Часть 36

Гермиона успешно справляется со всеми экзаменами. Она получает высокие баллы, и прекрасно осознаёт, что преподаватели сделали ей поблажку: давали больше времени, формулировали вопросы чуть яснее, а некоторые практические задания и вовсе заменили устными ответами. И, конечно, сыграла роль ситуация с Малфоем — все в Хогвартсе знали о случившемся, и многие смотрели на неё с сочувствием, которое она ненавидела. Но сейчас это было не главное. Она окончила Хогвартс, но что дальше? Вместо триумфа и облегчения в голове крутились вопросы. У неё не было никаких планов. Не было идей, куда и в каком направлении двигаться. Раньше всё казалось таким ясным: учёба, карьера, изменения к лучшему. Она мечтала работать в Министерстве консультантом-теоретиком. Участвовать в анализе и разработке регламентов. Но теперь… Что, если её не возьмут? Что, если не только её зрение, но и её нежелание сотрудничать с аврорами по делу Малфоя станет преградой? Она отказалась давать показания, отказалась свидетельствовать против Пожирателя, и это не осталось незамеченным. В Министерстве уже шептались о «странной лояльности к Пожирателю, который сделал её инвалидом». Гермиона отступает в сторону, отходит от шумной компании гриффиндорцев, прислоняется к каменной стене замка. Солнце светит ярко, но она не видит его: только ощущает тепло на коже. Касается пальцами браслета на руке, ощущая его тяжесть на запястье. Мысли буквально не дают ей покоя, как бы она не старалась абстрагироваться. Гарри подходит к ней и встаёт рядом. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он. Гермиона кивает и говорит: — Да. Просто… Я не знаю, что делать дальше. Куда идти работать… — У тебя же куча вариантов, — уверенно отвечает он. — Ты лучшая ученица нашего поколения. Тебя возьмут куда угодно. — А если нет? — она поворачивается к нему, и в её голосе звучит отчаяние. — Что, если из‑за зрения меня не возьмут? Или… из‑за ситуации с Малфоем? Гарри молчит мгновение, потом берёт её за руку. — Знаешь, я должен поговорить с тобой… Это очень важно, — он отводит её в сторону, подальше от любопытных глаз и весёлых возгласов выпускников. Оглядывается, убеждаясь, что рядом никого нет, и достаёт из кармана флакон с мерцающей жидкостью. Крепче сжимает его в ладони, будто боится, что разобьёт. — Обещай, что выслушаешь меня до конца. — Конечно, — тут же кивает Гермиона, не понимая, почему друг так медлит. — Гарри, что случилось? — Я был у Малфоя… — Что?! — тут же удивляется Гермиона. Её голос дрожит, лицо бледнеет. Она делает шаг назад, но Гарри не отпускает её руку. — Гермиона, ты обещала выслушать, — вздыхает Поттер, и в его глазах читается мольба. — Пожалуйста. Она глубоко вздыхает, закрывает глаза на мгновение, но потом кивает: — Прости. Да, продолжай… Гарри набирает в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — Его адвокат связался со мной. Сказал, что Малфой хочет видеть меня. Сначала я отказался. Но адвокат снова и снова слал мне письма с призывом прийти. Писал, что это важно. Что это касается… тебя. Гермиона замирает. Её пальцы непроизвольно сжимаются. — Вчера я был у него. И… в общем, он нашёл способ вернуть тебе зрение. Гермиона меняется в лице. Она качает головой, губы дрожат. — Гарри… — Дослушай, — твёрдо говорит он. — Он был у китайского целителя. Тот дал ему это зелье, или что‑то вроде капель. В общем, он гарантировал, что зрение к тебе вернётся, если капать его каждый день перед сном. Он вручает Гермионе флакон. Она растерянно сжимает его: холодный, гладкий, с мерцающей внутри жидкостью цвета лунного света. — Я не стану ничего капать, Гарри, — шепчет она, и голос звучит глухо, почти безжизненно. — Во-первых, это глупости. Во-вторых, я не приму от него помощь после всего, что было. — Но… ты должна попробовать, Гермиона, — настаивает Гарри. — Ты же хочешь видеть? Хочешь вернуться к нормальной жизни? Это шанс. Единственный шанс, может быть. — Что он ещё сказал тебе? — щурится гриффиндорка. — Ничего. Сказал, чтобы я убедил тебя принять это зелье и что успех в том числе зависит от твоей готовности принять помощь. — Он сказал тебе, что отдал за это зелье? — голос Гермионы дрожит, в нём звучит не просто любопытство, а почти страх перед ответом. Гарри пожимает плечами: — Нет. Только упомянул, что лично посетил того целителя. — Гарри, — Гермиона делает шаг вперёд, её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, — В тот раз целитель сказал, что мистер Лин берёт дорого. И он имел в виду вовсе не деньги. Что именно он отдал за это зелье? — Я правда не знаю, — честно отвечает Поттер, и в его голосе слышится искренняя растерянность. — Он просто сказал убедить тебя попробовать. И гарантировал, что результат будет. Больше я ничего не знаю, честно. Гермиона отворачивается, делает несколько неровных шагов вдоль каменной стены замка. Она проводит рукой по шершавой поверхности, будто ищет опору в самом камне. Мысли вихрем крутятся в голове. Одна хуже другой. Гарри молчит, глядя на подругу. Он видит, как она борется сама с собой. — Может… может, стоит сначала попробовать зелье? — неуверенно предлагает он. — Посмотреть, сработает ли оно. Если это единственный шанс, Гермиона, то тебе стоит им воспользоваться. Гермиона сжимает флакон крепче. На её лице отражается борьба: гордость и обида против желания снова видеть мир, против любви, которую она так долго пытается заглушить. Наконец она поднимает голову и твёрдо говорит: — Хорошо. Я попробую. Гарри улыбается впервые за долгое время искренне, облегчённо. — Спасибо, — говорит он, обнимая её. *** Сегодня последняя ночь в Хогвартсе. Завтра начнётся совсем другая жизнь, неопределённая, пугающая, полная вопросов без ответов. Гермиона не может усидеть на месте. Она долго бродит по знакомым коридорам замка, мимо портретов, которые кивают ей вслед, мимо доспехов, отбрасывающих тусклые блики в свете факелов, мимо лестниц, столько раз поднимавших и опускавших её за эти годы. Она идёт, не выбирая пути, пока ноги сами не приводят её в один из заброшенных классов на третьем этаже. Когда‑то он был просто пыльным помещением с разбитыми партами, но они с Драко превратили его в своё убежище. Здесь они впервые заговорили по‑настоящему, здесь она впервые почувствовала, что он не враг. Здесь она тонула в удовольствие, разделяя его с ним… Гермиона замирает на пороге. Воздух здесь кажется другим: гуще, теплее, будто пропитан воспоминаниями. Она задерживает дыхание и ощущает, как грудь сдавливает. Здесь даже, кажется, пахнет его парфюмом… Она делает шаг внутрь, проводит рукой по краю парты. Слёзы подступают неожиданно. Она не планировала плакать, но они сами стекают по щекам, горячие, тяжёлые. Гермиона быстро смахивает их тыльной стороной ладони, злясь на себя за слабость. Но боль не уходит: она копилась неделями, и сейчас прорывается наружу. Она ложится на кровать, подтягивая ноги к груди, сворачиваясь клубочком, как делала в детстве, когда было страшно. Лежит так долго, неподвижно, слушая, как где‑то далеко бьют часы, отсчитывая последние минуты её школьной жизни. В кармане мантии тихо звенит флакон. Гермиона нащупывает его, вынимает. Мерцающая жидкость внутри переливается даже в полутьме. Она смотрит на него долго, будто ждёт знака. Но видит лишь очертания. «Хуже не будет», — думает она. И капает по одной капле в каждый глаз. Сразу же приходит жгучая боль: резкая, пронзительная, будто кто‑то провёл раскалённой иглой по роговице. Глаза разъедает, они слезятся, а в памяти вспышками проносятся события того вечера: коридор, поворот, вспышка заклинания, летящего в неё, ослепляющая вспышка, тишина и темнота. Она сжимает веки, стискивает зубы, пережидая приступ. Боль длится несколько долгих, бесконечных секунд, а потом вдруг исчезает так же внезапно, как появилась. Остаётся лишь лёгкое покалывание и странное ощущение, будто что‑то внутри глаз меняется, перестраивается, пробуждается. Гермиона медленно открывает глаза. Сначала она не видит совсем ничего, но постепенно под действием браслета появляются очертания. Она различает окно, раму, силуэты деревьев за стеклом. Видит край стола, ножку стула… Ей придётся поверить в действие зелья. Придётся принять помощь, потому что всё о чем она мечтает — это вернутся к прежней жизни. А ещё… Увидеть его. *** Гермиона вместе с Джинни снимает небольшую квартиру в Лондоне: уютную, светлую, недалеко от Министерства. Джинни планирует связать своё будущее с квиддичем: её уже пригласили на просмотр в одну из команд, и она не собирается надолго задерживаться в Лондоне. Но подруга твёрдо обещает побыть с Гермионой первое время пока к ней не вернётся зрение. Первые дни после переезда Гермиона почти не выходит из дома. Она осторожно изучает новое пространство: ощупывает стены, запоминает расположение мебели, учится ориентироваться в комнатах. Джинни терпеливо помогает ей, сопровождает на прогулки, рассказывает, что видит вокруг. Гермиона использует зелье каждую ночь. После третьего применения она замечает первые изменения: очертания предметов становятся чётче, она различает цвета: тусклые, размытые, но всё же цвета. После двух недель использования она видит, как человек с очень плохим зрением: может различить силуэт человека в комнате, прочитать крупные буквы на вывеске, увидеть контуры деревьев за окном. Полное возвращение зрения происходит на 21‑й день использования зелья. В тот вечер Гермиона, как обычно, закапывает глаза на ночь. Боль и жжение приходят сразу: знакомые, почти привычные. Но в этот раз она готова поклясться, что чувствует боль… не свою. Будто кто‑то другой испытывает эту агонию, а она лишь улавливает отголоски. «Драко», — проносится в голове. Но она тут же отбрасывает эту мысль. Это невозможно. Она не может чувствовать его боль на расстоянии. Наутро она просыпается и не сразу понимает, что происходит. Сначала думает, что это сон: яркий, реалистичный, но всё равно сон. Но потом взгляд фокусируется, и она видит собственные руки: тонкие, с заметными венами на запястьях; постельное бельё в мелкий цветочек — нежно‑розовый узор на белом фоне; солнце, что прорывается в комнату сквозь занавески, рисуя на полу золотые полосы. Она вскакивает с постели, дрожащими руками снимает с запястья браслет. Она ждёт, что ощущение чёткости исчезнет, что мир снова расплывётся перед глазами… Но нет. Оно остаётся с ней. Она видит. Видит себя. Видит всё! От радости перехватывает дыхание. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот‑вот выскочит из груди. Слёзы наворачиваются на глаза. Это слёзы счастья, облегчения, благодарности. Не раздумывая, она выскакивает из комнаты и бежит в соседнюю, где спит Джинни. Распахивает дверь без стука и тут же будит подругу возбуждённым от радости голосом: — Вставай, Джинни, пожалуйста! Я вижу, Джинни! Я вижу! Джинни резко садится в постели, сонно моргает, потом вглядывается в лицо Гермионы и всё понимает. На её губах расцветает широкая улыбка. Она вскакивает, бросается к подруге и крепко обнимает её. — Ты видишь? Правда видишь? — переспрашивает она, отстраняясь и вглядываясь в её глаза. — Да! — Гермиона смеётся, и слёзы катятся по её щекам. — Я вижу тебя, вижу комнату, вижу солнце за окном! Всё такое яркое… и такое… настоящее! Джинни хохочет, кружит её по комнате, потом вдруг останавливается и крепко обнимает её. — Я так рада за тебя, — говорит Джинни. — Я знала, что рано или поздно зрение вернётся к тебе. Ну, какие планы? — Я хочу вернуть память родителям, — говорит Гермиона, и улыбка спадает с её лица. Взгляд становится серьёзным, почти отрешённым. — Я поеду к ним сегодня же, чтобы успеть к суду. — Ты всё‑таки решила идти? — удивляется Джинни, внимательно смотря на подругу. В её глазах читается тревога. — Может, не стоит? Ты только‑только начала привыкать к новой жизни… Вдруг это будет слишком тяжело? Гермиона медленно подходит к окну, смотрит на оживлённую улицу внизу. Люди спешат по делам, дети гоняют голубей, разносчик газет выкрикивает заголовки: всё такое яркое, чёткое, живое. Она до сих пор ловит себя на том, что невольно задерживает взгляд на каждой детали: на узоре кирпичной кладки, на бликах солнца в витринах, на выражениях лиц прохожих. Спустя минуту она поворачивается к Джинни: — Присяжные должны учитывать, что зрение вернулось ко мне благодаря Драко. Возможно… это поможет уменьшить срок заключения… Джинни кивает, обдумывая слова подруги. Она подходит ближе, берёт Гермиону за руку. — Но ты уверена, что… выдержишь? Увидеть его там, в зале суда. Услышать обвинения. Возможно, столкнуться с теми, кто считает, что он заслуживает самого строгого наказания. Это будет непросто. Гермиона закусывает губу, на мгновение опускает взгляд. Пальцы невольно сжимают край подоконника. — Я не знаю, — признаётся она тихо. — Правда не знаю. Но я должна. Она делает глубокий вдох, расправляет плечи. В глазах появляется решимость, та самая, которую Джинни так хорошо знает: упрямая, несгибаемая гриффиндорская воля. — Хорошо. В любом случае я пойду с тобой, — заявляет Уизли. — Джинни, это необязательно, — качает головой Гермиона. — Обязательно, — настаивает она. — Блейз и Тео будут там, а я сомневалась стоит ли идти, но раз ты пойдёшь, то и я тоже. — Ладно, — соглашается Гермиона. — Но сначала я навещу своих родителей. *** Гермиона стоит у ворот небольшого коттеджа в пригороде Перта, сжимая в руке палочку. Солнце заливает всё вокруг золотистым светом, в воздухе пахнет эвкалиптом и свежестью после недавнего дождя. Грейнджер глубоко вздыхает, пытаясь унять дрожь в пальцах. Она столько раз представляла этот момент, и каждый раз отступала. Боялась. А вдруг родители не простят? Вдруг возненавидят её за то, что она стёрла их воспоминания? Вдруг они решат, что лучше бы всё осталось как есть? Но ведь она просто защищала их. А теперь они заслуживают правды. Они заслуживают вспомнить свою жизнь, свою дочь. Она поднимает руку и стучит в дверь. Через пару секунд слышится поворот ручки и дверь открывается. На пороге стоят её родители: такие родные, такие знакомые и в то же время чужие. Они смотрят на неё с вежливым любопытством, без узнавания. — Здравствуйте, — говорит мама, улыбаясь дежурной улыбкой. — Чем могу помочь? У Гермионы перехватывает дыхание. Она смотрит в глаза матери: те же самые карие глаза, что и у неё, и понимает, что больше не может медлить. — Мама, — шепчет она. — Папа… это я. Гермиона. Отец хмурится, будто пытается вспомнить. Но в глазах пустота. — Простите, юная леди, — мягко говорит он. — Но, кажется, вы ошиблись домом. Гермиона взмахивает палочкой и произносит заклинание. Сначала ничего не происходит, но потом мама вздрагивает. Её глаза расширяются. Она смотрит на Гермиону, и в них вспыхивает узнавание. — Гермиона… — шепчет она, и голос дрожит. — Моя девочка… Отец делает шаг вперёд, касается её плеча. В его глазах тоже появляется свет: свет памяти, любви, узнавания. — Дочка, — хрипло говорит он. — Ты вернулась… И тогда Гермиона не выдерживает. Она бросается к ним, обнимает обоих, уткнувшись лицом в плечо матери. Слёзы облегчения льются потоком. — Простите меня, — шепчет она снова и снова. — Простите, что забрала у вас столько лет. Простите… Я должна была… Это было ради вашей безопасности. — Тише, милая, тише, — мама гладит её по волосам, как в детстве. — Мы здесь. Мы любим тебя и не виним тебя. Отец обнимает их обеих, прижимая к себе. — Ты наша дочь, — говорит он твёрдо. — И ничто этого не изменит. Ни годы, ни расстояния. Гермиона поднимает голову, смотрит на родителей. Теперь уже по‑настоящему смотрит, видит их лица, их глаза, их любовь. И впервые за долгое время чувствует: она дома. — Я так скучала, — шепчет она. — Мы тоже, — отвечают они хором. И в этот момент всё становится на свои места. Гермиона проводит с родителями в Австралии два дня. Таких тёплых, таких живых, что ей кажется, будто все прошедшие годы разлуки были просто дурным сном. Они завтракают на террасе, окружённой эвкалиптами. Мама заваривает чай именно так, как Гермиона любила в детстве: с двумя кусочками сахара и капелькой молока. Они разговаривают без остановки: мама расспрашивает о школе, о друзьях, о том, как Гермиона жила всё это время. Гермиона рассказывает сначала осторожно, потом всё откровеннее: о Хогвартсе, о битвах, о страхе, о дружбе, о любви, о боли, о потере зрения, о надежде. — Ты такая сильная, — шепчет мама, сжимая её руку. — Я так горжусь тобой, моя девочка. Гермиона долго смотрит на папу. Он изменился за эти годы: появились новые морщинки у глаз, седина в волосах. Но улыбка та же самая, тёплая, ободряющая. Он слушает её рассказ, не перебивая, кивает, иногда задаёт уточняющие вопросы. И в его взгляде столько любви, столько гордости, что у Гермионы перехватывает дыхание. Вечером они гуляют вдоль побережья. Волны мягко накатывают на песок, в небе загораются первые звёзды. Папа идёт с одной стороны от Гермионы, мама с другой. Они держатся за руки, как в детстве. — Помнишь, как мы приезжали сюда на каникулы, когда ты была маленькой? — спрашивает папа. — Ты собирала ракушки и говорила, что построишь из них замок для морских фей. Гермиона смеётся: — А ты помогал мне, хотя наверняка считал это глупой затеей. — Вовсе нет, — серьёзно отвечает он. — Я считал, что это прекрасная идея. И что у моей дочери самое богатое воображение на свете. Они садятся на песок, смотрят на небо и просто молчат. Но это не неловкое молчание, а то редкое, драгоценное, когда слова не нужны. Ночью Гермиона не может уснуть. Она выходит на террасу и смотрит на звёзды: такие яркие в австралийском небе. В груди растёт чувство, которое она долго пыталась подавить: она не хочет уезжать. Совсем. Ей хочется остаться здесь, рядом с родителями, слушать мамин смех, обсуждать с папой книги, завтракать на террасе каждое утро, гулять по пляжу каждый вечер. Но она должна. Утром за завтраком она сообщает родителям о своём решении. — Я должна вернуться в Лондон, — говорит она тихо. — Есть дело, которое я не могу оставить. Мама берёт её за руку: — Мы понимаем, милая. Но обещай, что будешь писать. И что приедешь к нам, как только сможешь. Гермиона кивает, чувствуя, как к горлу подступает комок: — Обещаю. И… спасибо. За то, что вы есть. — Мы всегда будем любить тебя, — говорит мама. — Что бы ни случилось. — Куда бы ты ни отправилась, — подхватывает папа, — Помни, что ты всегда можешь вернуться домой. Перед отъездом они фотографируются втроём впервые за много лет. Гермиона оказывается между родителями: мама слева, папа справа. Она чувствует тепло их плеч, запах маминых духов и папину руку, осторожно обнимающую её. На заднем плане океан. Бескрайний, спокойный, вечный. Волны мягко накатывают на берег, будто шепчут: «Всё будет хорошо». Небо ярко‑голубое, без единого облачка. Птицы кружат над водой и громко кричат. Гермиона чувствует, как к горлу подступает комок. Слёзы наворачиваются на глаза, но она не хочет их сдерживать. Это слёзы счастья, смешанного с болью предстоящей разлуки. Она не может отпустить это мгновение. Ей хочется, чтобы время остановилось прямо здесь: на этом берегу, между двумя самыми дорогими людьми на свете. Чтобы этот день длился вечно. Чтобы она могла стоять вот так, прижавшись к родителям, и знать, что всё хорошо, что они вместе, что она больше не одна…