Часть 37

Драко сидит на узкой койке, сгорбившись, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони почти до крови. Боль выворачивает его наизнанку. Не физическая, а какая‑то глубинная, всепроникающая. Он не мог представить, что лишение магии имеет такие последствия. Он чувствует себя чёртовым наркоманом, который умирает без дозы. Медленно, мучительно, день за днём. Внутри будто образовалась зияющая пустота, вакуум, который сосёт, тянет, вытягивает последние силы. Каждое утро он просыпается с ощущением, будто его пропустили через мясорубку. Дышать тяжело. Мысли вязнут, как в патоке. Даже просто встать с кровати требует усилий, сравнимых с поднятием тяжестей. Это не осталось незамеченным. Его адвокат стоит у решётки и внимательно смотрит на него. Слишком внимательно, с пониманием, от которого становится ещё хуже. — Я только что общался с Поттером, — начинает Генри, прислоняясь плечом к прутьям клетки. — Он рассказал мне кое-что важное. Драко поднимает голову: лицо бледное, под глазами тёмные круги, губы потрескались. Он пытается изобразить безразличие, но внутри всё замирает. — Зелье, которое ты передал ему, подействовало на девушке, — продолжает Генри. — Она… снова видит. Драко меняется в лице. Он резко приподнимается на подушке, хватается за край матраса, чтобы не упасть. В глазах появляется смесь неверия, надежды и чего‑то ещё, почти болезненного. — Ты серьёзно? — хрипло переспрашивает он. Голос звучит так, будто он не говорил неделю. — Да, — кивает Генри. — А теперь объяснишь, что конкретно ты сделал, чтобы получить это зелье? — Какая тебе разница? — фыркает Малфой, пытаясь вернуть привычную колючесть. Но голос подводит: дрожит, срывается. — Главное, что это помогло, — добавляет он тише. — Разница в том, что я знаю, что обычно просят такие целители, — говорит Генри, не сводя с него взгляда. — Судя по тому, как тебе хуево, ты отдал свою магическую силу. Не так ли? Драко отворачивается к стене. Молчит долго. Плечи подрагивают то ли от холода, то ли от чего‑то другого. — И какого хрена ты пристал? — наконец бросает Малфой, закатывая глаза. Но в этом жесте нет прежней дерзости, только усталость и боль. — Потому что я хочу помочь, — твёрдо отвечает Генри. — Ты молодой, у тебя вся жизнь впереди. А ты хочешь провести её в Азкабане? Драко резко поворачивается. В глазах вспыхивает злость, но это скорее отчаяние, прикрытое злостью. — А что мне остаётся? — шепчет он. — У меня больше нет магии. Я никто. Просто пустой сосуд. Кому я такой нужен? — Звучит жалко для такого саркастичного придурка, как ты, — говорит Генри. — Поттер передал, что та девушка хочет прийти на суд завтра. Возможно, она даст показания в твою пользу? Драко замирает. В груди что‑то ёкает, но он тут же давит это чувство. — Она не станет после всего, что было, — хрипло говорит он. — Она… ненавидит меня. — Ненавидела, — поправляет Генри. — Но теперь ведь может пересмотреть своё мнение. Ты сделал для неё то, чего не смог бы сделать никто другой. Ты пожертвовал всем. Драко закрывает глаза. Перед внутренним взором появляется её лицо. То, каким он его запомнил: упрямое, умное, с этими непослушными прядями, вечно выбивающимися из причёски. Он почти чувствует их шёлковую текстуру. И глаза. Слепые глаза, в которых он видел не презрение, не ненависть, не страх, а что‑то другое. Что‑то тёплое, почти доверительное. Он с силой сжимает край матраса, пытаясь отогнать наваждение. Дыхание сбивается то ли от боли, то ли от нахлынувших чувств. — Она не знает об этом, — хрипло произносит он. — Я не говорил Поттеру, что лишился магии. Не хочу, чтобы она жалела меня. Не хочу быть для неё жертвой. Генри молчит несколько секунд, потом тихо отвечает: — Значит, скажу я. Драко резко открывает глаза и смотрит на адвоката: в его взгляде смесь вызова и отчаяния. — Зачем? — шепчет он. — Пусть думает, что я просто заплатил деньгами. Что это была сделка. Так будет проще. — Проще для кого? — мягко спрашивает Генри. — Для тебя? Или для неё? Драко отворачивается к стене. Боль внутри становится почти невыносимой. Он чувствует себя опустошённым, выпотрошенным. Будто из него вытащили не просто магию, а саму суть, ту часть, что давала ему силы держаться, считать себя кем‑то. — Ты не должен гнить в Азкабане, — продолжает Генри, и в его голосе звучит непривычная теплота. — Ты сделал выбор. Пожертвовал всем ради другого человека. Это не поступок преступника. Это поступок человека, который изменился. Искупил свою вину. Драко молчит, обдумывая его слова. — Она заслуживает правды, — настаивает Генри. — И ты заслуживаешь шанса. Но не для восстановления фамилии. Для себя. Чтобы начать жить по‑настоящему. Без груза прошлого. Драко глубоко вздыхает. Боль всё ещё терзает его изнутри, но теперь к ней примешивается что‑то ещё: слабый, едва уловимый огонёк надежды. Он кивает едва заметно, почти незаметно. Просто, чтобы Генри отстал от него. В груди что‑то сжимается, но теперь это не только боль. Это ожидание. Страх. Надежда. Когда Генри уходит, он снова закрывает глаза, позволяя боли снова поглотить себя.

***

Гермиона нервничает. Она вытирает взмокшие ладони о свои брюки: ткань едва заметно мнётся под дрожащими пальцами. Сердце бешено стучит в груди, отдаваясь гулким эхом в ушах, дыхание сбивается, а в горле стоит ком, который она никак не может проглотить. Рядом с ней Гарри и Джинни. Гарри кладёт руку ей на плечо, что‑то говорит, но слова доходят до неё будто сквозь толщу воды. Джинни сжимает её ладонь, смотрит с тревогой, но Гермиона не может сосредоточиться даже на лицах друзей. Чуть поодаль стоят Блейз и Тео: они тоже волнуются. Видно, как Блейз нервно поправляет манжету рубашки, а Тео то и дело бросает взгляды в сторону входа, будто надеется, что всё как‑то разрешится само собой. Гермиона слышит обрывки разговоров журналистов: — Слышали, что Нарциссу Малфой даже не пустили на заседание? Она узнает обо всём только через газеты! — Представляю её реакцию! Муж уже в Азкабане, а теперь и сын отправится туда, а ему ведь могут дать пожизненное… Эти слова ударяют по ней, словно удар под дых. Пожизненное? Серьёзно? Она не готова к такому. Мысль о том, что Драко может провести всю оставшуюся жизнь в Азкабане, парализует её. Сможет ли она смириться с этим? Сможет ли позволить им сломать его? И заслуживает ли он этого? Определённо нет. Да, она была зла на него за то, что он скрывал правду. За то, что не сказал ей, что лишил её зрения. Но это не значит, что она желала ему вечного заточения в ледяной тюрьме, где дементоры высасывают из людей последние крупицы надежды. Когда заседание начинается и всех начинают запускать в зал, Гермиона почти не слышит слов друзей. Она словно оказывается в пузыре: мир вокруг теряет чёткость, звуки приглушаются, а собственные шаги отдаются в голове гулким стуком. Она шагает на негнущихся ногах к свободным местам, ощущая, что вот‑вот потеряет сознание. Ладони снова потеют, в висках пульсирует. Она ловит на себе взгляды: десятки жадных и любопытных глаз — все устремлены на неё. Жалостливые, любопытные, оценивающие. Кто‑то шепчется, кто‑то откровенно разглядывает, будто она часть спектакля. Но вскоре все взгляды разом устремляются к центру зала. Ржавая клетка. Она медленно поднимается прямо из‑под пола: металлическая, холодная, зловещая. В ней, ссутулившись, сидит Драко. Его лицо бледнее обычного, под глазами тёмные круги, волосы растрёпаны. Он не смотрит по сторонам: просто сидит, уставившись в пол, сгорбившись, будто тяжесть всего мира легла ему на плечи. Сердце Гермионы пропускает удар. Воздух будто вытягивает из лёгких. Она цепляется за спинку стула перед ней, чтобы не упасть. Гермиона не так себе представляла это. Не так должна была пройти их «первая» встреча — та, в которой она видит его по‑настоящему. Но она проходит здесь, в зале суда, под сотнями любопытных взглядов. А он в клетке, как зверь. Она задерживает дыхание, когда судья требует, чтобы Драко поднялся на ноги. — Подсудимый, встаньте, — звучит сухой, бесстрастный голос судьи. Драко едва заставляет себя подняться. Хватается за прутья клетки: пальцы белеют от напряжения. Он выглядит измождённым. Не таким худым, каким она помнила его до потери зрения, но измотанным, будто ловит Круцио по десять раз на дню. Под глазами тёмные круги, кожа бледная, почти прозрачная. — Что с ним? — тихо спрашивает шокированная Джинни, наклоняясь к Гермионе. Но Гермиона задаёт себе тот же вопрос. Её мир теряет чёткость. Дыхание перехватывает, в груди что‑то сжимается так сильно, что больно. Серые глаза Драко: холодные, как грозовые тучи, устремляются к ней. И в них не удивление, не любопытство, не вызов. В них тоска. Глубокая, бездонная, почти осязаемая. Она ощущает, как не может вздохнуть. Воздух будто сгущается, становится тяжёлым, колючим. Она не может оторвать взгляда от него, оглядывает каждый сантиметр его лица в попытке запомнить: линию подбородка, едва заметный шрам над бровью, которого она не видела прежде, сухие потрескавшиеся губы, усталый взгляд. Но всё ещё гордый, всё ещё живой. В памяти вспыхивают обрывки: его руки на талии, губы на шее, ласкающие её, доводящие до сумасшествия. Ей нечем дышать. Она крепче сжимает стул перед собой, чувствуя себя уязвимой. Ей жаль. Ей бесконечно жаль. Слеза скатывается по её щеке: горячая, неожиданная. Гермиона не замечает её, не стирает. Она просто смотрит на него, и в груди что‑то трескается, ломается, освобождая место для чего‑то нового: острого, болезненного, настоящего. Джинни сжимает её руку. Но Гермиона не хочет защиты. Она хочет понять. Понять, как теперь ей жить. Драко на мгновение задерживает на ней взгляд, потом отворачивается. Его пальцы всё ещё сжимают прутья клетки. Он стоит прямо насколько может, насколько позволяет боль, и смотрит на судью, в то время как Гермиона ни слова не разбирает. Гермиона холодеет, когда первым на свидетельское место выходит Рон. Она слышит его голос: жёсткий, полный неприкрытой ненависти, и каждое слово ударяет её, как пощёчина. — Малфой заслуживает самой высшей меры наказания, — твёрдо говорит Рон, глядя прямо на судью. — Он был Пожирателем смерти. Он служил Тёмному Лорду. Он никогда не раскаивался по‑настоящему. И теперь пытается изобразить из себя жертву, но я знаю, что он опасен. Иначе бы не стал стрелять в Гермиону таким жестоким заклинанием. Он заслуживает Азкабана. Пожизненно. Гермиона чувствует, как кровь отступает от лица, пальцы немеют. Некоторые присяжные согласно кивают, явно наслаждаясь тем, что видят: падение некогда высокомерного Малфоя. Один из них даже усмехается, будто смотрит увлекательный спектакль. Заседание продолжается. Судья зачитывает материалы дела, звучат новые обвинения. Гермиона почти не слышит их: в ушах гудит кровь, а перед глазами только одно: Драко в клетке, бледный, измождённый, с глазами, похожими на грозовые тучи. — Мисс Грейнджер, вам есть что сказать? — голос судьи разрезает гул зала, и все взгляды снова устремляются к ней. Она замирает. В груди всё сжимается, дыхание перехватывает. Но она ловит его взгляд: серые глаза, полные тоски и печали. И это даёт ей силы. — Я… — голос хрипит, срывается, но она заставляет себя собраться. — Мне нечего добавить к материалам дела, Ваша честь, но я прошу учитывать одну важную вещь… Мистер Малфой помог вернуть мне зрение. Зал замирает на мгновение, а потом разом ахает. Журналисты тут же бросаются вперёд, вспышки камер ослепляют Гермиону, она на секунду теряет концентрацию, моргает, пытаясь сфокусироваться. — Мисс Грейнджер, вы говорите о браслете, который мистер Малфой изготовил для вас, чтобы вы могли видеть очертания предметов? — уточняет судья. — Нет, ваша честь, — качает головой Гермиона, стараясь говорить твёрдо, несмотря на дрожь в коленях. — Я говорю про зелье, которое… Которое он передал мне через Гарри Поттера. Теперь я снова вижу. Моё зрение полностью восстановлено. В зале начинается гул. Кто‑то перешёптывается, кто‑то недоверчиво качает головой, журналисты лихорадочно строчат в блокнотах, щёлкают фотоаппараты. — Ваша честь, позвольте добавить, — вдруг вмешивается адвокат Генри, вставая с места. Его голос звучит спокойно, но весомо, перекрывая шум. — Мистер Малфой не просто помог вернуть мисс Грейнджер зрение. Он… отдал свои магические силы взамен на получение волшебного зелья. Думаю, это также стоит учитывать при рассмотрении срока наказания. Зал буквально взрывается. Кто‑то ахает, кто‑то вскакивает с места. Присяжные переглядываются, судья хмурится, журналисты начинают метаться, пытаясь поймать реакцию всех присутствующих. Гермиона распахивает глаза шире, не веря своим ушам. Она переводит взгляд на Драко, и видит, как он резко поднимает голову, смотрит на Генри с немым укором, почти с яростью. Его губы сжимаются в тонкую линию. Что? Она не верит своим ушам. Он действительно сделал это? Но Генри продолжает, глядя прямо на судью: — Он отправился в Китай лично, чтобы встретиться с целителем мистером Лином. Тот берёт плату, соответствующую ценности просьбы. И Драко Малфой заплатил самую высокую цену… Отдал свою магию. Он больше не волшебник. И сделал он это ради того, чтобы вернуть зрение мисс Грейнджер. Гул в зале нарастает. Гермиона чувствует, как к горлу подступает комок. Она снова смотрит на Драко. Теперь в его глазах не только тоска: там стыд, боль, уязвимость. Он не хотел, чтобы она узнала так. Не хотел, чтобы это стало частью суда, частью сделки, частью аргумента. Он просто сделал это — тихо, без слов, без условий. И теперь вся правда лежит на столе: открытая, обнажённая, болезненная. Гермиона делает шаг вперёд, не отрывая взгляда от Драко. В зале хаос: голоса, вспышки камер, перешёптывания присяжных, выкрики журналистов. Но для неё всё это лишь размытый фон, белый шум. Есть только он. — Зачем? — шепчут её губы. Он читает вопрос по движению губ: тихому, почти беззвучному, но оттого ещё более пронзительному. В его глазах смесь боли, недоумения и какой‑то отчаянной нежности. Будто он сам до конца не понимает, как оказался здесь, в клетке, лишённый магии. Гул вокруг нарастает, перерастая в балаган: кто‑то требует немедленного приговора, кто‑то спорит, журналисты толкаются, пытаясь поймать удачный кадр. Но Гермиона не слышит ничего. Только стук собственного сердца, который отдаётся в висках. И тогда он отвечает так же одними губами, без звука, но она видит. Каждое движение, каждый изгиб, каждую долю секунды, застывшую в воздухе: — Я люблю тебя. У неё перехватывает дыхание. Мир на мгновение теряет чёткость: стены зала расплываются, голоса сливаются в один неразборчивый гул, свет вспышек кажется слишком ярким, режущим. Но его лицо… Оно остаётся чётким. Слишком чётким. Слишком настоящим. Слеза скатывается по её щеке горячая, неожиданная. Она не стирает её, не пытается скрыть. Просто стоит, глядя на него, и чувствует, как внутри что‑то ломается. Не от горя. От осознания. Судья стучит молотком, пытаясь восстановить порядок. — Тишина в зале! — его голос звучит резко, властно. Гермиона вздрагивает, будто её выдернули из транса. Она оборачивается к судье, делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Генри вдруг говорит: — Ваша честь, я прошу приобщить к делу официальное заключение целителя мистера Лина. Оно подтверждает, что мистер Малфой действительно лишился магических сил в результате сделки. Также при необходимости в зале есть целители, которые могут проверить, действительно ли к мисс Грейнджер вернулось зрение. Он кладёт на стол документ. Судья берёт его, пробегает глазами. В зале снова начинаются перешёптывания, но на этот раз более сдержанные. — Если мисс Грейнджер не будет против, я бы хотел, чтобы целитель подтвердил это, — просит судья, откладывая документ и внимательно глядя на Гермиону. Зал замирает в ожидании. Все взгляды снова устремляются к ней. Гермиона чувствует, как жар приливает к щекам, но старается держать спину прямо. Она кивает: — Я не против. Судья делает знак рукой, и через несколько мгновений к ней подходит пожилой целитель в длинной изумрудной мантии. — Мисс, если позволите, — вежливо произносит он, доставая тонкую серебряную палочку. — Я проведу несколько тестов. Гермиона кивает и делает шаг вперёд. Она старается не смотреть в сторону Драко, но чувствует его взгляд: напряжённый, тревожный, почти обжигающий. Целитель начинает диагностику: проводит палочкой вдоль её тела, бормочет заклинания, сверяется с диагностическим шаром над её головой, который начинает мерцать. Зал затаил дыхание. Журналисты замерли с поднятыми камерами, присяжные наклонились вперёд, а судья внимательно следит за процедурой. — Зрение восстановлено полностью, — наконец объявляет целитель, глядя на судью. — Никаких остаточных эффектов или магических помех. Острота зрения соответствует норме. В зале снова поднимается гул, но теперь в нём слышится не просто любопытство: в нём звучит изумление, даже благоговение. Кто‑то ахает, кто‑то шепчет: «Не может быть…» — Вы уверены? — уточняет судья. — Абсолютно, Ваша честь, — отвечает целитель. — У меня тридцатилетний опыт диагностики. Это не иллюзия и не временное воздействие. Мисс Грейнджер видит так же хорошо, как любой здоровый волшебник. Судья поворачивается к Драко: — Мистер Малфой, вы подтверждаете, что отдали свои магические силы ради исцеления мисс Грейнджер? Драко поднимает голову. Его лицо по‑прежнему бледное, под глазами тёмные круги, но взгляд твёрдый. Он смотрит прямо на судью и кивает: — Подтверждаю. Я сделал это, потому что хотел помочь. Зал снова взрывается шёпотом. Присяжные переглядываются, некоторые из них уже не выглядят такими уверенными в необходимости пожизненного заключения. — Ваша честь, — снова берёт слово адвокат Генри, — Учитывая эти обстоятельства, я прошу пересмотреть меру наказания. Мистер Малфой не только искупил вину своими действиями, но и совершил акт беспрецедентного самопожертвования. Он лишился магии — основы своей идентичности, своего наследия ради человека, который когда‑то был для него врагом. Это говорит о глубоком внутреннем изменении. Судья молчит, задумчиво постукивая пальцами по столу. Он переводит взгляд с Драко на Гермиону, затем на документ от мистера Лина, на заключение целителя. В зале воцаряется напряжённая тишина — все ждут его решения. Судья поднимает руку. Зал замирает. — Прошу всех встать, — произносит он. — Я удаляюсь для принятия решения. Заседание возобновится через полчаса. Все тут же спешно покидают зал, журналисты пытаются выцепить Гермиону, но она отказывается от комментариев, а Джинни помогает ей улизнуть от них в коридор. — Гарри, ты знал об этом? — спрашивает Грейнджер сразу, как только они выходят из зала. Её голос дрожит, но в нём слышится требование правды. Гарри останавливается, смотрит на неё, и в его глазах появляется искреннее сожаление. — Нет, Гермиона. Клянусь, он ничего не говорил мне об этом, — твёрдо отвечает он. — Я знал, что зелье из Китая, но я не знал, что он отдал свою магию… — Никто не знал, — вдруг вмешивается Блейз, подходя ближе. Его обычно холодный голос звучит мягче, почти устало. — Адвокат сказал мне сейчас, что он хотел скрыть это. От всех. Гермиона закрывает лицо ладонями. И в этот момент её накрывает волной сразу нескольких эмоций. Беспомощность. Страх. Боль. Гнев. Вина. Она дышит прерывисто, пальцы впиваются в кудри, будто пытаясь удержать мысли, которые рвутся наружу, как птицы из клетки. Если бы была возможность, она, конечно, бы отговорила его от этой затеи. Не стала бы принимать зелье. Если бы она только знала… Это самые долгие полчаса в её жизни. Они проходят в молчании. Гарри держится рядом, Джинни берёт её за руку, но Гермиона будто парит где‑то над собой, в тумане, где слышны только стук часов и сердца. Когда они возвращаются в зал, она едва сдерживается. Губы дрожат, в груди тяжесть, будто кто‑то наступил на сердце. Драко уже в клетке. Он смотрит в пол, но когда она входит, его взгляд поднимается. На мгновение их глаза встречаются. В его взгляде не упрямство, не гордость. В нём любовь. Чистая, открытая, беззащитная. И она чувствует её. Судья возвращается, и зал затихает. — По делу под номером 742–А, касающемуся подсудимого Драко Люциуса Малфоя, — начинает он, — Суд учитывает все представленные доказательства, включая факт жертвы, принесённой подсудимым ради восстановления здоровья пострадавшей, а также его поведение после ареста и отсутствие попыток скрыться. Пауза. Все будто замирают. — Суд приговаривает Драко Люциуса Малфоя к одному году заключения в Азкабане с последующей обязательной отработкой в Министерстве магии сроком на один год. Условия содержания смягчённые, с возможностью медицинского наблюдения и регулярных свиданий. Зал взрывается волной эмоций. Кто‑то ахает, кто‑то вздыхает с облегчением. Адвокат Генри улыбается, явно довольный таким исходом. А Драко… Стоит неподвижно. Ни радости, ни облегчения. Ни злобы. Он смотрит на Гермиону. И в этом взгляде читается сразу столько эмоций. Внутри Гермионы всё обрывается. Год. Всего год. По меркам закона почти ничего. Но для неё — вечность. Потому что он пойдёт в Азкабан. В ту самую тюрьму, где дементоры высасывают тепло, надежду, магию. А у него уже нет магии. Что с ним будет? Как он выдержит? Как переживёт холод, одиночество, тьму? Она не может смириться. Не может принять, что его действительно заключат туда. Что она будет ждать его, не зная, будет ли он в порядке, останется ли собой. Это первый раз, когда она видит его. По-настоящему. И вот теперь он исчезает. Опять. Клетка медленно опускается, унося его вниз, в подземные тоннели Министерства, к дверям Азкабана. Он не оглядывается в последний раз. Не потому что не хочет, а потому что знает: если посмотрит, будет больно. А ей будет ещё больнее. Гермиона стоит, как вкопанная. В зале шумят, кто-то обсуждает приговор, кто-то торопится к выходу, кто-то делает снимки. Но для неё всё стихает. Остаются только эхо его взгляда, память о его беззвучных словах: «Я люблю тебя», и пустота, разливающаяся внутри, как чёрная вода. Она закрывает глаза. И впервые с тех пор, как зрение к ней вернулось, она хочет его потерять. Хоть на мгновение. Чтобы не видеть, как он исчезает. Она не плачет. Слёзы высохли ещё до того, как клетка начала опускаться. Вместо них тишина. Глубокая, тяжёлая. Будто весь мир ушёл, оставив её одну посреди разрушенного прошлого и неясного будущего. Гарри подходит, кладёт руку на её плечо: — Он справится, Гермиона. Он сильнее, чем кажется. Она не отвечает. Просто смотрит на то место, где ещё минуту назад стояла клетка. Камень гладкий, холодный. Никаких следов. Никаких знаков. Будто его и не было. Это день, когда она теряет Драко Малфоя. И этот день остаётся с ней навсегда. Как шрам. Как любовь. Как начало конца…