Часть 8

      — Кому-то ещё, мать его, не понятно? — голос Найроби дрожал. Она не кричала, но этот шёпот был на грани срыва. — Эти сукины дети будут забирать у нас всё, если мы не объединимся. Ещё одна смерть, и они лишат нас еды! Воздуха! Всего!       Она обращалась в пустоту. В этой абсолютной, стерильной мгле зрение стало бесполезным придатком. Глаза чесались, пытаясь зацепиться хоть за малейший фотон, но темнота оставалась сплошной, глухой, без единого просвета.       — Ну, в темноте еще можно жить... — Хельсинки выдохнул это с тяжестью человека, который привык мерить жизнь категориями "терпимо" и "смертельно". Послышался скрип пружин и тяжелый вздох. Он нашел диван на ощупь и просто рухнул на него, сдаваясь этой мгле.       Где-то в центре зала раздался глухой удар дерева о кость, а следом — поток отборной, яростной ругани Денвера.       — Денвер, — голос Берлина был неестественно спокойным, почти светским, что в этих условиях звучало пугающе. — Среди нас дамы. Будь сдержаннее. Манеры красят мужчину даже в преисподней.       — Понаставили, мать твою! — вместо ответа Денвер с грохотом швырнул стул, на который налетел.       Дерево с треском влетело в обшивку чего-то мягкого, и тут же раздался возмущенный вскрик Токио.       — Эй! Осторожно! Не видишь, что ли?!       — Вот именно! — рявкнул Денвер. Судя по звуку шагов, он двинулся прямо на её голос. — Я не вижу, если ты не заметила! Свет выключили, Токио!       — Да? А я думала, мне глаза выкололи! — она сделала шаг навстречу.       В этой пустоте тепло их тел чувствовалось кожей. Они стояли в шаге друг от друга — два наэлектризованных сгустка ярости, готовые вцепиться друг другу в глотки.       — Перестаньте... — Профессора прочистил горло и добавил тише, с той самой интонацией наставника, который пытается скрыть собственный страх: — Пожалуйста, успокойтесь. В темноте, когда мозг теряет картинку, начинают обостряться другие чувства. Слух... обоняние... Давайте ориентироваться на это.       — Запах уж точно, — Токио брезгливо фыркнула, и в тишине этот звук был подобен пощечине. — По-моему, нам выдали мыло. А ты, Денвер, так и не научился им пользоваться?       — Так пахнет настоящий мужчина!       — Мужчина?       Ссора вспыхнула ярким, грязным пламенем: взаимные упрёки, обиды, выкрикнутые в пустоту проклятия. Зал заполнился хаосом их голосов, перекрывающих друг друга.       Флоренция не слышала их.       Для неё мир перестал быть звуковым. В ушах, нарастая, гудел невыносимый, тонкий ультразвук. Он ввинчивался в череп, заполняя собой всё пространство мозга, подкатывая липкую, кислую тошноту к самому горлу. Она медленно сползла по стене, буквально вжимаясь лопатками в холодную поверхность, стараясь слиться с этой темнотой, исчезнуть, раствориться, лишь бы не чувствовать, как дрожит под ногами пол от каждого выкрика Денвера.       Она не просто была в темноте. Она была этой темнотой.

***

      Порог дома отозвался знакомым скрипом. Она переступила его, и реальность снаружи, с её шумом и суетой, мгновенно отсеклась. В её движениях не было той загнанной настороженности, плечи были расправлены, а кожа казалась подсвеченной изнутри, и была на десяток лет моложе. Но одна деталь осталась неизменной — низкий пучок на затылке, из которого упрямо выбивались тонкие пряди, щекоча шею.       Она небрежно заправила одну из них за ухо, вдыхая запах дома: полироль для дерева, старые книги и что-то сладкое, едва уловимое.       — Ма-ам! — позвала она, и её голос прозвучал чисто, без той хрипотцы, что появится позже от невысказанных криков. — Мам! Я приехала!       Она прошла вглубь, задрав голову к высоким потолкам, которые в детстве казались ей небом.       — Мария! — из бокового коридора вихрем вылетела девчонка лет пятнадцати.       Прежде чем Мария успела среагировать, девчонка врезалась в неё, обхватив руками так крепко, что у старшей перехватило дыхание. В этом объятии было всё: и детская восторженность, и невыносимая тоска по сестре.       — Диана, — Мария зарылась носом в волосы сестры, пахнущие каким-то ягодным шампунем. — Боже правый, как ты выросла! Ещё чуть-чуть, и будешь выше меня.       Мария отстранилась на расстояние вытянутых рук, рассматривая её. В глазах плескался восторг вперемешку с той мягкой, обволакивающей скукой, которую чувствуешь, возвращаясь в место, где время словно замерло.       — Так и будет, обещаю, — Диана заговорщически подмигнула, а затем её взгляд упал чуть ниже, на живот Марии. Она вдруг замерла, боясь коснуться. — А это... это правда? Ну, что ты..?       Мария рассмеялась — легко, открыто. Этот смех сейчас показался бы ей самой звуком из другой галактики.       — Да-а, говорила же маме, что это секрет для всех. Но, кажется, уже об этом знают все. В новостях ещё не показывали? — она накрыла ладонью живот. — Только дай ей смириться с тем, что она станет бабушкой.       — Боже, дорогая моя! — из кухни вышла мать. Она на ходу стаскивала с себя фартук, который явно мешал ей двигаться грациозно. Фартук полетел на стул, и в ту же секунду Мария оказалась в её руках.       — Ма-ам... — голос дрогнул. Слёзы, которые Мария так старалась сдержать, обожгли ресницы. Она вжалась в мать, чувствуя тепло её тела и знакомый парфюм с нотками жасмина.       — Скоро сама станешь мамой, — женщина всхлипнула, но тут же по-рабочему быстро смахнула слезу тыльной стороной ладони, стараясь сохранить лицо и макияж.       — Первый раз вижу на тебе этот чудо-аксессуар, — Мария кивнула на отброшенный фартук. — Обычно на тебе что-то более изящное.       — А как же! — мать рассмеялась, её лицо осветилось гордостью. — Ради такого случая... Ну, как там мой внучок? Или внучечка? — она наклонилась к животу дочери, словно пытаясь услышать ответ.       — Рано же еще и пока не видно. Ему пару месяцев всего.       — А тебе можно было летать на самолете? — вставила Диана, крутясь рядом.       — Врач разрешил, — Мария подмигнула ей. — Сказал: мне жизненно необходимо увидеть вас.       Мать снова подхватила фартук, зазывая их на кухню.       — Я приготовила такой пирог! Первый раз, так что не судите строго. Нашла рецепт в интернете. Говорят по нему готовил сам Пабло Гандиас…       Диана, воспользовавшись тем, что мать ушла вперед, придвинулась к уху Марии и зашептала:       — Она как узнала, что станет бабушкой, ударилась в готовку. Еда... — она комично скривила лицо, — отстой ...но мы с папой говорим, что у неё открылся талант.       Они прыснули со смеху — точно так же, как когда-то в детстве, когда Марии было лет пятнадцать, а Диане всего шесть. Это была их общая тайна, их нерушимая связь.       — А почему Эрман не полетел с тобой? — донеслось из кухни вместе со звоном посуды. — Отпускать беременную девушку так далеко одну... Или ты нас обрадуешь ещё одной новостью и скажешь, что вы назначили день свадьбы?       Мария закатила глаза и, лениво переставляя ноги, поплелась на кухню.        — Мам, ну ты же знаешь, он вечно в работе. На благо будущего меня и нашего ребенка.       Мать обернулась, приняв строгий вид и упершись руками в дубовый стол.       — Так! Мне это всё не нравится. А когда родится малышка, он тоже будет "вечно на работе"?       — Он меня любит, мам, — мягко отрезала Мария, стараясь закрыть тему.       За столом воцарилась уютная суета. Диана вдруг замолчала, рассматривая свои ногти, и на её щеках проступил нежный румянец. Мария, заметив это, склонила голову набок, ловя взгляд сестры.       — Эй... а у тебя-то есть жених?       Диана вскинула голову, и по её смущению стало ясно — стрела попала в цель.       — Кто он? Ну-ка, делись!       — Хавьер... — едва слышно выдохнула девочка, опуская глаза. — он самый классный в школе.       — Ну конечно, — кивнула Мария, — самый классный…       — Так, девчонки мои, — перебила их мать, торжественно водружая на стол пирог. Края его были подозрительно черными, а запах гари настойчиво перебивал аромат яблок.       Сестры переглянулись. Диана незаметно для матери сморщила нос и провела ладонью у горла — "смертельный номер".       — Когда ты ещё поешь домашней еды? — мать настойчиво положила огромный кусок на тарелку Марии. — Приезжала бы чаще, я бы тебя закормила этими пирогами.       Мария тепло улыбнулась. Она отрезала кусочек, чувствуя, как горечь подгоревшего теста обжигает язык.       — Самый вкусный, что я когда-либо ела, — произнесла она с абсолютной искренностью, глядя в сияющее лицо матери.       — А то! — женщина окончательно сорвала с себя фартук, отбросив его в сторону. — Наконец-то это можно снять!       Беседа лилась между тремя женщинами, как старая, заученная наизусть песня. В тот момент в этом доме не было ни Арканов, ни смерти, ни темноты. Было только солнце, пробивающееся сквозь занавески, и вкус подгоревшего яблочного пирога, который казался Марии лучшей едой на свете.       Вечер мягко опустился на дом, окутывая гостиную уютными сумерками, в которых блики вина в бокале матери казались драгоценными камнями. Беседа текла мирно, пока Мария, расслабленно откинувшаяся на спинку кресла, вдруг замерла, обводя взглядом стены.       — А где... — она нахмурилась, выискивая что-то среди знакомых рамок. — Где картина? Эрман говорил, что вам её уже доставили. Я пороги обила на этих аукционах, чтобы вырвать её, до сих пор голова кругом. Ты же так о ней мечтала... И не повесила?       Мать, только что улыбавшаяся, вдруг поникла. Её плечи опустились, а пальцы, сжимавшие тонкую ножку бокала, дрогнули. Она медленно поставила вино на стол, так и не сделав глотка.        Мария перевела встревоженный взгляд с матери на сестру, безмолвно спрашивая: "Что я сказала не так?".       — Дочка... — тихо, почти бесцветно выдохнула женщина.       Мария подалась вперед, заглядывая ей в глаза, пытаясь поймать ускользающий взгляд.       — Сейчас полиция разбирается с этим, — глухо добавила мать.       — Что? — сердце Марии пропустило удар. — Что случилось?       — Какие-то ублюдки вынесли наш дом, — Диана, не склонная к сантиментам, рубанула сплеча, за что тут же удостоилась тяжелого, предостерегающего взгляда матери. — Ну, а что? Все картины вынесли. Под чистую. Уверена, что охотились за твоей картиной в первую очередь. А остальное так, для коллекции, видно, забрали…       Диана закатила глаза и сердито скрестила руки на груди. Мария смотрела на мать, не в силах осознать услышанное.       — Никто не может найти даже зацепку, — женщина покачала головой, и в этом жесте было столько бессилия, что Марии стало физически больно. — Полиция говорит: они сработали слишком чисто. Камеры заглушены, ни одного отпечатка, ни единого лишнего звука. Будто они просто испарились из нашего дома вместе с вещами. Даже забрали самое дорогое вино отца в погребе. И твоя картина... Прости, дорогая. Я знаю, что она стоила больше, чем вся наша коллекция вместе взятая. Что за неё можно было купить этот дом и еще один такой же в придачу.       Мария опустила глаза. Ей не было жаль денег. Она не думала о тех месяцах, что провела в переговорах, или о бесконечных ссорах с Эрманом, который считал эту покупку "неоправданным безумием". Перед её глазами стояла не цена лота на аукционе, а то, как светились глаза матери, когда та впервые увидела репродукцию в каталоге. Сейчас в этих глазах было только глубокое, разъедающее разочарование в самой себе — за то, что не уберегла.       — Перестань, мам. Это всего лишь вещь, — Мария мягко качнула головой и накрыла ладонь матери своей, согревая её. — Мы с Эрманом подарим тебе ещё сто таких. Честное слово.       — Но она ведь... — мать запнулась, глядя на пустой участок стены, где должен был висеть шедевр, чьи мазки кисти, казалось, хранили в себе свет ушедших столетий. — Это была не просто вещь, Мария. Это была моя мечта.       Мария лишь отмахнулась, напуская на себя беззаботный вид, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.       — Принесу тебе ещё вина, — она поднялась и нежно поцеловала мать в висок, а затем мимоходом ласково потрепала Диану по волосам. — Не кисните. Главное, что вы все целы.       — Давай, — слабо улыбнулась мать, стараясь поддержать тон дочери, хотя тень грусти так и не покинула её лица. — Отец как раз должен приехать с минуты на минуту. Надеюсь, у него новости получше, чем у полиции.       

***

      Холод вползал под одежду Флоренции. Она отчаянно цеплялась за обрывки воспоминаний десятилетней давности, как за спасательный круг: вот мама смеется, запрокинув голову, вот Диана морщит нос от запаха подгоревшего теста... Но образы рассыпались, вставая в горле горьким комом.       Сбоку послышалось шуршание. Палермо, глухо ворча под нос, поднялся, придерживаясь за стену. Его шаги в этой пустоте звучали неестественно громко. Раздался глухой стук — он наткнулся на стул, выругался и, судя по скрипу ножек, наконец сел.       Флоренция ниже опустила голову, впиваясь пальцами в волосы. Ладони нервно ходили от лба к затылку, пытаясь через физическое трение заглушить гул в черепной коробке.       — Когда зрение перестает быть главным источником ориентира в жизни... — голос Берлина раздался так близко к её уху, что она почувствовала движение воздуха.       Она не вздрогнула, не подняла головы. Лишь пальцы стали двигаться еще быстрее.       — ...на смену приходят другие чувства. Осязание, например, — продолжил он.       Флоренция почувствовала, как он сел рядом. Его плечо коснулось её плеча — безошибочно, будто он видел в этой мгле лучше, чем при свете.       — Говорят, люди боятся не темноты, а того, что в ней скрыто. Если хочешь, то можешь взять мою руку. Вот.       — Берлин, пожалуйста... — выдохнула она, и этот звук был похож на хриплый стон.       — М-м? — он чуть склонил голову, едва касаясь виском её головы.       — Отвали от меня, — прошипела она, сжимая челюсти.       Он хрипло, почти неслышно рассмеялся и откинул затылок на стену.       — Темнота — она как тишина... Какой бы Колода ни была, в одном она права. Иронично, не правда ли? Ты начинаешь слышать саму себя. Мысли навязываются, лезут в голову, дотошно изнуряют, выкручивая всё изнутри, пока не останется одна голая суть.       Флоренция всхлипнула, пытаясь сдержать подступающую истерику.        — Открой глаза. Не бойся. Тут так же, как и под закрытыми веками.       Но её веки были сжаты так плотно, что казалось, если она их разомкнет, реальность окончательно раздавит её.       — Они могут не дать нам отыграться за свет, — его голос стал непривычно аккуратным, почти нежным, в нем прозвучала странная, пугающая забота. — Нам, возможно, придется жить в этом вечно. Тебе нужно принять это. Как данность. Как неизбежность.       — Иди к Палермо, — фыркнула она, но голос дрогнул. — Ты ему явно нужнее.       — Тут от темноты дрожишь только ты, — его голова снова коснулась её, заземляя в пространстве. — Ну, и Денвер. Но его дрожь — это раздражение, а не страх. Он злится, потому что не может ничего ударить. А если бьет, то мимо.       Флоренция медленно подняла голову, всё еще не открывая глаз. Берлин тут же отстранился на едва уловимый сантиметр, но она кожей чувствовала его дыхание на своей щеке. Она сделала попытку разомкнуть веки. Тьма была такой густой, что взгляд ни за что не цеплялся, и она в ужасе снова зажмурилась.       — А меня это успокаивает... — прошептал он ей почти в самые губы. — В этой тишине есть что-то своё... Интимное. Особенное таинство.       — Помолчи, — она затрясла головой.       — О, нет, Флоренция, я не о том, о чем ты подумала. Я о таинстве отсутствия свидетелей. О свободе, когда никто не видит твоего лица.       — Ты можешь просто замолчать?! — она уперлась ладонью в холодный пол, отрывая спину от стены, пытаясь увеличиться в размерах, защититься.       — Профессор там уже возится с какой-то проводкой, — он коротко иронично рассмеялся. — Либо мы получим свет, либо еще одна карта будет дисквалифицирована за попытку подарить нам глаза. Глупо, но... благородно.       Она снова прижалась спиной к стене. В её позе появилось чуть больше жесткости, страх начал трансформироваться в глухое сопротивление. Берлин почувствовал это изменение ритма — уголок его губ в темноте едва заметно пополз вверх.       — Страх — это не всегда слабость, — он снова повернулся к ней, и она кожей чувствовала, как его слова колеблют воздух у самого её лица. — Страх даёт мощный выброс адреналина. Он толкает людей на такие вещи, на которые и пьяный не решится.       Она чувствовала, как его грудная клетка медленно поднимается и опускается в такт её собственным, рваным вдохам. Словно он насильно, одним своим присутствием, заставлял её сердце биться медленнее.       — Ты можешь просто уйти от меня? — она вжалась в стену, почти сливаясь с камнем.       — А если я в темноте споткнусь и пробью себе голову? — он насмешливо покачал головой. — Совсем ты обо мне не беспокоишься, Флоренция. Это так грустно.       — Пусть жена о тебе заботится... —она сделал паузу. — А, ой, я забыла. Она же трахается с твоим сыном.       Слова вылетели прежде, чем она успела их осознать. Сейчас это не было осознанной атакой — страх внутри неё сжался в тугую пружину и выстрелил этой фразой, просто чтобы не дать ей окончательно захлебнуться паникой.       Эта грязь не принадлежала ей, но темнота и ультразвук в ушах вытравили из неё всё человеческое, оставив только этот слепой, животный инстинкт — ударить, чтобы почувствовать себя живой.       Она замерла, вжимаясь в стену, ожидая, что Берлин сейчас уничтожит её в ответ. Она буквально кожей чувствовала, как вязкий воздух зала застыл вокруг них, превращаясь в бетон.       Она знала, как Берлин умеет бить словом — прицельно, в самое больное место. Но Берлин молчал. Ответом ей была лишь тишина — глубокая, ровная и пугающе пустая. Берлин даже не шелохнулся. И в этой неподвижности чувствовалось такое абсолютное равнодушие к её словам, что яд Флоренции мгновенно испарился, не найдя цели.       Она разомкнула глаза. Темнота никуда не делась, но ожидание ответной боли, которая должна была последовать за её словами, медленно сменилось растерянностью. Она повернула голову. Она не видела его лица, но чувствовала кожей тепло его плеча — он не отодвинулся ни на миллиметр, принимая её удар так, словно это был укус испуганного ребенка.       — Денвер, твою мать! — выплюнула Найроби, шумно выдыхая через зубы. — Моя нога! Чёрт бы тебя побрал!       Звук её вскрика ударил по ушам Флоренции. В ограниченном пространстве зала, лишенном света, каждый такой звук казался в сто раз мощнее, чем был на самом деле.       — Я ничего не вижу в этой грёбаной темноте! — огрызнулся Денвер. Послышался глухой удар ботинка о что-то металлическое и чей-то тяжелый вздох.       — Хватит тут бродить, как корова по полю! — прошипела Найроби, прижимая ступню руками. — Ты меня чуть калекой не оставил.       — Сама ходи осторожнее, — огрызнулся Денвер, и Флоренция услышала, как он тяжело опустился где-то неподалеку. — Радуйся, что это просто ботинок. А если бы у меня в руках нож был? Я из кладовки на ощупь выходил.       — Ты вышел из кладовки с ножом? — голос Найроби стал тонким от возмущения и искреннего недоумения. — Ты совсем больной, Денвер? Ты мог кого-нибудь вскрыть в этой темени!       — Я сказал ”если бы”! Успокойся, — рявкнул он в ответ. — Просто нехер под ногами ползать.       Берлин ощутил, как тело Флоренции под его боком снова превратилось в натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Он тяжело, разочарованно выдохнул и запрокинул голову, с силой ударившись затылком о стену.       Флоренция почувствовала, как её тело охватывает новый приступ мелкой, неконтролируемой дрожи. Стены начали медленно сдвигаться, лишая её воздуха. В нос снова ударил запах сырости, а в уши вернулся тот самый ультразвук.             

***

      Погреб встретил её тусклым, болезненно-желтым светом. Здесь царил идеальный порядок — фирменный почерк матери, но густой запах сырости и застоявшегося вина уже начал пропитывать одежду.       Мария остановилась у стеллажей. Вытянула одну бутылку, прокрутив её в руках и любуясь игрой бликов, но свет вдруг замерцал и с сухим треском погас. Она привычно подошла к лампе, постучала по ней подушечкой пальца — нить накала дрогнула, и мягкий янтарный свет снова залил подвал.       Щелчок за спиной заставил её вздрогнуть. Дверь захлопнулась. Мария лишь на секунду обернулась, списав всё на сквозняк, и вернулась к полкам. Пока мать коллекционировала холсты, отец собирал свою "жидкую историю". Она провела пальцем по пыльной этикетке, чувствуя кончиками пальцев рельеф бумаги. Губы тронула тень улыбки.       И в этот миг тишину наверху вскрыл резкий, захлебывающийся крик.       Мария выронила бутылку — звук разбитого стекла внизу совпал с грохотом наверху. Она метнулась к двери, рванула замок, но тот не поддался. Снова, еще яростнее. Пальцы соскользнули, по ладони прошел ток.       — Пожалуйста, не нужно! — донеслось сверху. Голос матери, обычно такой уверенный, сейчас рассыпался на осколки.       — Отвечай! — рявкнул грубый бас. Звук разбитого фарфора, пронзительный визг Дианы.       — Эй! — Мария заколотила в дверь всем телом. — Откройте! Чёртова ты дверь!       Но ручку словно приварили. А за тонкой перегородкой пола разворачивался ад.       — Я клянусь вам, у нас её нет!— кричала мама, и в её голосе была такая неприкрытая правда, от которой сводило челюсти.       — Где эта чёртова картина?! Говори, или от девчонки останутся только ошметки!       Визг Дианы врезался в стены погреба, ввинчиваясь в голову Марии невыносимым ультразвуком. Лампочка над головой снова замигала, пульсируя в ритм её бешено бьющегося сердца. Свет погас окончательно.       — Мама правду говорит! У нас её украли! — голос сестры был сдавленным, хриплым, будто чьи-то пальцы уже перекрывали ей кислород.       — Пожалуйста... не трогайте дочь... — новый удар, тяжелый, окончательный. — Забирайте всё, что есть. У нас есть золото, бриллианты. Они там.. наверху, в спальне. Картины нет, я клянусь вам!       Мария, обезумев, отступила для разгона, вкладывая всю свою жизнь, весь свой страх в это движение. Но не успела Мария сделать назад и шага, как дверь открылась, и чья-то тяжелая, липкая ладонь обхватила её шею.       Её потащили назад, в глубь подвала. Она судорожно цеплялась за чужие пальцы, пытаясь вырвать себе хоть глоток воздуха, била пятками по голеням нападавшего. Спина с грохотом врезалась в стеллаж. Бутылки посыпались на пол, разбиваясь вдребезги.       — Куда побежала, принцесса? — голос разил дешевым пойлом и едким запахом синтетики. — Им уже не помочь. Где картина?! Говори, ну же!       Он ударил её затылком о каменную стену, сжимая горло. Мир схлопнулся до звука собственного черепа, ударившегося о камень. В голове не осталось картинок — только сухой, электрический треск.       — Здесь вы её не найдете, — прошипела она сквозь сдавленное горло. — Её вынесли такие же ублюдки как вы! Так что поищите у тех, кто оказался быстрее вас!       Мария вслепую потянулась к полке, отвлекая его шипящим голосом, пока пальцы нащупали горлышко уцелевшей бутылки, но в этот момент в районе живота резко, по-змеиному, полоснуло холодом. Металл прорезал кожу, мышцы, прошел сквозь её надежды, сквозь её будущее. Марию обдало ледяным холодом, будто в самый центр плеснули жидким азотом. Словно нож весил тонну и теперь тянул её вниз, к грязному полу. Весь воздух из легких вытолкнуло наружу, оставив только сухой, надрывный хрип. Пальцы на горлышке бутылки разжались, так и не успев её схватить.       — Грёбаные вы зажравшиеся суки! — яд брызнул ей в лицо вместе с этими словами.       Она замерла, не в силах выдохнуть. Мужчина выдернул нож, брезгливо толкнул её в стеллаж и ушёл, захлопнув дверь.       — Там еще одна была, — донеслось приглушенно. — Думаю, не выживет.       — А если видела тебя?       — Там темно как в заднице... С этими что делать?       — Да пусть лежат...       — Нам говорили, тут музей! Какого чёрта ничего нет?       — Похоже, они говорили правду... их обчистили раньше нас... — раздался смех, от которого Марию вывернуло бы наизнанку, если бы у неё остались силы.       — Чё ржёшь? Боссу мы что скажем? Что кто-то оказался быстрее нас?       Мария лежала на холодном полу, в луже, где вино смешалось с её собственной кровью.        Встать... нужно встать...        Она вскарабкалась, прижимая ладони к ране, чувствуя, как липкое тепло безостановочно толчками уходит из неё.       Лампочка над головой вспыхнула в последний раз, озаряя хаос битого стекла, а затем перегорела навсегда.       В этой абсолютной, могильной темноте Мария осталась одна. Тишина сверху была страшнее криков — она означала конец. В этой абсолютной темноте Мария не видела своих рук, но чувствовала их липкую тяжесть. В голове, перекрывая гул крови в ушах, крутились картинки: лицо Дианы, подмигивающей ей за столом, обгоревший пирог, смех матери... И осознание, холодное, как лезвие ножа: внутри неё больше никто не растёт. Та крошечная жизнь, о которой она шептала сестре на ухо, угасла вместе с этим светом.       Она не плакала — она выла беззвучно, содрогаясь всем телом на острых осколках, которые впивались в кожу, а слёзы текли сами по себе.