Часть 14. Первая охота

Ветер в Заброшенных Садах не свистел. Он выл. Длинно, протяжно, как душа, застрявшая между мирами. Он нёс с собой песок, крупинки которого были не золотистыми, а серыми, словно пепел, и тот сладковато-гнилостный запах, который теперь навсегда въелся в мою кожу и одежду. Но сегодня ветер принёс нечто новое — запах дыма. Не свежего костра, а старого, холодного, впитавшегося в дерево и землю. И под ним — лёгкий, едва уловимый запах тлена. Я шла по едва заметной тропе, отмеченной на карте лорда Цзинь Гуана как «подход к зоне поглощения». Мой внутренний компас, тот самый, что состоял из клятвы на запястье и холодного семени в груди, тянул меня именно сюда. Шёпот лунных цветов у дворца, хоть и затихший на расстоянии, всё ещё стоял фоном в сознании, но сейчас его заглушало нечто более острое, более свежее. Предчувствие. Я вышла на окраину ещё одной деревни. Или того, что от неё осталось. Название на карте — «Деревня у Высохшего Колодца» — было теперь лишь горькой насмешкой. От домов, сложенных из грубого камня и глины, остались лишь почерневшие остовы стен, провалившиеся крыши, груды обугленных балок. Улицы были пусты. Ни людей, ни животных, ни даже насекомых. Только ветер гулял меж руин, поскрипывая уцелевшими ставнями, позванивая осколком разбитого горшка, висящего на заборе. Но это была не тишина заброшенности. Это была тишина после крика. Тишина, которая звенит в ушах. Я вошла в деревню, ступая осторожно, пригнувшись, стилеты в руках. Мои глаза, привыкшие к полумраку Садов, сканировали руины. Ни движения. Ни звука. Но мой дар… мой «Глаз Тишины»… он начал активизироваться сам по себе, без прикосновения, как в день казни. От всего вокруг исходила слабая, но однородная вибрация ужаса. Это место было пропитано им. Я подошла к центральной площади. Здесь стоял тот самый колодец, сухой, с обломанным краем. И на стене ближайшего дома… я увидела их. Тени. Это были не просто тёмные пятна. Они были чёткими, как силуэты, отброшенные яркой вспышкой. Силуэты людей. Одни — в позах бегства, с распахнутыми в беззвучном крике ртами. Другие — согнувшиеся, закрывающие головы руками. Третьи — просто стоящие, будто застигнутые врасплох. Эти тени были вплавлены в саму штукатурку, став частью стены. Они не были плоскими. Они казались объёмными, уходящими вглубь камня. И от них исходил тот самый запах — не гари, а чего-то иного: озон после разряда, смешанный с запахом пустоты, оставшейся после испарившейся души. Я медленно подошла к одной из теней — фигуре женщины, протягивающей руки к чему-то (к ребёнку?). Я подняла руку, не касаясь стены. Мой дар сработал, но не так, как обычно. Я не увидела последних мыслей. Я почувствовала лишь вспышку: ослепительный, немой ужас, такой всепоглощающий, что не оставалось места даже для боли. И холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод, который шёл не снаружи, а изнутри, высасывая жизнь, тепло, саму сущность. Это было не убийство. Это было… стирание. Я отдернула руку, чувствуя, как мурашки побежали по коже. Демон не просто убивал. Он оставлял после себя эти памятники мгновенному ужасу. Как трофеи. Или как предупреждение. Я осмотрела площадь. Следов борьбы не было. Ни крови, ни сломанного оружия, ни даже разбросанных вещей. Люди просто… испарились, оставив после себя лишь свои тени, вмурованные в мир. Это было методично. Холодно. Совершенно. И именно это совершенство подсказало мне мысль. Он был коллекционером. Аккуратным. Он не оставлял беспорядка. А значит, возможно, он возвращался. Чтобы полюбоваться своей работой? Или… потому что эти тени, эти отпечатки ужаса, были для него чем-то большим, чем просто памятью? Может, они питали саму землю Садов? Или служили маяками, привязками к этому месту? Ловушка. Мне нужна была ловушка. Но не обычная — яма с кольями или силок. Ловушка для существа, питающегося душами. Для этого нужна была приманка соответствующая. Я вспомнила ритуальные техники своего клана. Отец не только казнил. Иногда, для особо опасных преступников, связанных с тёмными культами, требовались обряды «очищения» и «призыва». Чтобы выманить затаившегося духа, нужно было предложить ему то, что он не может игнорировать. Обычно это были личные вещи, пропитанные эмоциями жертвы, или… живая приманка, чья душа излучала нужную вибрацию. У меня не было личных вещей Шэн Ли. Веер был украден. Но у меня было кое-что лучше. У меня был я. Моя связь с ним. Моя память. И та частица его перехода, что жила во мне. И семя обиды, которое резонировало с силами, привлекавшими демона. Я нашла наиболее уцелевшее строение на краю деревни — небольшую каменную хижину, вероятно, бывшую кузницей, с почти целой крышей и одной стеной, выходящей на площадь. Внутри было пусто, только груда ржавого железа и пепел очага. Это подходило. Я начала готовиться. Сначала очистила небольшой участок пола от мусора, вымела его голой рукой, ощущая шершавость камня. Потом, используя обломок заточенной кости (найденной неподалёку — от кого она осталась, я боялась думать), я начертила на полу круг. Не идеальный, но достаточный. Внутри круга — сложный узор из переплетённых линий, который отец называл «Сетью Безмолвия». Это была не магия в общепринятом смысле. Это была техника фокусировки. Концентрации внимания и воли. Особенно — воли к призыву. У меня не было ритуальных компонентов: определённых трав, масел, песков. Но у меня была кровь. Моя собственная. И память. Я достала один из стилетов, прижала остриё к уже заживающей ране на ладони (от старого пореза о камень) и надавила. Кровь выступила тёмной каплей. Я позволила ей упасть в центр круга, на перекрестье линий. Потом я села в позу для медитации внутри круга, спиной к стене, лицом к выходу, чтобы видеть площадь. Закрыла глаза. И начала вспоминать. Я не думала о его смерти. Не о звуке, не о крови. Я думала о саде. О заброшенном саде у нашего дома. О сухом ручье. О скамье. О его голосе, читающем стихи о драконе в клетке из перьев. О светлячках, похожих на белых бабочек. О его прикосновении к моим волосам. О поцелуе в лоб. О том, как он сказал: «Возвращайтесь живой». Я впускала в себя эти воспоминания, давала им заполнить меня, как воду заполняет кувшин. Я чувствовала тепло, которое они несли, несмотря на боль утраты. Я чувствовала благодарность. И ту странную, тихую радость от того, что меня увидели. По-настоящему. И вместе с этими светлыми чувствами поднималась и тьма. Обида за несправедливость. Ярость к лорду Цзинь Гуану. Горечь потери. И то холодное семя внутри откликалось, шевелясь, выпуская свои корни глубже. Я не отгоняла эти тёмные чувства. Я позволяла им быть. Потому что они тоже были частью правды. Частью связи. Я стала камертоном. Инструментом, настроенным на одну специфическую частоту — частоту души Шэн Ли, смешанную с моей болью и моей местью. Я излучала её. Не как крик, а как тихое, настойчивое свечение. Как одинокий огонёк в кромешной тьме Садов. Я сидела так, не двигаясь, возможно, час, возможно, больше. Время здесь текло иначе. Ветер завывал снаружи. Тени на стенах молчали. Но я чувствовала, как воздух в хижине стал гуще, тяжелее. Как будто само пространство начало искривляться вокруг моей маленькой, кровавой метки. Именно тогда я услышала шаги. Не по земле. По воздуху. Лёгкие, почти невесомые, как падение лепестков. Но от них по каменным плитам площади расходились круги — не видимые глазу, а ощущаемые кожей, как рябь на воде. Я открыла глаза. Он шёл по воздуху, в трёх футах над землёй, неторопливо, словно прогуливаясь по невидимому мосту. Его фигура была высокой, стройной, закутанной в то, что когда-то, должно быть, было роскошными одеждами аристократа или, может, воинскими доспехами. Теперь это были лохмотья, но лохмотья странной, извращённой красоты. Ткань, выцветшая до оттенков пепла, сумерек и старой крови, развевалась вокруг него, хотя ветер, казалось, его не касался. Рукава были длинными, скрывающими кисти. Волосы, длинные и чёрные, как вороново крыло, свободно ниспадали на плечи, обрамляя лицо. И это лицо… Оно было прекрасным. Ужасающе, леденяще прекрасным. Черты — утончённые, почти женственные: высокие скулы, прямой нос, изящный подбородок. Кожа — бледная, как фарфор, без единого пятнышка. Но губы — слишком красные, как будто только что облизнулись крови. А глаза… Глаза были жёлтыми. Не золотистыми, а именно жёлтыми, как у хищной кошки или старой совы. И в них плавали тени. Маленькие, чёрные, похожие на рыбок или на крошечные вихри, которые кружились в глубине его взгляда, никогда не останавливаясь. Этот взгляд был пустым и в то же время всевидящим. Он скользнул по руинам деревни, по теням на стенах, и остановился на входе в мою хижину. На мне. Он опустился на землю беззвучно, его лохмотья улеглись, как крылья. Он стоял посреди площади, среди теней своих жертв, и смотрел на меня. И улыбался. Улыбка была лёгкой, почти застенчивой, но она не достигала тех жёлтых, тенедышащих глаз. — А вот и новая гостья, — произнёс он. Голос был двойным. Один слой — бархатный, низкий, мелодичный, как звук дорогого инструмента. Другой — скрипучий, шелестящий, как сухие листья под ногами или как шёпот из глубокой могилы. Эти два голоса звучали одновременно, создавая жуткую, диссонирующую гармонию. — И какая старательная. Рисует круги. Проливает кровь. Вспоминает. О, как она вспоминает… Он сделал шаг вперёд. Не спеша. Как будто у него была вся вечность. Я встала, вышла из круга, но не из хижины. Стилеты были в моих руках, но я чувствовала их бесполезность. Это было не существо, которое можно заколоть сталью. Это была сила. Стихия. — Кэцзи, — сказала я, и мой голос прозвучал громче и твёрже, чем я ожидала. Он слегка склонил голову, как бы отвечая на поклон. — В некоторых кругах меня так называют. В других — иначе. Но тебе, маленький палач, можно называть меня, как угодно. В конце концов, у нас будет время. Много времени. Он был уже в десяти шагах от входа. Я увидела детали. Как его лохмотья на самом деле не касались земли, а парили в сантиметре от неё. Как тени от разрушенных домов, падавшие на него, не ложились прямо, а изгибались, обтекая его форму, будто боясь прикоснуться. Как воздух вокруг него мерцал, как над раскалёнными камнями в знойный день. — Я пришла не для того, чтобы остаться, — сказала я. — Все так говорят вначале, — он улыбнулся шире, и его красные губы приоткрылись, обнажив ровные, слишком белые зубы. — Но потом они видят мою коллекцию. Понимают, что их боль, их страх, их любовь… не уникальны. Что они всего лишь ещё один прекрасный экспонат. И тогда они… успокаиваются. Он протянул руку. Длинные, тонкие пальцы с острыми, чёрными ногтями. Он не указывал на меня. Он как бы обводил очертания моей фигуры в воздухе. — Ты особенно… ароматна. Я чувствовал тебя ещё на подходе. Как чувствуют запах любимого блюда из дальнего конца пира. В тебе есть столько всего интересного. Древняя печать палача. Свежая клятва мести, выжженная кровью и пеплом. И… — он принюхался, и его жёлтые глаза сузились от удовольствия, — …и нота. Тонкая, изысканная нота незавершённой любви. Не твоей. Но ты носишь её эхо. Как духи носят аромат цветка, которого уже нет. Моё сердце заколотилось. Он говорил о Шэн Ли. Так прямо. Так… цинично. — Ты забрал его, — сказала я, и в голосе моём зазвенела сталь. — Забрал? — он притворно удивился. — Я принял дар. Такую сильную, чистую эмоцию… её нельзя было оставлять тлеть в земле. Это было бы кощунством. Я дал ей… бессмертие. Внутри себя. Она теперь часть великой симфонии. — Он приложил руку к своей груди, там, где должно было быть сердце. — Хочешь послушать? Его партию? Я почувствовала, как внутри меня всё сжимается от ярости и отвращения. Эта вещь превратила светлую память о Шэн Ли в «партию» в своей демонической симфонии. — Нет, — прошептала я. — Я хочу её обратно. Он рассмеялся. Смех был таким же двойным, как и голос: бархатный баритон и скрежет камней. — Обратно? Милая, ничего нельзя вернуть. Можно только добавить. Присоединиться. Стать следующей нотой. — Он сделал ещё шаг. Теперь между нами было пять шагов. — И знаешь что? Ты будешь восхитительна. В тебе столько потенциала. Столько боли, которая ещё не вышла наружу. Столько гнева. Я помогу тебе выпустить его. Превратить во что-то… красивое. В этот момент я привела в действие ловушку. Не ту, что с кругом. Ту, что была запасной. Пока он говорил, я незаметно вынула из кармана маленький мешочек с пеплом — тем самым пеплом, что я взяла с места казни. Я разорвала его пальцем и резко бросила содержимое вперёд, прямо в пространство, между нами, одновременно произнося (вернее, выдыхая) обрывок ритуальной фразы, которую слышала от отца: «Прах к праху, дух к духу, что связано — да откликнется!» Пепел, смешанный с моей кровью и заряженный всей силой моей концентрации, взметнулся в воздухе не облаком, а словно живым, серебристо-серым вихрем. Он завис между мной и демоном, и в нём на мгновение мелькнули образы — не чёткие, а как тени от пламени: цветущая вишня, скамья, ручей. Образ сада. Того самого сада из последних мыслей Шэн Ли. Кэцзи замер. Его улыбка исчезла. В его жёлтых глазах тени закружились быстрее, с каким-то беспокойством. Он протянул руку к вихрю из пепла, и его пальцы слегка задрожали. — Что это?.. — прошептал он своим скрипучим голосом. — Отголосок… но такой яркий… так близко… Это был мой шанс. Я бросилась вперёд, не к нему, а вдоль стены хижины, выходя на площадь сбоку. Мои стилеты были нацелены не в его грудь, а в то место, где, по моим наблюдениям, тени от домов искривлялись вокруг него сильнее всего — в точку чуть слева от его центра, где, возможно, находился некий энергетический узел, связывающий его с этим местом. Я двигалась быстро, тихо, как учили — отражение в воде, скольжение тени. Он всё ещё был поглощён вихрем из пепла, его внимание рассеяно. Я вложила в удар всю свою ярость, всю свою боль, всю технику, отточенную годами. Остриё должно было пронзить не плоть, а саму суть. Но он опередил меня. Даже не глядя в мою сторону, он махнул левой рукой. Не широко, а едва заметно, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи. И тени на стенах ожили. Они оторвались от камня, превратившись в длинные, чёрные щупальца, которые метнулись ко мне со всех сторон. Они были не просто тёмными. Они были густыми, как смола, холодными, как глубины космоса. Они обвили мои ноги, руки, шею, прежде чем я успела сделать ещё два шага. Стилеты выпали из онемевших пальцев с глухим стуком. Я была поднята в воздух, как кукла, и прижата спиной к стене хижины. Тени сжались, становясь твёрдыми, как стальные обручи. Дышать стало невозможно. Холод проникал сквозь одежду, кожу, прямо в кости. Кэцзи медленно повернул голову. Вихрь из пепла рассеялся, последние искры сада погасли. На его лицо вернулась улыбка, но теперь в ней было что-то хищное, заинтересованное. — Ох, какая проворная, — сказал он, подходя ближе. Он парил теперь прямо передо мной, его жёлтые глаза смотрели в мои с любопытством коллекционера, рассматривающего неожиданно сложный экземпляр. — И какая… изобретательная. Использовать пепел самой жертвы как фокус. Чтобы отвлечь меня воспоминанием. Это почти… мило. Он приблизил своё лицо к моему. От него пахло не серой и тленом, а старыми книгами, сухими цветами и чем-то металлическим, как холодное железо. Его дыхание было ледяным на моей коже. — Но ты ошиблась, маленький палач, — прошептал он своим двойным голосом прямо мне в лицо. — Это не отвлекло меня. Это… возбудило аппетит. Потому что теперь я знаю, кто ты. Он протянул руку и очень нежно, почти ласково, прикоснулся холодными пальцами к моему виску. Прикосновение было как укол льда. — Ты — та самая. Та, чьё имя он шептал в последний миг. Та, о чьём шёлке молчания он думал, уходя. — Его голос стал тише, интимнее. — Ты пришла за своим возлюбленным? Хочешь забрать его у меня? Но он уже мой. Он стал частью песни. И ты… ты станешь следующим куплетом. Мы будем вместе. Вечно. Его слова были ядом, обёрнутым в бархат. Они били прямо в самое больное место. Но вместе с ужасом во мне поднялась ярость. Чистая, белая, ослепляющая ярость. Я попыталась дёрнуться, но тени сжали сильнее. Я могла только смотреть ему в эти жёлтые, тенедышащие глаза. И в этот момент, когда наш взгляды встретились вплотную, я увидела это. Не в его чертах — они были чужими, прекрасными и чудовищными. А в чём-то ином. В лёгком наклоне головы, когда он рассматривал меня. В манере отвести прядь волос со лба не рукой, а едва заметным движением воздуха вокруг пальцев. Это было что-то… знакомое. Что-то, что я видела раньше. Не у демона. У человека. Сердце моё упало, а потом забилось с бешеной силой. Нет. Не может быть. Это игра. Уловка. Он играет с моим сознанием, используя мои же воспоминания. Но сомнение, крошечное, ядовитое, уже было посеяно. Он, кажется, заметил смятение в моих глазах. Его улыбка стала ещё шире, почти до ушей. — Узнаёшь? — прошептал он, и в его бархатном голосе вдруг проскользнула знакомая интонация. Та самая, с которой Шэн Ли сказал: «Вы смотрите на мир не глазами, а тем, что за ними». — Это же я. Часть меня. Та часть, что помнит тебя. Помнит сад. Помню светлячков. Помню, как твои волосы пахли полынью и надеждой. Он снова коснулся моего виска, и на этот раз прикосновение было не таким ледяным. Оно было… тёплым. Как его рука, поправлявшая мою шпильку в саду. — Отпусти его, — выдавила я сквозь сжатое тенью горло. — Отпусти эту часть. — Не могу, — он покачал головой, и в его движении снова было что-то ужасно знакомое. — Она слишком вкусная. И слишком… упрямая. Она всё ещё борется. Всё ещё шепчет твоё имя. — Он наклонился ещё ближе, его губы почти коснулись моего уха. — Хочешь с ним поговорить? Прямо сейчас? Я могу устроить. Ненадолго. Ужас сковал меня сильнее теней. Разговор с тем, что осталось от Шэн Ли, через уста этого демона? Это было бы последним, абсолютным осквернением. — Нет, — прошептала я. — Никогда. — Как знаешь, — он отстранился, и его лицо снова стало полностью чужим, холодным, демоническим. — Но времени у нас много. Ты научишься. Все учатся. В конце концов. Он сделал шаг назад, и тени, державшие меня, ослабли, но не отпустили. Они просто удерживали меня на месте, как вязкая, холодная смола. — А теперь, маленький палач, — сказал Кэцзи, и его голос снова стал чистым, двойным, без намёков на Шэн Ли. — Пора решить, что с тобой делать. Обычно я просто забираю. Но ты… ты особенная. Ты пришла охотиться. С пеплом и клятвами. Это заслуживает… особого подхода. Он повернулся, глядя на тени на стенах, на пустую деревню. — Я оставлю тебя здесь. Ненадолго. Подумать. Понять, где ты оказалась. А потом… потом мы продолжим нашу беседу. Более предметно. Он взмахнул рукой, и тени, державшие меня, с силой оторвали меня от стены и швырнули обратно внутрь хижины. Я ударилась о каменный пол, и боль пронзила ребра. Дверь хижины с грохотом захлопнулась, и я услышала, как что-то тяжёлое — камень, балка — упало перед ней, заблокировав выход. Я лежала на полу, дыша через боль, слушая, как его шаги — те самые, лёгкие, парящие шаги — удаляются. Ветер снова завыл на площади, играя с пеплом моей неудавшейся ловушки. Я была в ловушке. В самом сердце его владений. Он знал, кто я. И он играл со мной, как кошка с мышью, используя самое страшное оружие — призрак того, кого я любила. Я перекатилась на спину, уставившись в потолок из почерневших балок. Боль в рёбрах была острой, реальной. Холод от теней всё ещё жил в костях. Но сильнее физической боли была боль душевная. И страх. И ярость. Он сказал, что часть Шэн Ли всё ещё борется внутри него. Что она шепчет моё имя. Значит, ещё не всё потеряно. Значит, есть что-то, за что можно зацепиться. Не за демона. За ту искру, что осталась от юноши с глазами цвета мёда. Я сжала кулаки, чувствуя, как клятва на запястье пульсирует в ответ на мою решимость. Охота только началась. И я, как мышь, загнанная в угол, должна была найти способ укусить кошку. Так, чтобы ей было больно. Так, чтобы она запомнила. Я закрыла глаза, стараясь унять дрожь. Не от страха теперь. От адреналина. От осознания. Я встретила демона. И он не был безликим чудовищем. Он был личностью. Извращённой, чудовищной, но личностью. Со своими слабостями. Со своей… коллекцией. И если он коллекционировал души, то, возможно, их же можно было использовать против него. Особенно одну. Ту, что знала моё имя. План, безумный, отчаянный, начал формироваться в моей голове. План, для которого мне нужна была не сила, а хитрость. Не сталь, а память. Не ненависть, а… любовь. Я открыла глаза. В щель между досками заблокированной двери пробивался тусклый свет Садов. Но внутри меня, вопреки всему, теплился крошечный, упрямый огонёк. Огонёк надежды. Или безумия. Время подумать истекло. Пора было действовать.