Часть 10

      Профессор сделал заметный шаг ближе к свече и, остановившись в полушаге, повернулся ко всем. Перед тем как говорить, рука сама потянулась к оправе очков.       — Так, — он обратился ко всем. — Что мы имеем?       — Обречённость, — Токио запрокинула голову, ударившись затылком о стену с глухим стуком, — дешёвый драматизм и... компанию калек, которые даже в темноте умудряются мериться членами. Вы правда думаете, что Колода ждёт от нас исповеди? Она ждёт, когда мы начнем жрать друг друга. Полтора часа? Вы серьёзно считаете, что можете за полтора часа понять, почему именно мы?       Она раздражённо фыркнула и скатила голову в противоположную сторону, отвернувшись от всех.       Денвер замялся. Складка на его лбу разглаживалась, сменяясь напряжённым прищуром. Он слушал внимательно, и картинка туго, но всё же доходила до его сознания.       — Стоп, погодите, — он покрутил головой, будто пытаясь разглядеть ответ на стенах. — Мы же ничего друг о друге не знаем... Как мы можем понять, что у нас общего?       Он зачесал затылок и посмотрел на Профессора с той наивной верой, с какой дети смотрят на взрослых в надежде, что те разжуют, выплюнут и положат ответ прямо в рот. Но Профессор сам стоял со слегка подрагивающими пальцами, а его взгляд метался по лицам.       — А я о чём... — Токио подняла бровь, не поворачиваясь.       — Это усложняет задачу, безусловно, — признал тихо Профессор. — Но, вряд ли они бы дали нам задание, для которого нужно времени больше, нежели у нас есть.       — А может, они специально ставят такие условия? Ну, невыполнимые. — Найроби свела брови в одну напряжённую линию. — У нас останется выбор из двух: быть всегда в темноте или...       Её взгляд пал на пистолет.       — "Или" мы даже не рассматриваем, Найроби. — Профессор отрезал резко, жёстче, чем обычно. — У каждого из нас Аркан, верно? Давайте идти от этого.       — Мы даже не знаем у кого какой, — Токио снова повернула голову ко всем. — Что нам это даёт? Или нас объединяет то, что у каждого из нас неизвестный Аркан в кармане?       — Арканы, особенно Старшие, могут олицетворять личности, — продолжил Профессор, проговаривая вслух то, что сам только начинал складывать в голове. — Я думаю, что каждый наш Аркан — наше отражение личности. В своей интерпретации. Как было с Осло, Рио. Их Арканы — это они, как Колода и говорила.       — Только нам нельзя их показывать и говорить о них, — Палермо прошел мимо Профессора и встал на другую сторону, ровно напротив Берлина.       — Но они точно все разные, — подметила Найроби и сделала шаг в сторону ближе к Профессору. — Может, Флоренция права? Может, мы здесь потому, что мы все не похожи друг на друга?       — Подождите, — Профессор вытянул руку в её сторону, останавливая. — Это хорошо, и мы этот вариант не отбрасываем. Но вы вспомните. Когда выключился свет, в начале. Колода... Колода говорила про грехи.       — У нас получается один грех на всех? — Найроби свела брови.       — Либо у каждого свой, — Москва подал голос из своего угла.       — Это как вариант.       Все смотрели друг на друга. Найроби выдохнула и отошла к стене, где стояла Флоренция. Спустившись ладонью по стене, она присела на корточки, растирая ноги. Берлин посмотрел на Найроби и плавно перевёл взгляд чуть выше, попадая прямо в прищуренные глаза Флоренции, которые смотрели в сторону свечи, но явно были расфокусированы.       — Давайте отталкиваться от того, что мы уже знаем друг о друге. — снова заговорил Профессор. Голос его звучал тише. — Если мы не найдем точки соприкосновения... Флоренция, — Профессор повернулся к ней, — твой вариант будет основным.       Флоренция подняла глаза и кивнула. Снова опустила взгляд на свечу, теряя фокус. Даже голос Профессора шёл мимо, оседая где-то на периферии сознания, не проникая внутрь.       — ...это выглядит всё, как одна большая система, — Профессор говорил медленно. — У неё есть правила. Значит, в этом есть структура. Колода играет с нами. А значит... мы должны играть с ней. По её правилам. Но чтобы играть, нужно понять, почему мы здесь. И она хочет, чтобы мы поняли. В каждом испытании, в каждом вопросе, в каждой смерти — она подталкивает нас к этому ответу.       Флоренция моргнула, когда сухость глаз начала резать роговицу. Она вздрогнула ресницами, словно выныривая откуда-то из глубины себя. Взгляд её дёрнулся, заметался по комнате, пока не упёрся в потолок. В темноте, под самым потолком, где тени сгущались в непроглядную черноту, её взгляд зацепился за что-то. Маленькая красная точка. Едва заметная, пульсирующая ровным, спокойным ритмом.       Флоренция сосредоточилась, вглядываясь. Веки сощурились сильнее, голова чуть наклонилась, пытаясь поймать фокус. Красный огонёк.       Берлин заметил её сосредоточенный поиск глазами. Проследил за взглядом, повторяя угол обзора. Его глаза, привыкшие к темноте, нашли точку почти сразу.       Флоренция уже перевела взгляд. В другой угол. Там, ровно напротив, горела такая же. Потом ещё одна. И ещё.       Она прикрыла глаза на секунду, а когда открыла — и повернула голову, собираясь опустить взгляд обратно к свече, взгляд сам, против воли, скользнул в сторону Берлина, который смотрел точно ей в лицо.       Флоренция быстро заморгала и отвернулась. Уставилась на свечу, на её умирающее пламя, на воск, застывающий белыми подтёками.       — А по-моему, она просто издевается над нами, — буркнул Денвер, с силой потирая шею ладонью. Но Профессор уверенно покачал головой.       — Нет. Точно нет. Здесь всё просчитано. Каждый шаг, каждое слово, каждое действие. Она не просто мучает нас — она задаёт вопросы. И ждёт, когда мы начнём отвечать на них. — он обвёл взглядом присутствующих, задерживаясь на каждом лице. — Почему именно мы? Почему эти Арканы? Почему эти вопросы? Случайность? Исключено. В системе нет случайностей.       — Профессор... — начала Найроби, но он мягко поднял руку, останавливая её.       — Мы должны понять это. Не для того, чтобы дать ответ Колоде, а для себя. Чтобы знать, во что мы играем. Потому что только тогда у нас появится шанс играть осознанно и выйти от сюда. А не просто реагировать. И она от нас этого и ждёт.       Он замолчал. Свеча моргнула, роняя ещё одну тяжёлую каплю воска, и пламя на секунду припало к фитилю, прежде чем снова выпрямиться.       После долгой паузы вновь возобновилось общение. Слова накладывались друг на друга, переплетались, расходились и снова сталкивались. Каждый предлагал идею, выкрикивал варианты, цеплялся за чужие мысли.       Голод кружил голову, заставляя желудок сжиматься в болезненных спазмах. Полумрак давил на глаза, высасывая цвета. Стены, казалось, дышали, сдвигались с каждым спорным словом.       — А может, мы уже мертвы? — ляпнул Денвер, глядя на пистолет, и сам испугался своих слов.       — В смысле? — Найроби смотрела на него так, будто у него выросла вторая голова.       — Ну... — Денвер заёрзал, — может, мы уже того... а это... ну... чистилище? Кто в рай, кто в ад.       — Боже, какую чушь ты несешь! — Токио закатила глаза, тяжело выдыхая.       — А что?! — не сдавался Денвер.       — А то, что ты идиот! — Токио шагнула к нему. — Ты хоть одну умную вещь сказал с того момента, как мы сюда попали? Ну кроме того, что пожрать принести? С чего ты решил, что можешь сказать что-то умное?       — Я хотя бы пытаюсь думать, в отличие от некоторых, — он постучал себя по виску. — Ты сама хоть что-то предложила? Только ходишь и орешь на всех!       — Думать? Ты? — Токио рассмеялась, но затем взгляд стал острее, — Не смеши меня! В плюшевой игрушке мозгов больше, чем у тебя.       — А ты лучше? — Денвер шагнул к ней. — Ты вообще кто такая, чтобы тут раскомандоваться?       — Денвер, забей. — Палермо хмыкнул из своего угла. — А то выглядите как две обезьяны, которые банан не поделили. Смысл с женщинами спорить?        Токио резко развернулась к нему.       — Ты вообще рот закрой. — Токио выплюнула эти слова прямо в лицо Палермо. — Иди лучше сопли Берлину подтирай, а меня не трогай.       — О, дорогая моя... — пропел он. — Твоя проблема в том, что ты — ходячая катастрофа. Импульсивная, глупая и абсолютно бесполезная. Несёшь херню похлеще Денвера, превращая свой рот в помойку. Может, тебе просто нужно, чтобы кто-то прижал тебя в этой темноте и напомнил, для чего природа создала твой рот на самом деле?       — Повтори, — прошипела она.       Её зрачки расширились, поглощая остатки света. В её руке мгновенно появился пистолет, будто материализовался в пальцах. Дуло пистолета вжалось в шею Палермо сильнее, оставляя красный след. Скулы Токио подрагивали, взгляд метался.       — Скажи ещё хоть слово про мой рот, и я вышибу твои элитарные мозги на этот грёбаный пол.       — Токио, опусти пистолет, — спокойно сказал Берлин, делая шаг вперёд.       — Любовничка своего защищаешь? — прошипела Токио. Пистолет в её руках мелко дрожал.       Флоренция стояла в самой тени, в углу. Она смотрела на эту дрожащую руку, на сталь, впившуюся в кожу, и к её собственному горлу подступила тошнота. Гул голосов в зале становился невыносимым.       Денвер орал так, что вены на его лбу вздувались, а лицо покрывалось багровыми пятнами. Найроби, хоть и была взбешена грязными словами Палермо, всё же пыталась перехватить оружие у Токио, чтобы просто отшвырнуть его в сторону. Токио уже переключилась на Берлина, после пары его комментариев в её сторону, и подставила пистолет в его грудь.       — Ну давай, стреляй, Токио, — провоцировал Берлин, подставляя грудь для выстрела ещё ближе. — Чего ты ждёшь? Сатисфакции? Или оргазма от нажатия на курок? Стреляй и сделаешь всем подарок. Наконец-то это пространство озариться светом. Давай же.       — Думаешь, я не выстрелю?       — О, Токио, — рассмеялся Берлин на выдохе. — Ты же всем пытаешься доказать, какая ты смелая. Вот тебе шанс. Тебе же всё равно, в кого стрелять. Выпусти пар, может быть полегчает.       — Не нарывайся, Берлин. Мне терять нечего.       — Не думал, что мы с тобой хоть в чем-то похожи, — Берлин поднял подбородок выше. — Давай, Токио. Жми курок. Сделай это.       — Может... — Москва осторожно подошёл к Профессору и наклонился к его уху. — Ну... может, тут дело в том, Профессор, что нам всем здесь... ну... терять нечего? Каждому из нас.       — Это глупости, — из тени послышался голос Флоренции. Он был тихим, но в наступившей на секунду паузе прозвучал значимо. — Наоборот. Мы все знаем, каково это — терять. Каждый из нас это проживал и в глубине души боится, что это случится снова.       Все замолчали. Даже Токио медленно опустила оружие, глядя на Флоренцию. Профессор, чьё лицо до этого было напряженным, вдруг замер. Его глаза за линзами очков блеснули. Он резко вскинул голову, и его лицо из растерянного мгновенно стало восторженным, почти фанатичным.       — Именно! — Профессор торжественно поднял руку, его голос зазвенел от внезапного озарения. На его восторженный тон обернулись все, даже Палермо. — Мы каждый в этой жизни кого-то теряли. Нас объединяет общая боль. Боль потери! И каждый из нас реагирует на неё по-своему. Кто-то — яростью, как ты, Токио, кто-то ушел в себя. Точно! Я уверен, это так! Колода?       — Я никого близкого не терял, — Палермо цинично выгнул бровь.       — Ты давно потерял своё достоинство, — фыркнула Токио, наконец убирая пистолет за пояс. Флоренция посмотрела на это движение и сощурила глаза, наблюдая, как блеск метала потух под её комбинезоном.       В ту же секунду по полу прошёл резкий холодный сквозняк, и свеча погасла, погружая комнату в мгновенную темноту.       — И что теперь? — Денвер задрал голову вверх, пытаясь хоть что-то разглядеть в пустоте. — Это правильный ответ или мы облажались?       — Мы? — фыркнула Токио.       — Либо свеча погасла случайно и мы проиграли, либо ответ правильный и сейчас включат свет, — прокомментировал Палермо из темноты.       — Спасибо, умник, — бросила Токио. — Без тебя бы не догадались.       И тут под потолком лениво, словно нехотя, начал разгораться тусклый, мертвенно-бледный свет. Освещение было слабым, процентов тридцать, как и обещала Колода, но этого хватило, чтобы увидеть очертания зала и дверь.       Флоренция стояла ближе к двери и первой потянулась к ручке. Она подняла глаза, и в её зрачках отразилась полоса этого нового, холодного света. Не глядя, схватилась за ручку. Дернула — закрыто. Дернула ещё раз, уже с силой, почти в отчаянии, не сводя глаз с тяжелого дерева. Рука лихорадочно дергала металл, но дверь не поддавалась.       Со спины её аккуратно, но властно отодвинули за плечо. Флоренция медленно повернула голову, глядя сначала на ладонь, лежащую на её предплечье, а потом — выше.       Это был Берлин. Легким движением он заставил её сделать шаг в сторону. Флоренция поддалась сразу, словно у неё внезапно выключили волю. Она напрягла брови, замерев взглядом на открытой двери, которую он распахнул одним плавным движением. Когда она подняла на него глаза, Берлин еле заметно, самым краем губ, усмехнулся.       Один за другим все скрывались в дверном проеме. Профессор, Денвер, Москва, Хельсинки, поддерживающий поникшую Найроби. Берлин не спешил, пропуская остальных, как хозяин дома пропускает засидевшихся гостей.       Флоренция замерла. Она видела, как мелькают их красные комбинезоны, перекрывая обзор, но каждый раз, когда толпа расступалась, она натыкалась на глаза Берлина.       Когда последний из группы скрылся в коридоре, Берлин галантно, почти театрально, указал Флоренции на выход. Однако, стоило ей поравняться с ним в узком проеме, как рука Берлина легла на косяк, перекрывая путь. Она подняла глаз на руку и скользнула взглядом в бок к его глазам.       — О, Флоренция... — он обернулся, окинув коротким взглядом пустой зал за спиной, и снова повернул голову к ней. — Надеюсь, этого света будет тебе достаточно, чтобы твои колени перестали дрожать.       — Что ты хочешь от меня? — Флоренция чуть склонила голову, разглядывая его расширенные зрачки.       — Я просто подумал, — он боком прислонился к дверному косяку, поднеся указательный палец к губам. Его лицо приняло выражение глубокой, почти нежной задумчивости. — Прекрасно, что нам дали освещение. Знаешь, по крайней мере, теперь видно, куда идти. Хотя Денверу это вряд ли поможет. Полагаю, он сломает себе шею раньше, чем до него доберется Колода.       Флоренция прищурилась.       — Но как интересно получается... Ты ведь понимаешь, что сейчас произойдет, Флоренция? Мы сейчас дойдем до комнат и, вспоминая правила Колоды, часть из них будет закрыта.       Он хищно наклонил корпус вперед, вторгаясь в её личное пространство так близко, что она почувствовала его дыхание.       — Что ты будешь делать, если из тех закрытых дверей будет твоя?       Берлин на секунду замер, и его улыбка стала чуть шире, почти искренней в своем коварстве.       — Представь, — Берлин произнёс это почти шепотом, но его голос заполнил всё пространство между ними, — коридор превращается в черную дыру, ты остаешься там… без оружия, без защиты, один на один с этой пустотой... и волками, готовыми разорвать тебя на куски. А Токио, к слову, забрала этот пистолет с собой.       Он сделал паузу, его глаза в тусклом свете казались абсолютно черными. Она невольно прищурилась, пытаясь удержать дистанцию, но он стоял слишком близко.       — Что же ты будешь делать, Флоренция?       — С чего ты решил, что моя комната вообще будет закрыта? А, например, не твоя? — выдавила она. Голос был сухим, почти ломким.       — О, Флоренция... — Берлин выпрямился, расплываясь в самодовольной улыбке.       В коридоре эхом отозвался яростный вскрик Токио и глухой, тяжелый удар ботинка о дерево. Берлин мгновенно обернулся на звук, и Флоренция воспользовалась этой секундой. Она буквально выскользнула из зала.       — Ах вы суки! — Токио в очередной раз ударила ногой по своей двери, но та даже не дрогнула.       — Моя тоже закрыта... вот чёрт, — Найроби разочарованно отняла ладонь от ручки, которая отказалась поворачиваться.       В этой панике спокойствие Палермо казалось издевательством.        — Чао, неудачники, — бросил он через плечо и скрылся в своей комнате, щелкнув замком. Хельсинки молча последовал его примеру, заходя в соседнюю дверь.       Денвер, не глядя ни на кого, зашел в свою комнату. Москва, тяжело дыша, рванулся к ручке своей двери — заблокировано. Он бросился к сыну, надеясь на спасение, но дверь захлопнулась прямо перед его носом.        — Как ты мать мою бросил, так и ты теперь это почувствуй! — донесся из-за дерева приглушенный, злой голос Денвера.       Профессор замер у своей двери. На его лице промелькнуло секундное замешательство — ручка не поддалась. Не теряя времени на эмоции, он быстро развернулся и направился к комнате Палермо, единственному доступному сейчас убежищу.       Флоренция шла мимо них, чувствуя на себе прожигающий, полный ненависти взгляд Токио, но не оборачиваясь. Она дошла до своей двери. Табличка с её именем светилась тускло.       На секунду прикрыла глаза, приказала себе успокоиться и выдохнула. Повела ручку вниз медленно, нажимая всем весом, но механизм даже не щелкнул. Дверь была заблокирована.       — Чёрт... — сорвалось с губ. Ладонь мгновенно вспотела, и пальцы соскользнули с холодного металла.       — Ну что, подруга, — отозвалась Найроби, привалившись плечом к стене коридора. — Похоже, у нас теперь одна общая комната... в коридоре.       — Чёрт, чёрт, чёрт, — лихорадочно зашептала Флоренция, не в силах оторвать взгляд от неподатливой двери.       Размеренные шаги за спиной затихли. Флоренция медленно повернула голову. Берлин остановился в двух шагах, глядя прямо на неё. Его бровь едва заметно дернулась вверх. Он не спеша перевел взгляд на запертую дверь Флоренции, задержался на её неподвижной ручке, а затем снова посмотрел ей в глаза.        Дверь Берлина, расположенная противоположно её, плавно открылась. Он стоял на пороге, окутанный мягким светом изнутри своей комнаты.       — Берлин, — позвала его Найроби.       Она сидела на полу, привалившись спиной к стене, и смотрела на него снизу вверх. Берлин очень медленно повернул голову к ней.       — Не хочешь потесниться? Или у нас царь зверей предпочитает гордое одиночество?       — Ну что ты, Найроби, — его голос обрёл ту самую бархатную, чуть театральную галантность. Он благородно приподнял подбородок. — Разве я могу позволить даме остаться в холодном коридоре, когда она так просит? Проходи, конечно.       Найроби коротко, почти беззвучно усмехнулась. Оперлась ладонью о холодный пол, рывком поднялась и, не оглядываясь, быстро подошла к его двери.       Берлин галантно приоткрыл створку шире, пропуская её внутрь.       Она перешагнула порог и сразу оказалась в другом мире — там пахло терпкими, дорогими духами. Комната была точно такая же, как её собственная, как у всех — та же белая кровать, тот же комод, те же розы, но теперь в еле освещаемом пространстве.       Найроби обвела комнату быстрым взглядом, задержалась на кровати и, не оборачиваясь, бросила через плечо:       — Только чур я сплю на кровати. Будешь джентльменом до конца?       Берлин развернулся всем корпусом, продолжая держать ладонь на ручке. Он еще раз медленно обвел глазами заблокированную дверь Флоренции, зафиксировал взгляд на её лице и качнулся назад.       — Я думаю, Найроби, — сказал Берлин, не отрывая глаз от Флоренции, и его голос в тишине коридора прозвучал тихо, интимно. — места на кровати хватит для нас двоих.       Плавно, спиной вперед, не разрывая зрительного контакта с Флоренцией, переступил порог своей комнаты и тихо прикрыл свою дверь.