Часть 50. Город, который помнит

Оазис Трёх Камней оказался не зелёным уголком среди песков, а скорее каменным амфитеатром, высеченным в скале, на дне которого чернела небольшая, но глубокая расщелина с водой. Три гигантских валуна, давших название месту, стояли вокруг неё подобно молчаливым стражам. Именно там, в тени под одним из камней, их ждали. Пятеро охотников. Все в практичной, походной одежде, без отличительных знаков клана, но с тем особым, собранным видом, который выдавал профессионалов. Они встали, когда Шань и Кэцзи подошли. Их глаза — настороженные, изучающие, в некоторых — открытая враждебность — скользнули по демону, а затем вопросительно уставились на свою командиршу. Шань сняла маску. — Это Кэцзи. Он будет с нами до конца этой миссии. Его приказы в вопросах магической безопасности и угроз — закон. — Её голос не допускал возражений. — Знакомьтесь. Линь-Хо, специалист по ритуальной магии и ловушкам. — Она кивнула на худощавого мужчину лет тридцати с острым, умным лицом и руками, испещрёнными мелкими шрамами от ритуальных порезов. Тот кивнул молча, его взгляд оценивающе скользнул по теням у ног Кэцзи. — Джао, следопыт и лучник. — Высокая, жилистая женщина с коротко стриженными седыми волосами и лицом, обветренным пустынями. Она лишь хмыкнула, не сводя холодных глаз с незваного гостя. — Бо и Фэн, братья, заклинатели и силовое прикрытие. — Два молодых парня, похожих как две капли воды, с массивными плечами и одинаковыми выражениями скептицизма на лицах. Они переглянулись, но промолчали. — И Юй, наша «чувствительная». Она улавливает магические колебания и следы. — Самая юная в группе, девушка лет восемнадцати, с огромными, тёмными глазами, которые сейчас смотрели на Кэцзи не со страхом, а с жутковатым, бездонным любопытством. Она, казалось, видела не только его физическую форму, но и то, что клубилось внутри. — Мы знаем, кто он, командир, — сухо сказал Линь-Хо. — Вопрос — зачем он нам? — Потому что его сила — единственное, что может пробиться через то, что ждёт нас в Городе, — ответила Шань. — И потому что его цель совпадает с нашей. Он хочет спасти Линь Мэй. Мы хотим добраться до Зеркала, чтобы понять, как остановить лорда. Логика проста. — Он демон, — проворчал Бо (или Фэн, Кэцзи сразу перестал их различать). — Они предают. По определению. — Я не требую доверия, — вступил в разговор Кэцзи. Его голос, низкий и безэмоциональный, заставил всех насторожиться. — Я требую послушания. Вы можете ненавидеть меня. Можете плевать мне в спину, когда всё кончится. Но пока мы идём к цели, вы делаете то, что я говорю, когда речь идёт о выживании. Иначе вы умрёте. И, возможно, убьёте всех остальных. Мне всё равно, что с вами случится. Но ей — Шань — нужны вы живыми. Так что решайте. Он оглядел их, и его зелёный взгляд на мгновение вспыхнул в тени капюшона. Охотники замерли. Это был не взгляд существа, с которым можно торговаться. Это был взгляд стихии. Холодной, древней и абсолютно безжалостной. — Всё ясно? — спросила Шань, ломая напряжённую тишину. Линь-Хо тяжело вздохнул и кивнул. — Яснее некуда. Когда выступаем? — Сейчас, — сказала Шань. — У нас нет времени на долгие сборы. Город в трёх днях пути отсюда, если идти напрямик через «Каньон Шёпотов». И да, — она посмотрела на Кэцзи, — это именно то место, о котором ты подумал. Там шёпот пустыни концентрируется в сто раз сильнее. Будь готов. Каньон оказался не расщелиной, а скорее гигантским, полузасыпанным песком руслом древней реки. Стены его, высотой в несколько десятков метров, были испещрены выветренными узорами, похожими на письмена. И здесь шёпот был не фоном, а физическим явлением. Он висел в воздухе густым, осязаемым маревом. Слов нельзя было разобрать, но эмоции — страх, отчаяние, надежда, ярость — обрушивались на разум волнами, пытаясь вытеснить собственные мысли. Охотники шли, прижав руки к ушам или тихо напевая монотонные защитные мантры. Шань шагала впереди, её лицо было каменной маской концентрации. Кэцзи шёл в конце, и для него этот шёпот был иным. Он не атаковал его разум. Он резонировал. Обрывки фраз на забытых языках сливались с рёвом в его собственной памяти. Крики умирающих в каньоне торговцев переплетались с криками тех, кого он сам поглотил за века. Плач детей отзывался эхом того далёкого, человеческого плача, что иногда прорывался сквозь толщу демонического сознания. Именно здесь, на второй день пути через каньон, когда солнце стояло в зените, отбрасывая короткие, чёрные тени, это случилось впервые. Юй, «чувствительная», вдруг вскрикнула и упала на колени, схватившись за голову. — Слишком много… все сразу… они зовут… — её голос сорвался на визг. Из стен каньона, из самого камня, начали проступать фигуры. Не призраки в полном смысле — они были полупрозрачными, мерцающими, как дрожащий воздух над раскалённым песком. Караван. Верблюды, нагруженные тюками, люди в одеждах, которые не носили уже тысячу лет. Они шли, не обращая внимания на группу, их губы двигались, но звуков не было — лишь шёпот, сгустившийся до гула. — Эхо, — скрипуче прошептал Линь-Хо, выхватывая из складок одежды несколько бумажных талисманов. — Концентрированное воспоминание места. Не атакует, но может утянуть в себя, если поддаться. Но эхо вело себя странно. Оно не просто повторяло путь. Оно начало меняться. Верблюды спотыкались и падали, тюки разрывались, рассыпая не песок, а потоки сверкающего света. Люди кричали беззвучно, падали, их формы расплывались. А потом эхо сфокусировалось на одном человеке — на вожаке каравана, старике с длинной седой бородой. Он стоял, смотря в небо, его лицо исказилось ужасом, а потом… пустотой. Такая же пустота, как в глазах призрака отца на мосту. И это пустое, всепоглощающее отчаяние ударило по Кэцзи с такой силой, что он зашатался. Это было знакомо. Слишком знакомо. Ощущение потери всего. Себя. Своего имени. Своей сущности. В его памяти, обычно похожей на запертую, тёмную комнату с кричащими за дверьми голосами, вдруг распахнулось окно. Морозный воздух монастырского двора. Запах хвои и ладана. Его руки, ещё человеческие, молодые, крепкие, сжимают руки двух детей — мальчика и девочки. Их лица размыты, как будто смотрит на них сквозь воду. Но чувства — острые, как лезвие. Любовь. Безумная, всепоглощающая, пронзительная любовь и страх. Голос, его собственный, но другой, кричит что-то на языке, который он почти забыл: «Держитесь! Не отпускайте! Я не дам ему взять вас!» А потом — боль. Не физическая. Разрывающая душу на части, выворачивающая наизнанку. И тот самый момент пустоты. Когда всё, что было им, отрывается и улетает, а остаётся лишь холодная, голодная рана… Кэцзи застонал, упав на одно колено. Тени вокруг него вздыбились, закрутились вихрем, смешиваясь с мерцающими образами эха. Камень под его ладонью покрылся толстой коркой инея, потрескивающей и растущей. — Что с ним? — крикнул Джао, натягивая лук, но не зная, куда целиться. — Он чувствует их! — кричала Юй, её лицо было мокрым от слёз. — Он чувствует то же, что они! Больше! Гораздо больше! Шань бросилась к нему, но тени оттолкнули её, мягко, но неумолимо. — Кэцзи! — позвала она. — Отсеки! Отсеки эхо! Это не твоё! Но для него сейчас это было его. Старик из каравана и он — были одним целым в этом моменте абсолютной потери. Пустота звенела в его ушах, заполняла всё внутри, угрожая смыть и ту хрупкую индивидуальность, что он с таким трудом сохранил. И тогда, сквозь этот звон, пробился другой звук. Слабый. Тёплый. Не голос, а ощущение. Чёткий, холодный импульс по тонкой нити связи. От неё. От Мэй. Он был слабым, далёким, но невероятно ясным. В нём не было слов. Было… напоминание. О том, кто он сейчас. Не человек из воспоминаний. Не демон, одержимый прошлым. А тот, кто идёт. Кто должен дойти. Кэцзи вдохнул — резко, с хрипом, будто вынырнул из ледяной воды. Его тени рванулись внутрь, сжались вокруг него, как панцирь. Он поднял голову. Глаза горели уже не просто зелёным светом, а смесью зелёного и того странного, тёмно-золотистого оттенка, что иногда вспыхивал в глубине. — Довольно, — прошипел он. И его голос был не просто звуком. Он был вибрацией, пронзившей само эхо. Мерцающие образы каравана дрогнули, словно камень, брошенный в воду. Пустота в глазах старика на миг сменилась чем-то другим — облегчением? — а потом всё рассыпалось на миллионы сверкающих пылинок, которые растворились в воздухе. Шёпот в каньоне стих, сменившись натянутой, звенящей тишиной. Кэцзи поднялся на ноги. Он был бледен как смерть, но стоял твёрдо. — Что это было? — спросил Линь-Хо, не скрывая ни страха, ни удивления. — Он… он не оттолкнул эхо, — прошептала Юй, смотря на Кэцзи широко раскрытыми глазами. — Он его… прожил. И прошёл сквозь. Как… как будто он знает путь через такую боль. Кэцзи не ответил. Он посмотрел на Шань. — Идём. Это место нестабильно. Будет ещё. Они шли дальше, но теперь атмосфера в группе изменилась. Страх и враждебность охотников смешались с оттенком неловкого, невольного уважения. Они видели, как демон пал под тяжестью чужой, древней боли. И видели, как он встал. В их мире, где душевные раны от контакта с потусторонним часто калечили сильнее физических, это значило многое. Кэцзи же шёл, отгородившись внутренней стеной ото всего, кроме тонкой нити связи и тлеющего в глубине обрывка памяти. Дети. Его дети? Имя… он почти уловил его на краю сознания, но оно ускользнуло, как рыба в мутной воде. Но чувство осталось. И ярость. Ярость на того, кто отнял у него это. На того, чьё имя он тоже не мог вспомнить, но чья сущность отзывалась в нём глухой, знакомой ненавистью. Город Забвенных Магов предстал перед ними не на рассвете и не на закате, а в странный, безвременный час, когда солнце стояло в зените, но свет его был приглушённым, молочным, будто фильтровался через толстое стекло. Они вышли из каньона на край гигантской, чашеобразной впадины. И на её дне лежал Город. Это не были руины в обычном смысле. Здания — островерхие башни, купола, арки — стояли целыми, не тронутыми временем. Не было ни трещин, ни обвалившихся стен, ни буйной растительности, обычно поглощающей заброшенные места. Но и жизни не было. Ни движения, ни звука. Только неподвижность, такая полная, что от неё закладывало уши. И всё было залито тем же молочным, рассеянным светом. Не было чётких теней. Всё казалось слегка размытым, как на старом, выцветшем рисунке. — Зеркальная Впадина, — тихо сказала Шань. — Место, где время споткнулось. Смотрите. Она указала на лужу дождевой воды, оставшуюся после недавнего, невозможного здесь дождя. В отражении они увидели не своё текущее изображение, а другую сцену: тот же вид на город, но башни были целы, по улицам двигались фигуры в странных одеждах, в небе парили не птицы, а какие-то светящиеся шары. Прошлое. — Вся Впадина — гигантское, искажённое зеркало, — пояснил Линь-Хо, его голос звучал с подавленным волнением учёного. — Оно отражает не пространство, а время. В основном — тот самый момент катастрофы. Но осколки, случайные отражения других эпох, тоже возможны. Здесь опасно всё: лужи, стекло, отполированный металл, даже слишком гладкий камень. Не смотрите долго. — А где обсерватория? — спросил Кэцзи, отрывая взгляд от лужи. Его внутреннее зрение, его демоническое чувство магии, было сбито с толку. Магия здесь не текла потоками. Она была статичной, застывшей в причудливых узорах, как молния в янтаре. И она… болела. Вся эта местность дышала тихой, вечной болью застывшего мгновения. — В самом центре, — сказала Юй, её глаза были закрыты, а брови сведены в мучительной гримасе. — Там… самая большая пустота. И самый громкий шёпот. И… следы. Свежие. Не старше месяца. Магия крови. Их было много. — Лорд уже был здесь, — констатировал Джао, поглаживая тетиву лука. — Или его люди. — Но они не ушли с Зеркалом, — сказал Кэцзи. И это была не надежда, а констатация факта. — Иначе мы бы чувствовали иные вибрации. Они застряли. Или погибли. Идём. Спуск в чашу был полон невидимых ловушек. Иногда земля под ногой вдруг становилась зыбкой, как песок, хотя выглядела твёрдой. Иногда воздух впереди мерцал, и если пройти, можно было ощутить резкий скачок температуры или услышать обрывок звука — крик, звон стекла, грохот обвала — из того самого момента катастрофы. Линь-Хо и Юй вели группу, осторожно прощупывая путь, распыляя порошок, который на мгновение проявлял магические токи. И они встретили первых обитателей Города. Не призраков-эхо, а «зацикленных». Это были маги — или то, что от них осталось. Они ходили по заранее заданным маршрутам, повторяя одни и те же движения. Один, облачённый в обгоревшие робы, снова и снова чертил в воздухе один и тот же незавершённый знак, его губы беззвучно шептали заклинание, которое он так и не успел произнести. Другая, женщина с лицом, застывшим в ужасе, бежала по кругу, оглядываясь через плечо на что-то невидимое. Они не замечали живых. Они были заложниками одного мгновения, вечно переживая последние секунды перед тем, как время остановилось. От них исходило такое сконцентрированное отчаяние, что даже охотники, привыкшие к тёмной энергии, содрогались. Юй шла, прикрыв рот рукой, её глаза были полны слёз. — Не взаимодействуйте, — приказала Шань, но её собственный голос дрогнул. — Не трогайте. Не встречайтесь взглядом. Они могут… прицепиться. Кэцзи смотрел на них, и в нём снова бушевал странный резонанс. Их зацикленность, их вечное «застрявшее» состояние отзывалось в той части его существа, что была вечно привязана к боли потери, к воспоминаниям, которые он не мог ни принять, ни отпустить. Он был не так сильно от них далёк. Они углубились в город. Улицы были пустынны и чисты, будто их только что подмели. Окна зданий были тёмными, но иногда в них мелькали движения — отражения прошлого. Однажды, проходя мимо огромного витража, они все увидели, как в его глубине, в отражении другого времени, по залу танцуют пары в ослепительных нарядах. Музыки не было слышно, но было видно, как они смеются. А потом витраж взорвался изнутри тысячью осколков, и образ исчез. Это было невыносимо. Красота и ужас, смешанные воедино. Когда они были уже в паре кварталов от центральной площади, где, по карте, должна была быть обсерватория, Кэцзи снова почувствовал острое, режущее эхо. Сильнее, чем в каньоне. Оно исходило от полуразрушенного фонтана, в чаше которого стояла не вода, а какая-то густая, мерцающая субстанция, отражавшая небо, которого не было. — Стой, — сказал он, подняв руку. — Здесь что-то есть. Но было уже поздно. Фэн (или Бо), шедший на фланге, слишком близко подошёл к чаше. Его отражение в мерцающей поверхности дрогнуло — и вдруг ожило. Из фонтана вытянулась бледная, водянистая рука и схватила его за запястье. Не физически. Магически. Юноша вскрикнул, его глаза закатились, тело затряслось в конвульсиях. — Его тянет в отражение! — закричала Юй. Линь-Хо бросился к нему с талисманом, но тень от фонтана вдруг сгустилась и отбросила его, как тряпичную куклу. Джао выпустила стрелу, наконечник которой светился очищающим светом, но стрела прошла сквозь водянистую руку, не причинив вреда. Кэцзи двинулся. Не бегом. Он просто шагнул вперёд, и тени от его ног рванули к фонтану, не как щупальца, а как чёрные лезвия, рассекая саму связь между охотником и отражением. Он не атаковал эхо. Он перерезал нить. Рука из фонтана рассыпалась на брызги, которые, падая, превращались в сверкающую пыль. Фэн рухнул на землю, бледный, но живой, судорожно хватая ртом воздух. Но Кэцзи не остановился. Он подошёл к самому фонтану и посмотрел в мерцающую поверхность. И оно показало ему не прошлое города. Оно показало ему… его собственное отражение. Но не демона. И не человека. Нечто среднее. Искажённое лицо, в котором мелькали черты то Шэн Ли, то того незнакомца из его вспышки памяти, то его нынешние, острые черты. А за его спиной в отражении стояли двое детей, держась за руки, и смотрели на него с немым вопросом. Боль ударила с новой силой, но на этот раз он был готов. Он не позволил ей утянуть себя. Он сконцентрировался на другом. На свежих, чужеродных следах среди этого древнего хаоса. На тёмно-багровом шлейфе магии крови. Он протянул руку над субстанцией фонтана, и тени обвили его пальцы, впитывая информацию. — Они здесь, — сказал он, отводя взгляд. Его голос был хриплым. — Маги лорда. Не дальше, чем в сотне шагов. Они в ловушке. В своём собственном отражении. И они не одни. С ними есть кто-то… кто-то живой. Но не совсем. — Что это значит? — спросила Шань, помогая подняться Фэну. — Это значит, — сказал Кэцзи, поворачиваясь к ним, и в его глазах горел холодный, решительный огонь, — что у нас есть проводники. Сквозь последние ловушки. И нам придётся пройти через них. Будет больно. Для всех. Он посмотрел на молочное, безвременное небо над Городом, который помнил всё, кроме того, как забыть. — Готовьтесь. Мы идём в самое сердце. И время… время здесь играет против нас. Но оно же, возможно, и за нас. Посмотрим. И группа, сплочённая теперь не только общей целью, но и пережитым шоком и спасением одного из своих, двинулась дальше — в сердце Забвения, навстречу Зеркалу, которое обещало не только ответы, но и новые, ещё более мучительные вопросы.