Часть 13. Шепот погибших садов

Воздух изменился задолго до того, как мы увидели сами Сады. Он стал густым, тяжёлым, насыщенным запахами, которые не принадлежали миру живых. Сладковатый, приторный аромат гниющих экзотических цветов смешивался с едкой вонью серы и более глубоким, первобытным запахом влажной земли после долгого разложения. Но самым странным был вкус на языке — металлический, как кровь, но с горьким послевкусием полыни и чего-то ещё, неуловимого, что щекотало нёбо и вызывало лёгкое головокружение. Гнилой Зуб стал ещё более молчаливым и настороженным. Его красные глазки беспрестанно метались по сторонам, а костлявые пальцы так сильно сжимали посох, что, казалось, вот-вот его сломают. — Окраины, — проскрипел он наконец, останавливаясь на краю неглубокого оврага. Внизу, в туманной дымке, угадывались очертания того, что когда-то было, вероятно, парком или усадебными землями. — Дальше я не пойду. Моя дорога кончается здесь. Я посмотрела на него, потом на долину внизу. Пейзаж был искажён, как отражение в треснувшем зеркале. Деревья росли под неестественными углами, некоторые стволы были скручены в спирали, другие — срослись, образуя чудовищные арки. Цвета были сдвинуты: листья отливали синевой и фиолетовым, кора была не коричневой, а зеленовато-серой, как трупная плесень. Даже свет, пробивавшийся сквозь пелену высоких, неподвижных облаков, был тусклым, лишённым тепла, словно светил не солнце, а далёкая, умирающая звезда. — Ты оставляешь меня одну? — спросила я, не ожидая иного ответа. — Я привёл тебя к двери. Входить — твоё дело. — Он сделал паузу, его капюшон повернулся ко мне. — Совет: не ешь ничего, что растёт здесь. Не пей из источников. И не верь тем, кого встретишь. Они могут выглядеть как люди. Но внутри… они пусты. Или заполнены чем-то другим. Он развернулся и зашаркал прочь тем же путём, которым мы пришли, быстро растворившись в серой мгле. Я осталась одна на краю этого нового, чуждого мира. Я спустилась в овраг. Трава под ногами была неестественно упругой, пружинистой, и при каждом шаге из неё вырывалось облачко серебристой пыльцы, которая висела в воздухе, не опадая. Я шла медленно, стилеты были наготове, но в руках я ощущала их неадекватную хлипкость. Какое оружие может помочь против того, что искажает саму природу? Первым признаком жизни, вернее, её извращённого подобия, стал цветок. Он рос прямо посреди тропинки — огромный, мясистый бутон цвета запёкшейся крови, с лепестками, покрытыми тонким, бархатистым пушком, который шевелился, будто цветок дышал. От него исходил густой, опьяняющий аромат, похожий на смесь жасмина и разлагающегося мяса. Я обошла его стороной, и мне показалось, что бутон слегка повернулся, следуя за мной. Через некоторое время я вышла на поляну. Посреди неё стоял дом. Вернее, то, что от него осталось. Стены были из тёмного, почти чёрного дерева, покрытого густым мхом и лианами с шипами, похожими на клыки. Крыша провалилась, окна зияли пустыми глазницами. Но дверь… дверь была цела. И она была приоткрыта. Из щели сочился бледный, зеленоватый свет и доносилось тихое бормотание. Я подошла ближе, спрятавшись за стволом скрюченной сосны. Бормотание становилось различимее. Это был голос. Женский. Она что-то напевала. Колыбельную? Или погребальную песнь? Мелодия была простой, но в этом месте она звучала леденяще жутко. Я подкралась к окну и заглянула внутрь. В центре комнаты, лишённой мебели, сидела на корточках женщина. Вернее, нечто, напоминающее женщину. Её тело было истощённым до скелета, обтянутым серой, шелушащейся кожей. Волосы, некогда, должно быть, длинные и чёрные, теперь висели грязными, жидкими прядями. Она качалась из стороны в сторону, обнимая свои колени, и что-то напевала. А перед ней, на полу, лежала… кукла. Сшитая из обрывков грязной ткани, с двумя пуговицами вместо глаз. Женщина время от времени гладила её по «головке» костлявой рукой. — Тише, моя радость, тише, — шептала она кукле. — Папа скоро вернётся. Он пошёл в сад за ягодами для нас. Сладкими-сладкими ягодками… Она замолчала, подняла голову. Её глаза, огромные и безумные в впадинах глазниц, уставились прямо в мою сторону, хотя я знала, что стою в тени. — Кто там? — её голос стал резким, испуганным. — Ты пришёл за ней? Нет! Она моя! Я её спрятала! Ты не найдёшь! Она схватила куклу и прижала к груди, закачавшись сильнее. Я осторожно отступила от окна. Это был один из тех, о ком говорил Гнилой Зуб. «Отголоски». Полусумасшедшие, сохранившие обрывки памяти о том, что их поглотило. Ужас ситуации был не в её безумии, а в том, что оно, вероятно, было милосердием. Что осталось бы от неё, если бы она помнила всё? Я двинулась дальше, глубже в Сады. С каждым шагом ощущение искажения усиливалось. Деревья начинали походить на застывшие в муке человеческие фигуры. Камни под ногами иногда шевелились, как будто что-то под ними копошилось. Воздух звенел от не слышимых, но ощущаемых кожей вибраций — как будто само пространство здесь стонало. Я вышла к ручью. Вода в нём была густой, непрозрачной, цвета ржавчины, и текла не вниз, а… зигзагами, как бы не решаясь, куда ей идти. На берегу сидел старик. Он был одет в лохмотья, которые когда-то, возможно, были дорогим халатом. Он сидел, опустив ноги в воду, и смотрел на своё отражение, которое было нечётким, расплывчатым, будто отказывалось показывать его настоящее лицо. Я остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти. Но он, казалось, почувствовал моё присутствие. — Он коллекционирует, знаешь ли, — сказал старик, не оборачиваясь. Его голос был удивительно спокойным, интеллигентным, что контрастировало с его внешним видом. — Как некоторые коллекционируют бабочек или монеты. Только его коллекция… живёт. Внутри. Я сделала шаг вперёд. — Что он коллекционирует? — Души, дитя моё. Но не всякие. — Старик наконец повернул ко мне голову. Его лицо было измождённым, но глаза… глаза были ясными, полными такой глубокой, неизбывной печали, что у меня сжалось сердце. — Ему неинтересны те, кто умер в мире. Или те, чья обида мелкая, бытовая. Он ищет… шедевры. Сильные эмоции, замороженные в момент пика. Ярость невинно осуждённого. Ужас ребёнка, которого предали самые близкие. И… — он сделал паузу, и его губы искривились в горькой усмешке, — …неразделённую любовь. Самую вкусную, по его мнению, приправу. Сочетание нежности, боли, надежды и абсолютной, совершенной несправедливости. Слова старика падали на меня, как капли ледяной воды. «Неразделённую любовь». Шэн Ли. Его чувство ко мне, такое чистое, такое обречённое, было для демона деликатесом. — Почему? — прошептала я. — Зачем ему это? — Питается, — просто ответил старик. — Как мы едим хлеб или мясо. Эти эмоции… они концентрированная энергия. Сильнее, чем простая жизненная сила. Они дают ему силу. И, возможно, что-то ещё… — Он задумался. — Возможно, он сам когда-то был человеком. И потерял что-то подобное. И теперь пытается заполнить пустоту, поглощая эхо чужих потерь. Или, может, он просто гурман. Он снова повернулся к воде, словно разговор окончен. — Вы… вы один из его коллекции? — осторожно спросила я. Старик медленно покачал головой. — Нет. Я… неудачная попытка. Моя обида была недостаточно чистой. Слишком смешанной со стыдом и расчётом. Он попробовал, выплюнул. Оставил здесь, как оболочку. Но иногда я чувствую… обрывки. От других. Тех, кого он забрал. — Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде жалости. — Ты пришла за одним из них, не так ли? За тем, чья душа была особенно… вкусной. Я не стала отрицать. Кивнула. — Он здесь? Демон? — Он везде и нигде. Сады — его территория. Он пронизывает их, как корни пронизывают землю. Но физическое тело… оно появляется, когда он хочет поесть. Или поиграть. — Старик вздохнул. — Он любит играть. Даёт надежду. Позволяет бежать. Позволяет бороться. А потом… забирает всё. И оставляет только память о том, как ты надеялся. Это, говорят, самая горькая часть. Послевкусие. Я сжала кулаки. Гнев, чёрный и ядовитый, поднялся во мне. Этот монстр не просто убивал. Он осквернял саму суть чувств, превращал любовь и надежду в инструмент пытки. — Как его найти? — спросила я. — Не ищи. Он найдёт тебя сам. Особенно если ты… связана с одной из его жертв. — Его взгляд стал проницательным. — Да, я чувствую. На тебе печать. Не только клятвы мести. Ты… ты была рядом. В момент. Ты впитала часть перехода. Ты носишь в себе отголосок той души. Для него ты… как аромат от любимого блюда, доносящийся из соседней комнаты. Он уже знает, что ты здесь. Я почувствовала, как холодная ползает по спине. Я и сама догадывалась. Но слышать это вслух… — Что мне делать? Старик долго смотрел на меня, а потом медленно поднял руку и указал вглубь Садов, туда, где деревья смыкались в непроглядную, тёмную чащу. — Туда. К Сердцу Садов. Там когда-то был дворец. Теперь это его логово. Гнездо. Если он захочет явиться тебе по-настоящему, то сделает это там. — Он опустил руку. — Но предупреждаю: он не будет выглядеть как чудовище. Он будет красивым. Очаровательным. Он будет говорить с тобой голосами тех, кого ты любила. Не верь. Это всего лишь маска. Под ней… пустота. Голод. Он снова повернулся к воде, его фигура как будто растворилась в тумане, поднимавшемся с ржавой поверхности ручья. — Спасибо, — прошептала я. Он не ответил. Я развернулась и пошла в указанном направлении. Дорога к Сердцу Садов вела через участки всё более сильного искажения. Я шла по аллее деревьев, чьи ветви были сплетены в болезненные, неестественные арки, с которых свисали не плоды, а некие полупрозрачные, пульсирующие стручки. Время от времени они лопались, и из них выпадали маленькие, слепые существа, которые тут же закапывались в землю. Воздух гудел, как гигантское насекомое. Я миновала поляну, где стояли каменные статуи. Но при ближайшем рассмотрении это были не статуи, а люди — или то, что от них осталось. Они были покрыты слоем серого, каменного натёка, но сквозь него угадывались черты лиц, позы отчаяния, руки, застывшие в жесте мольбы или защиты. Их глаза, превращённые в безжизненные камни, всё равно, казалось, следили за мной. Я поспешила прочь. Наконец, сквозь чащу, я увидела его. Дворец. Вернее, его призрак. Он был огромным, сложенным из тёмного, почти чёрного камня, который поглощал и без того скудный свет. Архитектура была изысканной, но пугающей: остроконечные шпили взмывали в небо, как копья, окна были узкими и высокими, похожими на бойницы. Часть строения обрушилась, гигантские глыбы валялись вокруг, поросшие той же сине-фиолетовой растительностью. Но центральная часть, увенчанная куполом, похожим на полусферу из полированного обсидиана, стояла целой. От неё исходило слабое, пульсирующее свечение — не свет, а скорее, негатив света, тёмное сияние, которое заставляло глаза болеть. Я подошла ближе, прячась за обломками. Перед входом во дворец, на площади, вымощенной треснувшими плитами, росли цветы. Но это были не те мясистые бутоны, что я видела раньше. Они были хрупкими, почти прозрачными, с лепестками цвета лунного света. И они… пели. Тихий, многоголосый хор, состоящий из шёпота, вздохов, обрывков мелодий. Это был самый жуткий звук, который я когда-либо слышала. Потому что в этом хоре я уловила знакомые ноты. Отголоски. Обрывки тех самых последних мыслей, что я ловила своим даром. Здесь, в этих цветах, были заточены не тела, а эхо душ. Их последние мгновения, их незавершённые чувства, их невысказанные слова. Мой «Глаз Тишины» взвыл внутри. Он не мог отключиться. Он впитывал всё это сразу, десятки, сотни микро-смертей, разом. Голову сдавила стальная тиски, в висках застучало. Я зажмурилась, упав на колени, прижав ладони к ушам, но это не помогало. Шёпот проникал прямо в мозг. …прости меня, сынок… …я не хотел… солнце такое яркое… …мама, где ты? Темно… …люблю… люблю… люблю… …почему?.. И среди этого хаоса я уловила ещё один шёпот. Нежный, печальный, знакомый. Тот, что я слышала лишь однажды, но который навсегда врезался в память. …шёлк твоего молчания… теплее любого огня… Это был он. Его отголосок. Заключённый в один из этих лунных цветов. Слёзы хлынули из моих закрытых глаз. Я не могла этого вынести. Быть так близко к тому, что осталось от него, и знать, что это всего лишь эхо, запись, призрак чувства, которое теперь принадлежало демону. Я заставила себя подняться. Открыла глаза, стиснув зубы от боли. Цветы пели, а их сияние мерцало, будто в такт чьему-то дыханию. Я не пойду во дворец сейчас. Не в таком состоянии. Мне нужно было отступить, найти укрытие, прийти в себя. И подготовиться. Я отползла назад, в чащу, нашла полуразрушенную хозяйственную постройку у стены дворца — возможно, старую кузницу или конюшню. Внутри было пусто, кроме груды трухлявой соломы и сломанных инструментов, покрытых ржавчиной. Я забаррикадировала дверь обломком балки и рухнула на солому. Дрожь била меня, как в лихорадке. Шёпот цветов, хоть и приглушённый стенами, всё ещё стоял в ушах. А внутри меня бушевали два потока. Скорбь по Шэн Ли, по тому светлому саду, который теперь был заточён в поющем цветке. И чёрная, холодная ярость к демону, превратившему его в это. И семя обиды во мне отозвалось на эту ярость. Оно пульсировало, росло, протягивало корешки вглубь моей души. Оно шептало: Он забрал его. Он наслаждается его болью. Сделай с ним то же самое. Разорви. Сожри. Стань сильнее. Я прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить внутренний голос. Я не хотела становиться таким же монстром. Но как бороться с тьмой, не используя тьму? Как спасти светлый отголосок, не спустившись в ад, где он заточён? У меня не было ответов. Была только клятва на запястье, которая горела, как будто напоминая о себе. И твёрдая решимость идти до конца. Даже если этот конец поглотит меня самой. Я достала из мешка немного еды, заставила себя поесть. Потом проверила оружие, перевязала рану на плече, которая, к счастью, не воспалилась. Я готовилась. К встрече. К охоте. Я знала, что демон меня чувствует. Что он, вероятно, уже наблюдает. Играет со мной, как кошка с мышью, как предсказывал старик у ручья. Пусть наблюдает. Пусть думает, что я — просто очередная обречённая душа, пришедшая на убой. Но я была не просто душой. Я была палачом. И дочерью палача. И носительницей проклятого дара. И сосудом для семени обиды. Я была оружием, которое само выбрало свою цель. И когда он наконец явится, чтобы поиграть со своей новой игрушкой, он обнаружит, что игрушка держит в руке бритву. И намерена ею воспользоваться. Я устроилась поудобнее в соломе, положив стилеты рядом. Закрыла глаза, но не для сна. Для медитации. Для того чтобы собрать в кулак всю свою боль, всю свою ярость, всю свою любовь и превратить их в лезвие. Одно-единственное, совершенное лезвие, которое найдёт его сердце, если сердце у него вообще есть. Снаружи лунные цветы продолжали свой жуткий хор. А вдали, в чёрном дворце, что-то шевельнулось.