Часть 9

      Флоренция сидела, уперев затылок в холодную стену. Поза не менялась уже несколько часов. Там, за закрытыми веками, раз за разом прокручивалась одна и та же картинка, вспыхивая кадрами из прошлого. Тремор в пальцах наконец утих, оставив после себя лишь неприятную пустоту в конечностях, но дыхание всё еще спотыкаясь о невидимые преграды воспоминаний.       Берлин все так же сидел рядом. Он не шевелился, и молчал уже долго. Лишь пара фраз за несколько часов.       Было слышно, как за это время Токио на ощупь пробиралась к спальням, задевая стены. Каждый звук в этой пустоте казался неестественно громким. Из угла, где стоял диван, доносился прерывистый храп Хельсинки. Найроби, окончательно вымотанная, просто уронила голову на скрещенные на столе руки и затихла.       Когда тишина стала ощутимее самого мрака, силы Флоренции закончились. Её голова медленно, почти невесомо, скользнула вбок и опустилась на плечо Берлина. Дыхание сразу стало ровным, а сознание начало покидать рассудок. Берлин едва заметно повел плечом, подставляя его поудобнее, чтобы её голова не упала ниже.       — Колода долго молчит, — из темноты выплыл голос Палермо. Его пальцы скребли по стене, нащупывая опору, пока он медленно оседал на пол рядом с Берлином. — Я уже не знаю, в какой стороне здесь что...       — Наслаждайся покоем, Палермо, — отозвался Берлин. — Они скармливают нам секунды одну за другой, пока мы не станем достаточно голодными для их следующего хода.       Если Палермо говорил своим обычным тоном, то голос Берлина был на порядок тише. Он чуть повернул голову к Флоренции. Это движение заставило ткань его комбинезона шуршать у самого её уха. Её нос поморщился, и пришло вязкое тепло чужого плеча. Но секунду спустя реальность ворвалась внутрь вместе с ледяным воздухом. Флоренция резко вскинула голову. Ладони уперлись в бетонный пол, пальцы ощутили каждую холодную щербину, пока она вжималась спиной в стену.       — Сон в этом доме — непозволительная роскошь, Флоренция, — негромко произнес Берлин.       — Я и не спала, — осеклась она, и потерла глаза ладонями, пытаясь сбросить остатки липкого марева.       — И правильно, — Берлин повернул голову в её сторону. — На твоем месте я бы вообще забыл, что такое сон. А то, упаси господь, кому-нибудь придет в голову избавить те...       Его вкрадчивый голос оборвала резкая, судорожная вспышка. Над одной из дверей коротко дернулся свет, на мгновение вспоров темноту. Все взгляды, как по команде, впились в пустоту, в которой перед глазами всё еще расплывалось алое пятно от моргнувшей лампы.       Берлин медленно выпрямил спину, не отрывая её от стены. Палермо, сидевший рядом, невольно подался к нему вперед. Денвер, решивший двинуться на свет, сделал пару осторожных шагов, выставив руки перед собой, и тут же наткнулся на что-то податливо-мягкое. Под его ладонью оказалась чья-то спина. Он инстинктивно толкнул препятствие в плечо, и Найроби, чья голова до этого покоилась на руках, резко вскинулась.       — У Профессора получается взламывать эту систему? — прошептал Палермо, не отрывая взгляда от двери.       — Нет, — тихий, сосредоточенный голос Профессора, раздавшийся прямо у его затылка, заставил Палермо ощутимо вздрогнуть. — Я здесь.       Берлин тут же оторвал лопатки от стены. Флоренция, почуяв его движение, тоже подалась вперед, инстинктивно копируя его напряженную позу.       — Что это тогда было? — Палермо нахмурился, вглядываясь в темную пустоту.       Свет над дверью снова ожил. Теперь это была не случайная искра, а методичная пульсация. С каждой секундой вспышки становились всё чаще, пока маленький красный прямоугольник над надписью "ВХОД" не забился в бешеном ритме, точно воспаленный зрачок самой Колоды.       Денвер уже был там. Он осторожно коснулся ручки металла.       — Может, не нужно? — Москва двинулся следом за ним.       — Она открыта, — бросил его сын. Дверь поддалась с едва слышным вздохом, механизм сработал на удивление мягко.       — Супер, — в голосе Палермо прорезалась привычная язвительность. — И что это нам даёт? Но ты посмотри, может, там склад фонариков завалялся?       — Ни черта не видно, — Денвер сделал осторожный шаг за порог, выставив руку перед собой и прощупывая пальцами плотный воздух.       — Не убейся только, бога ради, — выкрикнул Палермо, и Берлин позволил себе короткую, почти невидимую усмешку.       Но стоило Денверу толкнуть дверь до самого упора, как раздался тяжелый, окончательный щелчок — стопор зафиксировал её в открытом положении, и табличка "ВХОД" осталась светить алым тусклым светом без перебоев.       И в ту же секунду сверху, будто из тонкой прорези в потолке той комнаты, потекла тонкая струйка света. Она была слабой, но в этой абсолютной тьме казалась ослепительной, высвечивая в центре идеальный круг диаметром около метра. Всё, что было за его пределами, мгновенно утонуло в еще более густом, непроницаемом мраке.       Москва и Хельсинки тут же направились к этому источнику. Палермо поднялся с места и, чуть пошатываясь, последовал к двери. Профессор тенью скользнул за ним.       Перед тем как встать, Берлин медленно, с какой-то особенной, тягучей грацией повернулся к Флоренции. Она почувствовала этот поворот, и инстинктивно повернула голову. Сощурилась, пытаясь поймать его выражение. Красный свет от таблички "ВХОД" падал на его лицо сбоку, выхватывая из темноты острый скуловой выступ, блеск зрачка, край губ — и самый уголок рта, чуть приподнятый в той самой усмешке, которую она уже научилась считывать даже в полной темноте. Остальное тонуло в тени.       — Хочешь, чтобы я помог тебе подняться, Флоренция? — его голос прозвучал вкрадчиво.       Вместо ответа она отвернулась. Медленно, нарочито спокойно перевела взгляд в проход, где суетились остальные. Неспешно завела руку за спину, чтобы опереться ею за стену.       Берлин смотрел на это движение. На то, как её пальцы коснулись бетона, как она выстраивала эту показательную неторопливость. Его взгляд скользнул вниз, на её ладонь, прижатую к стене, задержался на секунду — и он опустил глаза, будто что-то взвешивал внутри себя, а потом оттолкнулся от стены и встал, делая шаг вперед.             Флоренция начала вставать, опираясь ладонью о шершавый, ледяной бетон стены. Но стоило ей перенести вес, как затекшую от многочасового сидения ногу внезапно прошила острая, калечащая судорога. Мышцы икры скрутило тугим, раскаленным узлом. Флоренция захлебнулась вдохом, не в силах даже вскрикнуть от неожиданности.       Нога предательски подвернулась, стопа неестественно вывернулась в сторону, и равновесие было потеряно. Рука нелепо полоснула по воздуху, сжимаясь в кулак и пытаясь ухватиться хоть за что-то, кроме этой удушливой тьмы.       Берлин остановился. Не поворачивая головы, он просто посмотрел на пол через плечо, фиксируя её попытку удержаться. Флоренция попыталась поставить ногу, но икра заколола новым током, и девушка прошипела сквозь зубы, упираясь ладонью об стену.        Берлин ещё сильнее повернул голову, так что стали видны лишь очертания его застывшего лица и её согнутого силуэта.       Свободной рукой Флоренция схватилась за икру, сжимая зубы. Но как только подняла глаза и уловила его замерший силуэт, тут же выдохнула и через силу встала на ногу. Хоть боль и пронизывала до костей, она сделала пару медленных, но уверенных шагов, обгоняя его.       — Какая самоотверженная преданность своим принципам, — негромко произнес Берлин, как только она оказалась на полшага впереди него.       Флоренция замерла. Она физически ощущала его присутствие за спиной, чувствовала его дыхание над своим ухом, теплое и размеренное, контрастирующее с её собственным ритмом. Он склонился, почти касаясь губами её уха, так что прядь её волос задела его щеку.       — Ты ведь понимаешь, Флоренция, — его голос стал совсем тихим, — чем больше сил ты тратишь на то, чтобы казаться сильной сейчас, тем тяжелее тебе будет потом просить моей руки. А ведь однажды тебе придется это сделать.       Он сделал крошечную паузу, позволяя ей прочувствовать смысл сказанного, и на его губах застыла пугающая, спокойная улыбка.       — И я с огромным интересом посмотрю, как ты будешь торговаться со своей гордостью. Мне будет любопытно увидеть, как ты её усмиришь. Я буду ждать, Флоренция, — он коротко выдохнул ей в волосы, оставив за собой лишь это вязкое ощущение неизбежности, и легко отстранился, сделал пару шагов вперед. Не оборачиваясь, он направился к светящейся красной табличке «ВХОД».       Флоренция осталась стоять на месте. Она смотрела, как его силуэт проступает из темноты, с каждым шагом проявляясь всё отчётливее в алом свечении над дверью. Красный свет скользил по его спине, по плечам, по затылку.       Резко выдохнув, она прикрыла глаза всего на секунду, а затем шагнула следом.              В комнате уже толпились все. Найроби даже успела сходить за Токио. Та щурилась со сна, но уже на ходу натягивала на лицо привычную маску презрения. Все сгрудились у входа, образовав неровный полукруг, и смотрели в центр. В воздухе пахло воском, электричеством и жжёным пластиком.       Там, в самом сердце освещённого круга, стояла свеча. Рядом, на дощатом полу, лежала спичка. Одна-единственная, тонкая, с коричневой головкой.       — Ну, и что это за херня? — голос Денвера прозвучал слишком громко. — Нам дали свечку? Прикол какой-то? Мы тут в кромешной тьме несколько часов, а они дают нам одну грёбаную свечку?       Никто не ответил, и в этот момент дверь, через которую последней вошла Флоренция, с громким хлопком захлопнулась за её спиной, и все резко обернулись.       — Это... это плохо? — Это спросил кто-то, кажется, Москва, но Флоренция не разбирала лиц.       Она смотрела, как другие переглядываются, как их взгляды бегают по стенам, по потолку, по двери и по свече в центре круга. Она обхватила руками живот, а большие пальцы стали с силой поглаживать ребра через ткань. Она заставила их замереть, сжав ладони так, что пальцы впились в ткань, и подняла глаза. Взгляд сам, неосознанно, скользнул в сторону.       Берлин стоял у самой границы света. Он не смотрел на свечу, не смотрел на дверь, а лишь чуть склонил голову, слушая, что ему на ухо говорил Профессор. Тот шептал быстро, почти беззвучно, и свободная рука его всё время тянулась к очкам — поправить, снять, протереть, снова надеть. Берлин слушал неподвижно. Лишь едва заметно кивнул, один раз, другой. Потом перевёл взгляд на свечу в центре круга. И затем, не поворачивая головы, поднял глаза в бок и упёрся прямо в лицо Флоренции.       Она все ещё смотрела на него, зацепившись взглядом за его профиль. Сквозь прищуренные веки, не моргая, она будто пыталась услышать, что шепчет Профессор, или прочитать ответ в этой неподвижной, высеченной из камня маске.       — И что нам теперь с этим делать? — голос Найроби прозвучал устало, почти обречённо, но тревожно.        Флоренция дёрнулась, поворачивая голову в сторону Найроби. Прядь волос скользнула по щеке, оставляя на коже почти осязаемый след, будто кто-то провёл пальцем. Пальцы сами потянулись к лицу, заправляя выбившуюся прядь за ухо, чтобы стереть фантомное чувство касания, и опустила взгляд на свечу.       От сухости глаз дрогнул, и в следующее мгновение её взгляд уже сместился, пополз вбок сам — туда, где Берлин всё ещё смотрел на неё, не отрываясь, будто всё это время только и делал, что ждал, когда она снова посмотрит. Уловив это, Флоренция медленно приподняла подбородок.       — Карты, — раздался искусственный и холодный голос Колоды, заполнивший комнату до самых краёв, и Флоренция, как и все остальные, подняла глаза к потолку. — Вы привыкли верить, что истина рождается в лучах солнца, но здесь истина — это лишь то, что вы способны скрыть. Свет дарит вам ложное чувство безопасности, обнажая то, что вы так тщательно пытаетесь скрыть под покровом темноты. И всё же, Колода милостива. Она готова вернуть вам зрение.       В центре комнаты точка над свечой стала ярче.             — Помещение будет освещено не более, чем на тридцать процентов. Этого достаточно, чтобы видеть очертания предметов и узнавать лица, но слишком мало, чтобы чувствовать себя в безопасности. Полумрак — это честная сделка. Сохранить свой Аркан, когда каждый ваш жест виден лишь наполовину, — задача для истинных игроков. Однако за этот дар вы заплатите пространством. Половина ваших комнат будет заблокирована. Личное станет общим. Частное станет тесным. Чтобы принять это условие, вы должны ответить на единственный вопрос: почему именно вы?       Колода сделала паузу, и в этой тишине было слышно, как тяжело выдохнул Денвер.       — Но Колода может быть еще щедрее, — голос снова напомнил пространство. — Каждая лампа будет в вашем распоряжении, а ваши комнаты станут настоящими крепостями. Когда вы выйдете из этой комнаты, на каждой вашей личной комнате будет установлен замок с внутренней стороны. Ваша комната станет личным убежищем, где вы сможете спрятаться и запереть свою тайну от чужих глаз, если другая Карта решит забрать ваше право на существование.       В углу комнаты, рассекая мрак, вспыхнул тонкий, острый луч света. Он ударил в пол, высветив вороненый металл пистолета.       — Чтобы подарить свет всем Картам, нужно лишить одну из Карт света навсегда. Дисквалификация данной Карты не повлечет ухудшение условий, напротив — она озарит ваш путь.       Над свечой в центре круга пару раз судорожно замигал свет. Все взгляды, как по команде, переместились на этот маленький белый столбик воска, замерший в ожидании.       — Зажгите свечу. Её тление — ваш отсчет для решения. Если эта свеча догорит до конца, если она потухнет от случайного вздоха или намеренного жеста — вы выйдете из этой комнаты. Но вы останетесь в полной, абсолютной темноте. Навсегда.       — Твою ж... — Найроби громко выдохнула и судорожно пробежала взглядом по каждому.       — Ничего не понял, — Денвер почесал затылок и искривил лицо, мучительно пытаясь переварить сказанное Колодой.       — Не удивительно, — Палермо лениво склонил к нему голову, закатывая глаза.       Токио уже была у пистолета. Она подошла к нему первой, медленно провела пальцем по холодному металлу, а затем рывком взяла в руки, ощущая его притягательный вес. Одним точным движением она откинула барабан — там была ровно одна пуля. Одинокий латунный цилиндр тускло блеснул в бледном свете. Токио изящно улыбнулась, поворачиваясь к остальным.       — Эй! — её тут же окликнула Найроби, вытягивая руку вперед в защитном жесте. — Токио, давай без этого.       — А что? — та покрутила пистолет на пальце. — Этот вариант звучит пока привлекательнее всего.       Токио выставила оружие вперед. Ствол плавно поплыл по полукругу: сначала на Найроби, потом медленно, почти ласково — на Берлина.       — Кто хочет сделать одолжение? — она склонила голову набок, прикрыв один глаз и лениво потирая курок.       — Токио, не глупи… — Найроби сделала один осторожный шаг в её сторону. — Положи пистолет. Мы не будем даже рассматривать этот вариант.       Токио резко дернула голову, обрывая её взглядом.       — Может, это одолжение сделаешь нам ты? — Берлин чуть приподнял подбородок, глядя на неё сверху вниз с полной невозмутимостью.       — Пуф! — Токио тонко зыркнула на Найроби, заставив ту непроизвольно дернуться назад.       Затем она расслабила руку, отвела пистолет в сторону и пару раз коротко постучала стволом по собственному виску.       — Совсем дурой меня считаете? — она опустила оружие, но из рук не выпустила.       — Честно сказать? — Палермо сложил руки на груди.       Токио тут же вскинула бровь. Она подошла ближе, удерживая опущенный пистолет за ствол, как дубинку.       — Мне, в отличие от вас, осточертело играть по этим правилам. Если вы получаете моральное удовлетворение от этого дерьма, то я — нет. Единственное, что я хочу — это выйти. И мне плевать, каким путем я это сделаю, — она медленно повернула голову, осматривая каждого по очереди. — И если я для кого-то кажусь больной, то лучше бы посмотрели на себя.       Она сделала шаг вперед, останавливая взгляд на Берлине.       — А, Берлин?       — На самом деле, тридцать процентов — это не так уж и плохо звучит, — быстро вмешался Москва, пытаясь разрядить обстановку.       — Ага, — саркастически подхватил Палермо, — и пачка запертых комнат в придачу.       — Но убивать кого-то — это совсем край... — Найроби снова постучала себя по виску, глядя на Токио с ужасом. — Пусть закрывают комнаты. Часть из них все же будет открыта.       — Карт-ы, — голос Колоды снова раздался из пустоты, заполняя помещение вибрирующим холодом. — Ваша свеча должна гореть.       Флоренция оглядела застывшую группу. Споры, пули, комнаты — всё это казалось сейчас фоновым шумом по сравнению с этим вязким ожиданием темноты. Она молча сделала шаг к центру круга. Тихий, сухой звук черкнувшей спички вспорол тишину.       Огонь сначала задымился, пуская тонкую серую струйку, свечка испуганно задергалась под пальцами Флоренции, но секунду спустя пламя выпрямилось. Ровный, острый язычок огня осветил её лицо снизу, прочертив резкие тени под скулами.       — Так, — Профессор вышел в центр, к самой свече. Он выставил руки перед собой и сделал успокаивающий жест ладонями, медленно обводя взглядом каждого присутствующего. — Стрелять мы ни в кого не будем, Токио. Положи оружие.       — Больно надо, — она равнодушно бросила пистолет обратно в световой луч. Металл глухо звякнул о пол. Токио на секунду задержала на нем взгляд.       — Давайте сосредоточимся на другом, — голос Профессора окреп. — Москва прав: тридцать процентов — это уже хорошо. По крайней мере, это лучше, чем абсолютная тьма. Давайте думать в этом направлении.       — Что-то я всё равно не вдупляю, — Денвер всё еще стоял со сложным выражением лица, его брови сошлись на переносице так сильно, что на лбу прорезалась глубокая складка.       — Боже... — Токио закатила глаза, отворачиваясь.       — Так, — Профессор снова заставил всех обратить на себя внимание. Несмотря на внешнюю собранность, Флоренция заметила, как его пальцы едва заметно подрагивают, когда он поправляет очки. — Времени мало. Эта свеча догорит и у нас на решение есть максимум полтора часа. Вопрос Колоды: "Почему именно вы?". Нужно понять глубину. Если перефразировать этот вопрос, сделать его более точным, то получится...       — Что нас всех объединяет, — договорил за него Берлин.       — Я тоже так думаю, — Профессор коротко кивнул, принимая эту подачу. — Нас здесь собрали не случайно. И этот вопрос был логичный с самого начала.       — Бред какой-то, — Денвер снова скривился, переводя взгляд с одного на другого. — Какая разница, что нас объединяет?       — Не доводи до греха, Денвер, — Палермо раздраженно выдохнул, прикрывая глаза ладонью. — Если твой мозг не справляется с задачей сложнее, чем вышибание дверей, просто постой и помолчи. Дай умным людям подумать.       Свеча в центре круга дала первую длинную каплю воска, которая с тихим шипением застыла на полу.       Москва сделал шаг в сторону Денвера, как бы морально давая ему поддержку, прикрывая его своим присутствием от раздражения Палермо.       — Это важно, Денвер, — Профессор обернулся к нему. — С самого начала я думал об этом. Колода — это система. Она собрала нас. Именно нас. Почему? Она сама дает нам то, что нам нужно понять. Нам нужно найти что-то общее, что нас всех объединяет.       — Почему именно объединяет? — Флоренция начала тихо, будто боялась перебить Профессора и спугнуть его мысль.       Все взгляды тут же переместились на неё.       — Может же быть наоборот? В том, что мы все разные. — Она посмотрела на полоток. — Это всё похоже на… эксперимент. Как столкновение полярностей. Если поместить разных по характеру людей в такие условия… И просто наблюдать за нами…       — Хороший вариант. Хорошо. — кивнул Профессор, всматриваясь в неё с новым интересом. — Именно это нам и нужно понять. И сделать это быстро.       Он обвел всех присутствующих строгим, лишенным сомнений взглядом.       — Эта свеча будет гореть не больше, чем полтора часа. Это наш единственный шанс. Либо мы собираемся, отбрасываем эмоции и думаем, пытаясь найти ответ... либо через полтора часа мы выходим отсюда прямо в темноту.       Токио громко выдохнула и, бросив короткий, тяжелый взгляд на пистолет, сжала губы. Она поправила комбинезон и молча села на пол, подгибая ноги. Ее взгляд уставился сквозь пламя свечи.