всё сжимается, но где‑то глубоко внутри зарождается странная, почти безумная решимость. — Вы… серьёзно? — хрипло спрашивает он. — Вы действительно можете это сделать? Вы гарантируете, что она прозреет? — Гарантирую, — кивает целитель. — Как только зелье подействует, процесс исцеления начнётся. Через несколько дней или недель она увидит мир снова. Но ваша магия уйдёт от вас безвозвратно. Драко закрывает глаза. Он не сомневается. Нет. Он готов. Он открывает глаза. В них больше нет сомнений. — Я согласен, — говорит он твёрдо, почти шёпотом, но так, что каждое слово звучит как клятва. — Я готов отдать вам свою силу. За её зрение. Мистер Лин кивает, словно ждал именно этого ответа. — Хорошо, — произносит он. — Тогда давайте начнём. Подойдите ко не. Драко встаёт и делает шаг вперёд. Он не боится. Нет, страх есть — огромный, ледяной, но он тонет в чём‑то большем. В любви. В желании исправить ошибку. В надежде, что она когда‑нибудь сможет его простить. Целитель поднимает руку, произносит несколько слов на древнем языке: Драко не понимает их, но чувствует, как магия внутри него начинает пульсировать, будто пытаясь сопротивляться. Воздух вокруг сгущается, мерцает, наполняется энергией. — Подумайте ещё раз, — тихо говорит мистер Лин. — Это необратимо. — Я понимаю, — отвечает Драко. — Я уже решил. Целитель смотрит на него долго, внимательно, а затем улыбается впервые по‑настоящему, с уважением. — Вы мудрее, чем кажетесь, мистер Малфой. Он завершает заклинание. Когда мистер Лин протягивает ему флакон уже без колебаний, — Драко берёт его. Пальцы чуть дрожат, но хватка твёрдая. — Спасибо вам, — говорит он. — Как только зрение вернётся к девушке, ваша магия, мистер Малфой, покинет вас и станет принадлежать мне, где бы вы не находились. Драко кивает, прячет флакон во внутренний карман мантии и разворачивается к двери. В груди пустота, но в ней уже прорастает что‑то новое. Не магия. Что‑то сильнее… Драко возвращается в камеру и тяжело опускается на койку. Воздух в помещении кажется ещё более спертым, стены ещё более давящими. Он закрывает глаза на мгновение, пытаясь унять дрожь в руках, и машинально запускает руку под подушку. Пальцы нащупывают свёрнутый пергамент — письмо от Гермионы. То самое, которое он обещал не открывать, пока не закончатся экзамены. Но теперь он не может больше сдерживать это обещание. Дрожащими руками он разворачивает лист и замирает, вглядываясь в её почерк: аккуратный, чуть наклонённый вправо, такой знакомый и родной. Буквы плывут перед глазами, и он моргает, чтобы сфокусироваться. Медленно, почти благоговейно он начинает читать:

Дорогой Драко,

Я долго откладывала это письмо. Начинала десятки раз и комкала пергамент, бросала в огонь, рвала на мелкие кусочки. Но слова всё равно остаются со мной, жмут в груди, не дают покоя. И я поняла: если не напишу тебе сейчас, они разорвут меня изнутри.

Знаешь, когда я потеряла зрение, мир стал другим. Тише, темнее, но… в чём‑то честнее. Без картинок, без масок, без предубеждений. Я больше не видела твоего лица, но впервые по‑настоящему увидела тебя. Раньше я видела только мантию, фамильную гордость, высокомерный взгляд. Я не видела человека. А теперь вижу.

Ты помогаешь мне спускаться по лестницам, и делаешь это так естественно, будто это самое важное дело на свете. Ты читаешь мне вслух, и голос твой звучит так мягко, что я забываю, где заканчивается книга и начинается реальность. Ты находишь нужные книги в библиотеке, хотя я знаю, как ты ненавидишь эти пыльные полки.

И я поняла одну страшную вещь, Драко. Пока я видела я была слепа. Теперь, когда я не вижу — я вижу всё. Вижу, как ты задерживаешь дыхание, когда я спотыкаюсь. Вижу, как меняется твой голос, когда ты думаешь, что я расстроена. Я чувствую твою заботу, и я понимаю, что ты изменился. Или, может, ты всегда был таким, а я просто не хотела замечать.

Мне страшно, Драко. Страшно оттого, что я могла потерять тебя, даже не узнав. Страшно, что мир так долго заставлял нас быть врагами. Страшно, что я могу никогда не увидеть твоего лица. Но ещё я чувствую что‑то новое. Что‑то, чего не было раньше.

Я люблю тебя.

Эти слова даются мне тяжело. Я привыкла бороться, доказывать, побеждать. Я никогда не умела просто чувствовать. Но сейчас я не могу отрицать: ты стал частью моего мира. Моей опорой. Моим светом. Даже когда вокруг темнота.

И я верю, что однажды я снова увижу свет. Но первое, что я хочу увидеть, — это твои глаза. Хочу посмотреть в них и сказать всё это вслух. Хочу увидеть твою улыбку. Хочу запомнить каждую черту твоего лица.

Я хочу просыпаться и знать, что ты рядом. Хочу спорить с тобой о книгах, смеяться над твоими неуклюжими шутками, чувствовать, как ты берёшь меня за руку, когда мне грустно.

Пожалуйста, будь рядом. Даже если я не вижу тебя, я чувствую. И этого достаточно.

С любовью, Гермиона.

Драко перечитывает последние строки снова и снова, будто не может поверить своим глазам. Каждое слово отдаётся в груди острой, тягучей болью. Он проводит пальцем по строчкам, словно пытаясь ощутить тепло её руки. Эти слова эхом отдаются в голове. Он вспоминает, как она говорила ему в лицо: «Я ненавижу тебя». И теперь — это письмо, написанное до того, как правда всплыла наружу. До того, как всё разрушилось. В горле встаёт ком. Он сжимает пергамент в руке, но тут же осторожно разглаживает его, боясь повредить. Драко аккуратно складывает письмо, прячет его обратно под подушку. Потом встаёт и подходит к окну с решетками. Он глубоко вздыхает, выпрямляется. В груди всё ещё больно, но теперь к боли примешивается что‑то ещё. Тихая, упрямая надежда. Он отворачивается от окна, садится на койку и закрывает глаза. Перед внутренним взором — её улыбка, её голос, её слова в письме: «Я люблю тебя». И он цепляется за них, как за якорь. За них и за свою жертву. Потому что если любовь требует такой цены — он готов её заплатить…