Часть 23. Союз по необходимости

Тишина после ухода Шань была тяжёлой, звонкой, будто заполненной неслышимыми обертонами только что отгремевшей битвы. Я стояла в разрушенном коридоре, вдыхая запах гари, пепла, озона и едкой полыни от дымовой шашки. Мои руки всё ещё сжимали стилеты, суставы болели от напряжения. В ушах стоял гул — отзвук рёва Кэцзи, лязга оружия, треска магии. И его последний вопрос, тихий и уставший: «Зачем?» Зачем. Хороший вопрос. На который у меня до сих пор не было внятного ответа. Я действовала на инстинкте, на какой-то слепой, животной реакции, увидев панику Шэн Ли в его глазах. Это не было расчётом. Не было частью плана. Это был провал. Срыв. И теперь я осталась в эпицентре этого провала одна. Я медленно опустила оружие, вложила его в ножны. Осмотрела коридор. Развороченные стены, с потолка свисали клочья чего-то, похожего на обугленные корни. На полу — несколько пятен тлеющего пепла (Чэн), пятна зелёной, вязкой жидкости (кровь демона? энергия печатей?), разбросанные осколки деревянных табличек-печатей. И тишина. Гробовая. Куда делся он? Растворился, ушёл вглубь, чтобы зализывать раны. Зелёный свет, исходивший от ран, казалось, прожигал его сущность. Был ли он теперь слаб? Уязвим? Может, это был мой шанс? Добраться до камеры с повязкой, попытаться… что? Уничтожить её? Но после того, что я пережила, прикоснувшись к ней, эта мысль вызывала не рациональное одобрение, а суеверный ужас. Это было не просто уничтожение артефакта. Это было бы осквернением той последней, хрупкой истины, которую я там увидела. Мысли путались, кружились, как осенние листья в вихре. Мне нужно было уйти отсюда. Вернуться в свою комнату. Или найти более безопасное укрытие. Охотники отступили, но Шань пообещала вернуться. И она вернётся — с большими силами, с более мощными артефактами. Они теперь знали, что здесь не просто демон, а нечто древнее и укоренённое. И что у него есть… сообщница. Слово обожгло сознание. Именно так они меня теперь воспринимали. Не пленницу. Не жертву. Сообщницу. Пособницу. Ту, что вступила в сговор с демоном и убила (или помогла убить) их товарища. Для них я была теперь такой же целью, как и он. Даже хуже — предателем рода человеческого. Я сглотнула ком, подступивший к горлу, и двинулась по коридору, стараясь не наступать на тлеющие пятна. Куда идти? Комната-клетка была ненадёжным укрытием. Если охотники вернутся, они начнут с верхних уровней. Мне нужно было вниз. Глубже. Туда, куда, возможно, ушёл и он. Идти пришлось долго. Разрушения от битвы были видны повсюду: оплавленные участки стен, срезанные словно гигантским ножом ветви-балки, груды чёрного, стекловидного шлака. Иногда попадались и другие следы — пятна запёкшейся, уже тёмной крови, обрывки ткани, сломанное оружие человеческого образца. Охотники прорвались далеко. И заплатили за это. Воздух гудел от остаточной магии — ощущалось покалывание на коже, металлический привкус на языке. Я шла, и чувство опасности не отпускало ни на секунду. Он мог быть где угодно. Раненый зверь — самый опасный. А то, что я помогла ему, не значило, что он стал мне доверять. Для него это мог быть просто ещё один непредсказуемый поступок странного экспоната. Наконец я вышла в относительно нетронутый коридор, который, как мне показалось, вёл в сторону камеры с повязкой. Свет здесь был ещё тусклее, а воздух — холоднее и суше. Я замедлила шаг, прислушиваясь. И услышала. Не звук. Вибрацию. Низкую, болезненную, похожую на стон самой земли. Она исходила из стены слева. Я подошла ближе, положила ладонь на тёплую, пульсирующую поверхность. Вибрация стала отчётливее. И вместе с ней — слабый, прерывистый звук. Не речь. Не рычание. Что-то вроде… клекота. Или хриплого дыхания, смешанного с шипением, словно вода капает на раскалённые угли. Он был здесь. За стеной. И ему было плохо. Инстинкт снова заговорил — на этот раз голосом разума. Уйди. Это твой шанс. Он слаб. Может, даже беспомощен. Доберись до повязки, попробуй что-то сделать. Или просто беги, пока он не оправился. Но ноги не слушались. Они вели меня вдоль стены, пока я не нашла едва заметную щель — не дверь, а скорее, разлом в ткани этого живого дерева, из которого сочился тусклый, багровый свет и тянуло запахом гари, озона и… и той самой горькой меди, что витала в моей комнате. Я заглянула внутрь. Это было не помещение. Это была… рана. Полость в теле дерева, похожая на ту, где лежала повязка, но меньше и хаотичнее. Стены здесь были не гладкими, а рваными, будто их разодрали изнутри. И в центре, свернувшись в клубок, лежал он. Кэцзи. Но не в своей демонической форме и не в аристократической маске. Его облик был промежуточным, нестабильным. Черты лица то проступали — бледные, прекрасные, искажённые гримасой боли, — то расплывались, обнажая под ними костяной остов и тлеющую тьму. Одежды истлели, превратившись в дымящиеся лохмотья. Его тело было испещрено теми самыми зелёными, светящимися ранами, но теперь они выглядели иначе — не просто дырами, а местами, где его плоть (или то, что её заменяло) как будто кристаллизовалась, превращалась в хрупкие, ядовито-зелёные наросты, от которых во все стороны расходились чёрные трещины. Эти наросты пульсировали, и с каждым пульсом он вздрагивал, издавая тот самый хриплый, болезненный звук. Он не заметил меня. Его сознание, казалось, было поглощено борьбой с болью. Его жёлтые глаза были закрыты, но веки дёргались. Тени вокруг него не вились в изящном танце, а бились в конвульсиях, как раненые змеи. Я стояла на пороге, не решаясь войти. Что я могла сделать? Убить его сейчас, пока он слаб? Но чем? Стилеты были бесполезны против этого. Да и… хотела ли я? После воспоминания из повязки, после того как я увидела Шэн Ли внутри… убийство демона стало не просто актом мести. Это стало бы убийством тюремщика, но и тюрьмы, в которой была заперта душа того, кого я любила. Нет, нужно было что-то иное. Освобождение. Разделение. И для этого он должен был выжить. По крайней мере, пока я не пойму, как это сделать. Я осторожно переступила через порог. Воздух в полости был густым, обжигающим горло, насыщенным магическим ядом и болью. Я подошла ближе, встала на колени в шаге от него. Теперь я видела детали. Зелёные наросты не просто светились — они медленно росли, питаясь его сущностью, как паразиты. Это и были те самые «печати» Шань. Они не просто ранили. Они укоренялись. Нужно было их удалить. Но как? Прикосновение к ним могло быть смертельным для меня. Да и у меня не было ни малейшего представления о том, как обращаться с магическими ранами демона. Но был другой способ. Я вспомнила отца. Не его палаческое ремесло, а редкие моменты, когда он возвращался с задания раненым — не физически, а «осквернённым», как он говорил. Контакты с тёмными культами, проклятыми местами иногда оставляли на душе (и на ауре) следы, которые нужно было очищать. Для этого использовались не лекарства, а ритуалы. Ритуалы фокусировки воли, направленные на вытеснение, изоляцию или растворение чужеродной энергии. У меня не было ни трав, ни масел, ни священных предметов. Но у меня была воля. И связь. Не с ним. С Шэн Ли. Через него. Это был безумный план. Но других не было. Я закрыла глаза, отгородившись от вида его страданий, от удушливого воздуха. Снова погрузилась в то самое состояние тишины и концентрации, в котором пыталась достучаться до Шэн Ли ранее. Но теперь цель была иной. Я не пыталась вызвать его. Я пыталась… настроиться. Найти ту частоту, что была уникальной для Шэн Ли внутри этого хаоса. Чистую ноту его любви, его воспоминаний, его «лягушек». Это было тяжело. Боль, исходящая от Кэцзи, была всепоглощающей, она давила на моё сознание, пыталась втянуть меня в свой водоворот. Я чувствовала отголоски — не его собственной боли, а тысяч других, коллекционных болей, которые сейчас, в момент его слабости, поднимались на поверхность, создавая какофонию страдания. Я услышала плач детей, стоны умирающих, крики ярости, шёпоты безумия… Я заставила себя не слушать. Сфокусировалась на одном. На его голосе, который слышала в саду. На его смехе, когда он рассказывал о проделке с лягушками. На его последнем взгляде, полном невысказанных слов и заботы обо мне. И я нашла её. Тонкую, хрупкую, но ясную ноту. Она была похожа на звук колокольчика, затерявшегося в рёве бури. Но он был. Я открыла глаза. Теперь я «видела» иначе. Тело Кэцзи предстало передо мной не как физическая форма, а как клубок переплетённых энергетических нитей — одни чёрные, густые, полные голода и обиды (его основа), другие — всех цветов радуги, но приглушённые, подчинённые (коллекция). А среди них — одна нить, тонкая, тёплая, золотисто-янтарного цвета, которая отчаянно пыталась не раствориться в общем хаосе. Она исходила из центра его груди, из той самой чёрной сферы, и была опутана, почти задавлена чёрными и пёстрыми нитями. И к ней, как ядовитые лианы, цеплялись зелёные щупальца печатей Шань. Я не знала, как «вытащить» эту нить. Но я могла попытаться… укрепить её. Дать ей силы бороться. И, возможно, в борьбе она ослабит хватку печатей? Или он сам, почувствовав усиление этой части себя, сможет мобилизовать свои силы для их изгнания? Я протянула руку, но не к его телу. К воздуху над той самой золотистой нитью, которую видела внутренним взором. Я представила, что моя рука — не плоть, а сгусток той же воли, что я использовала для ритуалов. Концентрация. Фокус. — Держись, — прошептала я, не зная, обращаюсь ли к Шэн Ли, к Кэцзи или к обоим сразу. — Держись за лягушек. За светлячков. За сад. Это твоё. Они не могут это забрать. Я вложила в эти слова всё, что у меня было: не магическую силу, которой у меня не было, а силу памяти. Силу признания. Силу благодарности за то, что он видел меня настоящую. Я посылала эту силу вдоль воображаемого луча моей воли к той золотистой нити. Сначала ничего не произошло. Затем… нить дрогнула. Её свечение стало чуть ярче, чуть увереннее. Она дернулась, пытаясь сбросить с себя зелёные щупальца. Щупальца в ответ сжались сильнее, и Кэцзи на физическом плане застонал, его тело содрогнулось. Нет, так не пойдёт. Прямая поддержка только провоцировала печати. Нужно было действовать тоньше. Окружать. Создавать буфер. Я изменила тактику. Вместо того чтобы направлять энергию прямо в нить, я начала создавать вокруг неё… мысленный образ. Тот самый сад. Заброшенный, заросший, но живой. Скамью. Сухой ручей. Я представляла каждый камешек, каждую травинку, свет солнца (которого здесь не было), запах влажной земли после дождя. Я наполняла этот образ не своей памятью, а той, что получила из повязки — его памятью, его чувствами к этому месту. И золотистая нить отозвалась. Она словно потянулась к этому образу, начала виться вокруг него, как растение тянется к свету. Образ сада, созданный силой моей концентрации и подпитываемый его же воспоминаниями, стал реальностью в энергетическом плане. Зелёным, живым островком в чёрно-зелёном аду его раненой сущности. Печати Шань, похоже, не были рассчитаны на такое. Они были созданы для подавления, для прожигания демонической сути, для причинения боли. А здесь… здесь они столкнулись не с сопротивлением, а с чем-то иным. С жизнью. С простой, неистребимой жизнью, которая цвела даже в заброшенном углу, даже в сердце демона. Зелёные щупальца, опутавшие золотистую нить, замедлили свой рост. Их ядовитый свет как будто померк, столкнувшись с мягким, тёплым свечением воспоминаний о саде. Они не отступили, но и не продвинулись дальше. И в этот момент Кэцзи открыл глаза. Не жёлтые точки в пустоте. А глаза. Человеческие. Тёмно-коричневые, цвета мёда, полные боли, замешательства и… узнавания. Глаза Шэн Ли. Они смотрели прямо на меня. Его губы (теперь это были определённо губы, а не щель в костяной маске) шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Вышло только беззвучное движение. Но я прочитала по ним: Мэй? Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Слёзы снова подступили к глазам. Он был там. Прямо сейчас. Он видел меня. Но момент длился недолго. Боль, должно быть, нахлынула с новой силой, потому что его лицо снова исказилось. Человеческие черты поплыли, смешиваясь с демоническими. Глаза снова стали пустыми, в них вспыхнули жёлтые точки. Он зарычал, низко и хрипло, и его тело снова содрогнулось в судорогах. Однако что-то изменилось. Зелёные наросты перестали пульсировать с прежней агрессивной интенсивностью. Их рост остановился. Они были всё ещё там, всё ещё причиняли боль, но теперь, казалось, встречали какое-то внутреннее сопротивление, которого не было раньше. Образ сада в энергетическом плане, хоть и хрупкий, стоял неколебимо, защищая ту самую золотистую нить. Кэцзи (уже снова Кэцзи) медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову и посмотрел на меня. В его жёлтых глазах не было ярости. Была усталость. Та самая, древняя усталость, что я видела после лунного вина. И… вопрос. Тот же самый. — Зачем? — прошипел он, и его голос был скрипучим, надломленным. — Ты знаешь почему, — ответила я тихо. — Ты же видел. Слышал. Он закрыл глаза, будто отстраняясь от ответа. Его дыхание, если это можно было так назвать, выравнивалось, становилось менее прерывистым. — Они вернутся, — сказала я после паузы. — Шань и другие. Они теперь знают, что я… с тобой. Он открыл глаза. В них промелькнула искра привычного, холодного ума. — «С тобой». Забавная формулировка. Ты скорее… примкнула к стороне более слабого хищника в надежде, что он защитит тебя от более сильного. — Я примкнула к единственному шансу спасти то, что мне дорого, — парировала я. — А ты — единственный, у кого этот шанс есть. В буквальном смысле. Он усмехнулся — горько, беззвучно. — Значит, договор? Временный союз против общего врага? Классика. — Он попытался приподняться, опереться на локоть, но тут же застонал, и зелёные наросты на его плече ярко вспыхнули. — Не двигайся, — сказала я автоматически. — Эти печати… они укореняются. Мне удалось их стабилизировать, но не более. Он посмотрел на свои раны, потом на меня. — Стабилизировала? Ты? Чем? — Теми воспоминаниями, что ты так ценишь, — ответила я прямо. — Я создала им противовес. Не знаю, надолго ли. Он снова закрыл глаза, как будто концентрируясь на внутренних ощущениях. Через некоторое время он кивнул, едва заметно. — Да. Чувствую. Островок… тишины. Посреди бури. Как это тебе удалось? Техники твоего клана? — Нет. Просто… я помнила сад. Так, как он его помнил. Наступила тишина. Он лежал, я сидела на корточках рядом. Двое существ, связанных странной, болезненной связью, в подземной полости, в ожидании новой атаки. — Они вернутся с рассветом, — наконец сказал Кэцзи. Его голос приобрёл оттенок деловитости, хотя и оставался слабым. — Или с тем, что здесь служит рассветом. У них есть карты, детекторы. Они найдут эту полость. Мне нужно… восстановиться. Хотя бы частично. — Что я могу сделать? — спросила я. Вопрос вырвался сам собой. Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то нечитаемое. — Охранять. Пока я буду пытаться… переварить эти проклятые печати. Или хотя бы изолировать их. — Он сделал паузу. — Это будет больно. И я буду уязвим. Если они придут… ты должна будешь задержать их. Хотя бы на время. Он говорил о доверии. О том, чтобы положиться на меня, на ту, что ещё недавно пыталась его заманить в ловушку, а потом спасла от окончательного уничтожения. Это была авантюра. С его стороны. — Почему ты веришь, что я не воспользуюсь моментом? — спросила я, не в силах удержаться. Он снова усмехнулся, на этот раз с какой-то горькой иронией. — Потому что ты уже воспользовалась. Ты могла убить меня сейчас, когда я слаб. Или просто уйти. Но ты здесь. Значит, тебе всё ещё что-то от меня нужно. И пока эта нужда сильнее страха или ненависти… у нас есть договор. Не так ли, маленький палач? Он был прав. До безобразия прав. Я кивнула. — Договор. До тех пор, пока общая угроза не будет устранена. — Или пока один из нас не решит, что вторая часть договора выполнила свою задачу и стала обузой, — добавил он, и в его голосе снова зазвучал знакомый, хищный оттенок. Но сейчас в нём не было угрозы. Была просто констатация факта. Правила игры. — Согласна, — сказала я. Он кивнул, затем его тело снова охватила дрожь. Лицо исказилось от боли. — Тогда… начинай. Я буду погружаться. Не мешай. И… постарайся не умереть. Ты сейчас — мой единственный щит. С этими словами он закрыл глаза, и его сознание, казалось, ушло внутрь. Его дыхание (или его имитация) стало едва заметным. Тело обмякло, но зелёные наросты продолжали слабо светиться, а чёрные трещины вокруг них медленно, очень медленно, начали сжиматься. Он боролся. Изнутри. Я встала, подошла к входу в полость. Села спиной к тёплой стене, положив стилеты на колени. Я была на страже. Щитом для демона, в которого была влюблена часть его души. Абсурд. Кощунство. Предательство всего, чем я была. Но в этом абсурде была своя, железная логика. И своя, леденящая душу надежда. Я прислушалась. Где-то далеко, наверху, вновь послышались звуки — отдалённые, приглушённые шаги, металлический лязг, сдержанные голоса. Они уже возвращались. Или это были новые отряды. Я сжала рукояти стилетов, ощущая знакомый холод стали. Охота, действительно, только началась. Но теперь я охотилась не на демона. Я охраняла его. Чтобы потом… чтобы потом сделать что-то, чего ещё не понимала сама. Я смотрела в тёмный туннель, откуда должна была прийти опасность, и чувствовала, как семя обиды в моей груди тихо вибрирует в такт слабому, болезненному пульсу того, кто лежал за моей спиной. Оно было довольно. Оно росло. И в его глубине, возможно, уже начинало формироваться понимание, что настоящая месть — не в убийстве. А в спасении. Даже если это спасение выглядело как самый страшный грех.