Часть 7

      Найроби не кричала. Её бил крупный, ломаный озноб, от которого плечи судорожно дергались вверх, словно она пыталась стряхнуть с себя невидимые ледяные пальцы.        Взгляд её прикован к телу Рио. К тому, как неестественно вывернута его ладонь, как быстро темнеет пятно на полу. В широко распахнутых глазах Найроби блеснула влага, но слёзы не катились, они застыли стеклянной коркой, отражая этот кошмар.       Она медленно, с трудом подняла голову. Её взгляд столкнулся с лицом Флоренции. Лицо девушки уже превратилось в мокрую маску.       Шок парализовал остальных. Токио замерла, её ярость, до этого кипевшая через край, вдруг выгорела, оставив лишь пустую оболочку с застывшим оскалом. Хельсинки сжал кулаки, и его тяжелое дыхание было единственным звуком в вакууме комнаты.       Флоренция почувствовала, как колени стали ватными, в животе разлился холод, смешанный неприятной тошнотой. Сделав рваный, неуверенный шаг, она качнулась в сторону и вцепилась пальцами в спинку стула, на котором сидел Палермо.       Тот медленно повернул голову. Его острый взгляд скользнул по её заплаканному лицу, задержался на судорожно вздрагивающих губах Флоренции. В этом взгляде читалось странное, сочувствие пополам с отвращением к их общей слабости.       — Берлин, — голос Профессора прозвучал беспомощно. — Твоя карта…       Он всё еще сжимал карточку. Черная плотная бумага в его пальцах ходила ходуном. Буквы на ней больше не складывались в слова — они плыли, извивались черными змеями, двоились от того, как сильно дрожали его руки. Сердце колотилось в горле, мешая дышать.       Профессор сглотнул, заставляя себя сфокусироваться на тексте. Его голос, лишенный привычной уверенности, зачитал новую порцию яда, написанного Колодой:       — Каково было — узнать, что в соседней комнате твой сын вжимал твою жену в стену, и она молила его не останавливаться?       Едва первые слова сорвались с губ Профессора, Флоренция начала медленно, почти гипнотически поднимать голову на Берлина. Её взгляд плавно скользнул вверх, фиксируя каждое микродвижение его лица, пока не остановился на глазах. Она смотрела на него в упор — не с жалостью, а с тем жутковатым вниманием, с которым смотрят на падение разбивающегося хрусталя.       — Каково осознавать, что пока ты строил из себя Бога, они вдвоем просто ждали, когда ты закроешь дверь?       Профессор запнулся. Слова, написанные на карточке, показались ему физически тяжелыми, пахнущими чем-то разлагающимся. Он поднял взгляд.       Берлин сидел неподвижно, застыв в своей излюбленной покровительственной позе, будто это касалось не его. Но его глаза... они остекленели, превратившись в два куска мутного льда. На губах всё еще держалась привычная, тонкая ухмылка. Но через секунду она медленно, почти безвольно сползла вниз, оставляя лицо пустой, безжизненной маской.       — Сколько раз ты вглядывался в её глаза, не замечая, что в них отражается не твоё величие, а экстаз, подаренный твоим же продолжением? Каково знать, что твой сын поимел твою гордость, твою жену и твоё наследие за один вечер?       Флоренция почувствовала, как пальцы Палермо, сжимавшие спинку её соседнего стула, дрогнули и бессильно разжались. Он медленно покачал головой. И этот жест был полон такой невыносимой, почти физической боли, будто его самого только что выпотрошили на этом столе. Он видел ту бездну, что разверзлась в глазах Берлина, видел, как крошится его нутро, и это зрелище было для Палермо страшнее собственной смерти.       Профессор, не в силах больше выносить тяжесть текста, судорожно сложил карту обратно, даже не пытаясь дождаться ответа. Ему казалось, что если прозвучит еще хоть одно слово, хоть от кого-то, стены зала просто рухнут.       Берлин выдохнул — коротко, с горькой насмешкой, которая больше походила на сухой кашель. Несколько секунд он смотрел вниз на полированную поверхность стола, словно изучал в ней свое отражение, а затем уверенно, с пугающей четкостью поднял глаза.       Сначала его взгляд упал на Токио. Затем взгляд перешел на Палермо — тот смотрел на него с израненной преданностью. И, наконец, Берлин посмотрел выше, за его спину, прямо на Флоренцию. Она смотрела на него из-под ресниц с тем самым внимательным, почти хирургическим интересом.       Он медленно поправил воротник комбинезона, разгладил несуществующую складку на рукаве — жест, вернувший ему подобие прежнего контроля. Повернул голову к Профессору.       — Моё пространство обладает удивительным свойством самоочищения. Больше мне нечего сказать.       — Берлин, отсутствие ответа — тоже ответ, — голос Колоды снова залил зал, тяжелый и бесстрастный, как надгробная плита. — Но в наших правилах он имеет последствия. И мы его принимаем.       Палермо резко напряг спину, подавшись вперед всем корпусом, словно пытаясь заслонить собой Берлина от этого невидимого давления. Его пальцы, до этого бессильно разжавшиеся, теперь судорожно вцепились в край стола.       Флоренция сильнее сжала спинку стула. Она не просто смотрела — она гипнотизировала Берлина, впиваясь взглядом в каждую черточку его лица, пытаясь нащупать пульс его боли под слоями мрамора. Почувствовав этот невыносимый, сверлящий взгляд, Берлин медленно поднял глаза. На его губах, вопреки всему, появилась едва уловимая, призрачная усмешка.       — Берлин... — выдохнул Палермо, едва слышно закачав головой. В этом коротком стоне было всё: мольба замолчать и ужас от того, что сейчас произойдет.       — Каково это? — Берлин внезапно откинулся на спинку стула. Его поза стала нарочито расслабленной, вальяжной, словно он сидел в ложе оперного театра. Он посмотрел в пустое пространство перед собой, туда, где пульсировала воля Колоды. — Верить в любовь, которой не существует?       Он сделал небольшую паузу, смакуя тишину, и его голос обрел ту самую каноничную, бархатную остроту.       — Любовь — это самый переоцененный товар на рынке человеческих иллюзий. — Он коротко, сухо рассмеялся, и этот звук полоснул по нервам присутствующих. — То, что вы называете предательством, для меня — всего лишь дефект производства. Моя жена и мой сын не нашли "любовь", они просто нашли свой уровень — уровень грязи, до которого я никогда не позволю себе опуститься. И вам советую.       Берлин перевел взгляд на Флоренцию. Она смотрела на него так, как смотрят на некогда дорогую вещь, которая оказалась подделкой. Это был взгляд на что-то невыносимо дешевое и жалкое.       — Это всё, Берлин? — тишина, последовавшая за её немым вопросом, была тяжелее всех слов Колоды.       — Вы еще что-то ждете? — Берлин медленно поднял глаза, обводя зал взглядом, в котором сквозило усталое превосходство. Он всем своим видом показывал, что тема исчерпана и недостойна его дальнейшего внимания.       — Твой ответ был бы убедителен, если бы не память стекла и дерева, — голос Колоды прозвучал тише, но в этой тишине отчетливо послышался звон разбитого стекла. — Зачем были эти щепки и вырванная с корнем мебель, разбитое стекло? Неужели великий Берлин крушил всё вокруг просто потому, что не мог вынести звука собственного разрушающегося эго? Неужели всё это безумие... была лишь попытка заглушить стон собственного бессилия?       Тень воспоминания о той ночи — о запахе дорогого вина, смешанного с пылью разломанных стен, — на мгновение отразилась в его зрачках. Он медленно выдохнул, расправил плечи и посмотрел прямо в пространство Колоды. Его лицо снова стало непроницаемым.       — Какой... трогательный и неуемный интерес к моей личности, — его голос был ровным, без единой трещинки. Он не оправдывался. Он стоял на своем пепелище с достоинством императора. — Если вам недостаточно моего ответа и вы ищете драму в обычном битье посуды, то мне больше добавить нечего.       Он на мгновение задержал взгляд на Флоренции, словно бросая ей вызов, а затем холодно перевел его на Профессора.       — Я приму дисквалификацию достойно.       Берлин сидел неподвижно, застыв в своей горделивой позе, и только едва заметная бледность выдавала, что этот раунд оставил на его душе еще один глубокий рубец.       — Следующая карта, Профессор, — голос Колоды прозвучал почти обыденно, но в этой будничности таилась особая жестокость.       Берлин медленно прикрыл глаза, Палермо шумно, надрывно выдохнул — этот звук был полон облегчения и одновременно ужаса от того, что он только что лицезрел.       Профессор дрожащими пальцами вытянул следующую карточку. Его лицо осунулось, он выглядел на десять лет старше.       — Флоренция, — его голос едва не сорвался.       Она невольно вскинула голову. Перед глазами еще стояли те раны, которые Колода только что разворотила на душах присутствующих. Её рана была на очереди. Она знала, что сейчас Колода возьмет скальпель и начнет резать там, где кожа еще не затянулась.       Она сделала короткий, механический шаг и села на свой стул. Палермо тут же положил руку ей на плечо — тяжелую, горячую ладонь, — и коротко, поддерживающе кивнул. В этом жесте была солидарность тех, кого уже принесли в жертву. Флоренция не моргнула. Она смотрела в упор на Профессора, словно пыталась прочесть свою вину на обороте черной бумаги.       — Каково это — обходить стороной два надгробия, зная, что под ними должны были лежать не они, а ты?       Он сделал паузу, и в этой тишине Флоренция услышала пульс в собственных ушах.       — Каково это — знать, что ты купила смерть своей матери и сестры на аукционе? Те воры шли не за картиной, а по следу твоих амбиций. Чувствуешь ли ты, как шрам горит под одеждой, напоминая о той секунде, когда сталь вошла в твою плоть, но почему-то не забрала тебя с собой? Каково это — лежать в холодном мраке, истекая кровью, и молить Бога, чтобы это был конец... а потом открыть глаза в мире, где матери и сестры больше нет? Не поэтому ли ты уже десять лет не можешь смотреть в глаза отцу?       Профессор закончил читать.              Флоренция не шевелилась. Она смотрела на Профессора остекленевшим, неподвижным взглядом, но внутри неё всё кричало. Рука Палермо на её плече стала невыносимо тяжелой, как могильная плита. Она чувствовала, как под одеждой начинает гореть шрам — старая ткань словно пульсировала, напоминая о холоде каменного пола в винном погребе и о том, как затихали шаги наверху.       Слёзы застряли где-то в горле, превратившись в острые осколки стекла.       Её взгляд был прикован к Профессору, но она его не видела. Перед глазами стоял тот самый винный погреб. Холод камня. Резкий запах сырости и железа. Она снова чувствовала, как лезвие обжигает кожу.       Она сделала рваный вдох, и звук получился хриплым, надломленным. Палермо почувствовал, как плечо девушки под его рукой мелко задрожало, но не от плача, а от того самого "ломаного озноба", который выкручивал кости.       Берлин, сидевший напротив, теперь смотрел на неё без тени насмешки. Его взгляд, ещё минуту назад пустой и остекленевший, вдруг обрел пугающую остроту. В его памяти вспыхнул короткий, почти случайный кадр, момент, когда она переодевала комбинезон.       Берлин медленно опустил глаза, безошибочно замирая взглядом на уровне её ребер, там, где под красной тканью комбинезона скрывалось клеймо её выживания.       Флоренция перехватила этот взгляд. Она почувствовала его кожей — тяжелый, узнающий, почти интимный в своей жестокости. В животе всё скрутилось, и она судорожно сжала желудок, словно пытаясь физически удержать внутри себя поднимающуюся тошноту. Шрам под одеждой вспыхнул яростным, пульсирующим огнем.       Палермо, почувствовав, как она мелко задрожала под его рукой, сжал её плечо до боли, пытаясь заземлить.       — Я... — голос Флоренции был похож на хруст сухого листа. — Я не виню себя... Я лишь хотела исполнить мечту мамы!       В её глазах блеснули слёзы, превращая их в два горящих озера.       — Это вина тех ублюдков, которые убили их за какой-то паршивый кусок ткани! Никакая вещь... слышишь? Никакая вещь не стоит дороже человеческой жизни!       Слёзы хлынули потоком. От прежней Флоренции — сдержанной, педантичной, тихой — не осталось и следа. Боль, которую она десять лет замуровывала в винном погребе своего сознания, наконец рванулась наружу, ломая ребра. Её тон повышался, переходя в крик, который вибрировал в самом воздухе.       — Ты слышишь меня, Колода?! Ничего! Не стоит дороже! Жизни!       Она резко повернула голову к Рио, к его вывернутой ладони, к его неподвижности.       — Ничего не стоит... — повторила она уже одними губами, почти шепотом, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла.        Она снова посмотрела на стол, на присутствующих, и её взгляд стал ядовитым.       — И эти ублюдки... как и ты, Колода, решили, что могут выбирать, кому дышать, а кому гнить в земле.       Флоренция подорвалась со стула. Мир перед глазами плыл, картинка расфокусировалась от слез, превращаясь в кроваво-красное марево. Она рванулась в сторону коридора, подальше от этого судилища.       — Флоренция! — голос Колоды громом заполнил пространство, в нем впервые прорезалась властная, почти гневная нота. — Вернись за стол. Игра не окончена.       Она остановилась как вкопанная. Вскинула голову, задыхаясь от рыданий, и на мгновение прикрыла глаза, позволяя слезам течь по щекам горячим потоком. А потом она обернулась к верху.       — Тебе нужен ответ?! — Она яростно посмотрела в потолок, туда, где прятались микрофоны этой невидимой твари. — Получай! Мой шрам — это не моя вина, которую я ношу десять лет! И если по воле судьбы я осталась тогда жива, то никто... ты слышишь, Колода?! Никто не посмеет отобрать у меня эту жизнь или заставить меня за неё оправдываться! И если ты думаешь, что можешь судить меня своими паршивыми картами, то я сама воткну лезвие в твою глотку и буду смотреть, как из тебя вытекает твоя фальшивая правда! Так что подавись своей правдой, Колода!       Она тяжело дышала, её плечи ходили ходуном. Она сделала резкий, издевательски-театральный поклон, глядя смотря в потолок, и, не дожидаясь реакции, развернулась. Её шаги эхом отдавались в пустом коридоре, пока она не исчезла в темноте комнат.       — А у нашей тихони, оказывается, есть зубки, — Токио поскрипела своими зубами, и этот звук в тишине прозвучал как скрежет металла. Она смотрела вслед Флоренции с невольным, злым уважением. В её мире только так и стоило отвечать на удары судьбы.       — Они морально нас истощают... — Найроби качнула головой, обхватив себя руками за плечи. Её голос был едва слышным шепотом. Она видела, как одна за другой рушатся их защиты, обнажая то, что должно было остаться похороненным навсегда. — Мы просто... уничтожаем друг друга.       Профессор замер. Его рука зависла над черной стопкой карт, как над открытой раной. Он видел, как все были морально выжжены: Палермо, чье лицо превратилось в маску скорби, Берлин, застывший в пугающей неподвижности, Найроби и Токио, балансирующие на грани истерики. Серхио не решался тянуть следующую карту. Он понимал, что еще один такой удар — и команда просто рассыплется, превратившись в группу чужих, ненавидящих друг друга людей.

***

      Флоренция сидела на холодном полу, чувствуя спиной жесткую поверхность стены. Она смотрела в пустоту перед собой, пока вокруг, словно в замедленной съемке, двигались тени людей.       Денвер прожигал взглядом Москву; сколько бы отец ни пытался подойти, Денвер лишь сильнее сжимал челюсти и отворачивался, и это молчание оседало на плечах Москвы невидимым свинцовым грузом.       Профессор о чем-то приглушенно спорил с Берлином. Токио и Найроби застыли возле Хельсинки, искали в его молчаливой силе хоть какую-то опору.       Флоренция не смотрела ни на кого. Её пальцы методично, по кругу, водили по шраму через ткань комбинезона. Мысли были далеко — там, где пахло старым вином и наступающей смертью.       — Предлагаю выломать эту дверь, — Палермо опустился на пол рядом с ней. Только тогда она медленно повернула голову, фокусируя на нем взгляд. — И подорвать всё к чёртовой матери прямо у них перед носом.       — Я только за, — её голос был не грубым, он был мертвым, опустошенным.       Палермо откинул затылок на стену и посмотрел в сторону Берлина. Флоренция уловила вектор его взгляда. Она посмотрела туда же, а затем снова вернулась к собеседнику. Она увидела, как он нервно перебирает пальцы на коленях. Его лицо теперь казалось серым, пропитым застарелой, невыносимой болью, которую Колода только что выставила на всеобщее обозрение.       — Это нечестно, — заговорила Флоренция, — то, что они раскрыли всё это. Чувства к людям — это личное. Самое сокровенное, что у нас осталось в этом бетонном мешке.       — Я сам бы никогда не смог в этом признаться, — Палермо опустил глаза на свои руки, пальцы на которых продолжали подрагивать. — Десять лет. Десять чертовых лет, Флоренция, — он повернул к ней голову, и в его взгляде была такая неприкрытая нагота, что ей захотелось отвернуться. — Я держал это в себе. Спасибо Колоде...       Он выдохнул, но в этом звуке не было облегчения. Это был хрип человека, у которого отобрали его последнюю тайну. Флоренция снова перевела взгляд на Берлина — тот сидел идеально ровно, обсуждая что-то с Профессором, словно его только что не выпотрошили на глазах у всей команды.       — Не вини себя, — тихо сказала Флоренция, продолжая смотреть на Берлина. — Такие, как он, не умеют любить. В нём просто нет искренности для этого чувства.       — Она в нем есть, Флоренция... — Палермо горько дернул уголком губ, глядя, как Берлин изящно поправляет манжет. — Есть... просто не для всех... не для меня.       Она долго смотрела в сторону Берлина, изучая этот безупречный фасад, а когда повернула голову к Палермо, увидела, как в его глазах стоит плотная пленка слез. Он выглядел так, будто его только что выставили на мороз без кожи.       — Это не так ужасно. У других истории похуже... — Палермо болезненно сморщил нос, пытаясь сдержать подступающую влагу и вернуть себе маску циника.       — Не думала, что ты способен на сочувствие, — Флоренция сильнее повернула голову к нему, разворачивая корпус.       — Мне нужно думать о том, что у кого-то всё дерьмовее, чем у меня, — он горько усмехнулся, защищаясь привычным хамством. — У тебя, например.       Она тут же свела брови. Взгляд из сочувствующего стал острым. Флоренция уже уперлась ладонью в пол, собираясь подняться и уйти.       — Прости, — тут же откликнул Палермо, едва она шевельнулась. — Прости, я не это имел в виду.       Она видела, как он судорожно пытается зацепиться за этот разговор, как он защищается от своей собственной боли, нападая на других. Она понимала его — возможно, на его месте она вела бы себя еще агрессивнее.       — Ты не пытайся ему понравиться, — Палермо, не поворачивая головы, посмотрел ей в лицо. — По итогу все равно получишь разбитое сердце.       — Я и не собиралась, — Флоренция снова взглядом потянулась к Берлину, словно тот был магнитом, который она не могла игнорировать.       — Знаешь, ты хорошая девчонка, — признался Палермо. — Нет, правда. И мозг у тебя... соображает. Каждая пытается крутиться возле него, соблазнить, заглянуть в рот. Он на это ведется, ему это льстит. А ты этого не делаешь. Только поэтому я считаю тебя нормальной.       — Так ты же сам...       Палермо горько усмехнулся, и этот звук был полон самоиронии.       — А я уже не могу по-другому.       — Пошли его к чертям, Палермо. Он не стоит того, чтобы ты мучал себя. Обыкновенный циник, который считает, что мир должен крутиться возле него. А ты ему только в этом потакаешь. Ему изменила жена с его собственным сыном? Уверена, она ничего не потеряла, когда ушла.       — Поэтому ты так на него смотришь постоянно? — вопрос Палермо прозвучал неожиданно.       Флоренция застыла. Её взгляд намертво приклеился к профилю Берлина. Она медленно перевела взгляд на Палермо, задыхаясь от его прямоты, будто не услышала или не захотела слышать вопрос.       — Здесь каждый понимает, что этот день может стать для него последним, — её голос стал тихим и глухим. — Единственное, о чем я думаю — как выйти отсюда. Мне не нужны дешевые драмы. Я просто хочу, чтобы этот ад закончился.       — Если ты покажешь ему свою слабость, он будет тебя использовать. Играть тобой в своих целях, — протяжно, почти прошипел Палермо, и в его голосе послышался яд, смешанный с восхищением. — Он тоже хочет отсюда выйти. Но доиграет. И сделает это красиво... изящно. Так, что ты сама не поймешь, в какой момент согласилась отдать за него свою жизнь. А он выйдет чистым, поправит рукав на рубашке и, может быть, даже из вежливости скажет "спасибо".       — Ты о чем? — Флоренция понимала каждое слово, но ей нужно было, чтобы этот человек, знающий Берлина не первый день, вскрыл этот гнойник до конца.       — Ты думаешь, почему он так около тебя крутится? — голова Палермо медленно скользнула по стене в сторону Флоренции. Его глаза, воспаленные от скрытых слез, теперь впивались в её лицо. — Ты для него просто "удобная". И он чувствует это. Он затянет тебя в свои сети, запутает так изысканно, что ты сама не заметишь, как эти невидимые цепи сомкнутся на твоей шее.       — По себе судишь? — Флоренция полоснула его взглядом. — Удобством в его жизни тебе уж точно не занимать.       Палермо не обиделся. Он лишь снова отвернулся к Берлину, созерцая свой личный ад.       — Понимаешь, Флоренция... я люблю наблюдать. И я боюсь, что он тебя морально поимеет не хуже, чем Колода нас всех здесь. Его не привлекают для чувств такие женщины, как ты. Он чувствует в тебе зубы, характер, он сам это сказал. Про чертей в тихом омуте. А ему нужна та, что будет смотреть ему в рот с бесконечным восхищением. Ты для него разве что — поиграться и сломать твои острые зубки. А здесь, — он обвел рукой мрачное помещение, — как раз созданы все условия для таких игр. Он тебе ещё не предлагал с ним переспать... в обмен на своё "великое спасение"?       Флоренция в недоумении свела брови. В памяти, как кадры из старой пленки, всплыло каждое его прикосновение, нарочито нарушающее её границы. Каждое двусмысленное слово, каждый взгляд, задерживающийся на её лице на секунду дольше дозволенного.       — Значит, предложит, — Палермо коротко, безрадостно усмехнулся, увидев её замешательство.       — Это твоя теория? — она сильнее нахмурилась, пытаясь отогнать липкое чувство тревоги.       — Это сущность Берлина. Такой он человек.       — Удивительно, — Флоренция горько усмехнулась, — я думала, когда любишь человека, то отзываешься о нем только хорошо. Или ты мне всё это говоришь, чтобы вызвать у меня к нему отвращение? Спасибо, Палермо, но он сам с этим прекрасно справляется. Мне не нужны твои инструкции по ненависти к нему.       — Глаза не врут, Флоренция, — Палермо медленно поднял руку и указал пальцем прямо в её зрачки. Его голос стал тихим и пугающе серьезным. — Можно сколько угодно говорить об отвращении, но я вижу, как ты смотришь на него... и я слишком хорошо знаю, что ты чувствуешь при этом.       — Я не посмотрю на того, кто видит во мне лишь инструмент. В отличие от него, я умею любить по-настоящему, искренне. И могу это отличить.       Она усмехнулась — не горько, а дерзко, едва заметно прищурившись.       — Играть, Палермо, умею и я. И, поверь, не хуже него, — её голос остыл, обретая опасную, бархатистую глубину. — Ты говоришь, он хочет меня "поиметь"? В любом из смыслов? Но я никогда не позволю играть собой. И уж тем более — заглядывать ему в рот. Пусть сам любуется своим отражением, у него это блестяще получается. В нём столько самолюбия, что странно, как оно еще не разорвало этот зал на куски.       — Я понял... — Он едва заметно поднял ладонь, словно пытаясь остановить этот лавинообразный поток слов.       — О великий спасатель, снизошедший до нас, грешных, — но она не собиралась останавливаться. — Он так жаждет протянуть мне свою руку, так хочет вытащить меня из моей тьмы, что не замечает, как сам захлебывается в собственной, — она сделала короткую паузу, и её взгляд, острый как скальпель, прошелся по безупречному силуэту Берлина, — Но вот в чем ирония — ему самому помощь нужна больше, чем нам всем вместе взятым. Я не собираюсь подкармливать его самомнение. Пусть сидит в своей позолоченной клетке, пусть давится своей гордостью.       Но пока её голос обливал Берлина ледяным презрением, в самой глубине её зрачков, за заслоном из острых слов, пульсировало нечто живое, темное и пугающе искреннее. Это не была ненависть. Она называла его "пустым", но её взгляд в этот момент намертво прикипел к нему, словно искала в этой пустоте кислород.       Палермо, собиравшийся вставить очередную колкость, вдруг замолк на полуслове. Его взгляд метнулся к Берлину. Он увидел, как Берлин едва заметно наклонил голову, фиксируя каждое мимическое движение Флоренции, жадно впитывая её сопротивление. Он не слушал больше Профессора. Он сидел, полуобернувшись к ним, и в его лице не осталось ни следа от недавней "дисквалификации". Он смотрел на Флоренцию — и в этом взгляде был не просто интерес, в его глазах горела та же самая нота, которую Флоренция так яростно пыталась скрыть за своими словами.       Голос Колоды раздался внезапно, тяжелый и вязкий, он не просто звучал из динамиков — он, казалось, вибрировал в самих костях.       — Карты... — в этом слове слышалось почти осязаемое разочарование. — Не все любят правду. Вы бежите от неё, закрываете глаза, надеясь, что реальность рассосется в пустоте. Карта «РИО» дисквалифицировала себя лишь потому, что посмотреть правде в глаза оказалось для неё невыносимо. Но помните: каждая дисквалифицированная Карта в этой Колоде — влечет за собой последствия для ваших условий. Загляните внутрь себя... Осталась ли там еще правда? Или всё затянула темнота?       Свет погас моментально, будто его вырезали хирургическим ножом. Вместе с ним исчез и гул аппаратуры — осталась только звенящая, вакуумная пустота. Флоренция вжалась в стену, чувствуя, как холод бетона пропитывает комбинезон. Она судорожно хватала ртом воздух, поджимая колени к груди, словно пытаясь уменьшиться, стать невидимой даже для этой мглы.       — Дисквалификация Рио лишила колоду света, — вновь раздался голос, теперь уже тише, почти как шепот совести. — Его Аркан "СОЛНЦЕ" больше не светит для вас. Найдите свет внутри себя и пусть он освещает вам путь.       — Твою мать... — глухо выругалась Найроби где-то в стороне.       Темнота для Флоренции была настолько плотной, что она буквально выжигала глаза — это было страшнее самого ослепительного сияния. В этой мгле шрам на её ребрах начал пульсировать с новой силой.       — Мы теперь всегда будем в темноте? — голос Токио ушёл в никуда.       — Может, они дадут нам шанс, как было с комнатами... — робко предположил Профессор, но его голос звучал неубедительно.       — И как долго это будет продолжаться? — Денвер сорвался на крик, и эхо его слов заметалось по залу, ударяясь о невидимые стены.       — Кто б знал... кто б знал... — тихо отозвался Палермо.       Он сидел неподвижно, чувствуя плечом, как рядом мелко, лихорадочно дрожит Флоренция. Она вжалась в стену, её колени были плотно прижаты к груди. Каждый вдох давался с трудом, легкие жгло от нехватки воздуха.       Берлин молчал. В этой абсолютной темноте медленно повёл головой, его глаза, ставшие бесполезными, всё равно искали её фигуру. Он слышал только её тяжелое, надрывное дыхание, напоминающее загнанного зверя. Но в его сознании картина была ясной и четкой, ярче любого света: он видел её.        Он знал, что она сейчас сидит, зажмурившись до боли, пытаясь выдавить из себя хоть искру света. Он видел, как она качает головой из стороны в сторону, словно пытаясь отмахнуться от невидимых теней, которые поднимались из её прошлого. Эта картина была перед его глазами отчетливее, даже в полной темноте/