Часть 12

      — Так а в чём проблема, собственно говоря? — Палермо опёрся плечом о стену, сложив руки на груди.       — А в том, что кому-то придётся остаться за дверьми, умник, — Найроби сидела на полу, бегая глазами по лицам, пока не остановилась на Палермо.       — Это понятно из правил, дорогуша.       — Найроби, — Берлин чуть склонил к ней голову. Говорил бархатно, даже чуть успокаивающе, — тебе беспокоиться не о чем. Мы же договорились. Моя дверь открыта для тебя в любое время.       Найроби прошептала губами "спасибо", не говоря вслух, потом подняла голову на него. Берлин уже смотрел в проход, где замерла Флоренция, не решаясь пройти вглубь коридора.       — А что с другими-то делать? — Москва переводил взгляд с сына на остальных.       Денвер стоял у приоткрытой двери своей комнаты, дёргал ногой и отбивал пальцами дробь по дверному косяку. Ритм был нервным, сбивчивым. Пальцы то замирали, то начинали стучать с новой силой.       — Эй, — Токио окликнула Профессора, — ты у Палермо?       — А есть ещё варианты? — Палермо чуть подался вперёд, отвечая за него. — Тебя, дорогая, ни за что не пущу к себе.       — Больно надо, — она оскалилась в ответ, сверкнув зубами в полумраке.       — Эй, здоровяк, — Токио повернулась к Хельсинки, — не хочешь потесниться?       Он чуть вжал голову в плечи, и его массивная фигура на мгновение стала меньше.       — По мне так лучше пустить Москву, — он качнул головой, — или вон... Флоренцию.       — Вот-вот, — Палермо поддерживающе покачал пальцем в её сторону.       Токио сжала зубы, и её голова упала на плечо, пока она буравила Палермо взглядом.       — Удивительно, что вы это всё ещё дипломатично пытаетесь решить. Хотя, действительно, что скулить... — Палермо провёл пальцем по воздуху, обводя их всех. — Один из вас всё равно окажется здесь. Советую смириться с неизбежностью своей скорой дисквалификации.       — Э-э... Не надо на меня показывать, — Найроби подняла руки к верху, качая головой.       — Палермо? — Профессор тихо позвал его, и тот, бросив последний взгляд на коридор, ушёл за ним в комнату.       Время подходило. У них оставались считанные минуты для решения. А Флоренция, Токио и Москва оставались снаружи комнат, как и час назад. Найроби сказала, что у неё болит голова, и ушла в комнату Берлина.       Берлин остался наблюдать. Он стоял в проёме своей двери, прислонившись плечом к косяку, а его взгляд был прикован к Флоренции. Денвер опустился на пол, сжимая пальцы в волосах и наматывая пряди на кулаки.       — Но и не впустить вы тоже не можете, — Токио посмотрела на Денвера.       — Мне вот уже в принципе всё равно, кого впускать, — Хельсинки положил на плечо тяжёлую руку. — Москва, пойдёшь ко мне?       Денвер поднял голову. Пальцы, накручивающие волосы, замерли. Москва оглядел сына и кивнул Хельсинки. Но, делая шаг, остановился. Он посмотрел на Флоренцию в конце коридора. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и её пальцы, сложенные на животе, мелко дрожали. Она пыталась зажать эту дрожь под рёбрами, придавить ладонями.       — Хельсинки, — Москва не повернулся к нему, продолжая смотреть на Флоренцию, — может, ты пустишь её? А я уже тут... — и тут же посмотрел на Денвера.       — Да мне всё равно, — Хельсинки выпрямил спину и сложил руки на груди. — Иди ко мне, Флоренция.       Флоренция смотрела на Хельсинки. Ей нужно было сделать шаг — один шаг, отделяющий её от двери, от безопасности, от шанса. Но ноги будто приклеило к полу. Она перевела взгляд в противоположную сторону коридора и наткнулась на Берлина.       Он стоял в проёме своей комнаты. Полумрак скрадывал черты, но Флоренция видела, как его бровь чуть дрогнула вверх. Он смотрел на неё. Потом медленно перевёл взгляд в сторону комнаты Хельсинки. А на его губах замерла лёгкая, почти невесомая усмешка. Он плавно, не торопясь, отшатнулся назад — и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Флоренция сделала вдох — слишком резкий, слишком заметный.       — А ты куда, Москва? — Токио сделала к нему шаг, её голос стал ниже. — Ты серьёзно пропускаешь её? А не она ли отдала последний голос за твоего сына? Ты серьёзно?       Токио смотрела ему в лицо с чуть наклонённой головой, хищно, не отрываясь. Москва чуть отвёл взгляд в сторону, потом снова посмотрел на Флоренцию.             "Карты, у вас осталось пять... минут"       Голос Колоды заполнил коридор, разливаясь по стенам вязким звуком. А следом начался отсчёт. Тихий, глухой, монотонный — он бился в голове и в барабанных перепонках, пульсировал в такт сердцу.       — Она. Голосовала. Против. Денвера. — Токио будто пыталась достучаться до него, вбивая каждое слово.       Москва сжался. Его плечи опустились, он стал ниже, будто из него выпустили воздух. Он повернул голову к сыну. Денвер стоял, и его пальцы снова начали отбивать нервный ритм.       — А ты что? — Токио повернула голову к Денверу. — Не помнишь, как она голосовала против тебя?        Токио снова повернулась к Москве.       — Ты правда думаешь, она бы тогда выбрала по-другому? — Токио чуть склонила голову, глядя не на Москву, а на Денвера.       Отсчёт стал громче. Не в коридоре — в голове. Каждая цифра ложилась на виски, как удар. Кто-то дёрнулся. Никто не понял — кто именно.       — Пап... — голос Денвера сорвался. Он не поднял головы, всё так же сидел на полу, сжавшись, но его пальцы перестали стучать.       Он открыл дверь шире. Не вставая, не глядя на отца, он просто отодвинулся в сторону, освобождая проход. Внутри него всё боролось: обида, которая жгла изнутри от правды, которую он узнал про мать. Это встало комом в горле, мешая дышать. Но он смотрел на отца, на его сгорбленные плечи, на его посеревшее лицо — и не мог иначе. Он боролся с этим чувством все время, но никак не мог позволить отцу остаться здесь в коридоре и подписать ему смертный приговор.       Москва смотрел на открытую дверь. Его глаза заблестели в полумраке, наполняясь влагой. Он сделал шаг.       — Но это не значит, что я тебя простил, — голос Денвера был почти безжизненным. — Я просто не такой ублюдок, чтобы оставить тебя здесь умирать.       Москва положил руку ему на плечо, задержавшись на пороге на секунду, и медленно прошёл внутрь. Дверь за ними закрылась не сразу, будто кто-то держал её, не решаясь отпустить.       Токио посмотрела на Флоренцию. Быстро, одним резким движением — и её взгляд уже скользнул к комнате Хельсинки.       — Тебе же плевать, кого впускать? — она подала вперёд, сокращая дистанцию. — Значит, это буду я.       Она сделала ещё два уверенных шага. Перешагнула порог комнаты Хельсинки и только там, внутри, обернулась и бросила последний взгляд на Флоренцию.       Хельсинки тяжело вздохнул. Его массивная грудь поднялась и опустилась, будто он пытался набирать как можно больше воздуха. Он посмотрел на Флоренцию со сведёнными бровями, и с сожалением, которое он не умел выражать словами. Покачал головой, и закрыл за собой дверь.       Флоренция осталась одна в коридоре. И только тогда её ноги стали ощущаться. Сначала — просто холод по ступням, который поднимался от пола сквозь подошвы, пробирался под кожу, заставлял кости ныть. Потом — тяжесть, будто к каждой лодыжке привязали по гире, и мышцы дрожали от напряжения, удерживая вес собственного тела.       Она сделала короткий шаг. Отсчитывала в голове секунды, которых оставалось не больше тридцати. Ступни коснулись пола будто впервые, будто она заново училась держать равновесие. Она сделала ещё шаг. Нога сама ступила ближе, в глубь коридора. Полумрак обволакивал её, сжимался со всех сторон, но она смотрела на дверь Берлина. Её пальцы едва дрогнули вперед, но она сжала руку в кулак.       Потом прикрыла глаза. Сердце отдавалось в груди, в висках, под закрытыми веками. Тяжёлые, глухие удары. Они мешали считать, сбивали ритм, но голос Колоды продолжал своё монотонное, безжалостное тиканье.       Она повторяла за отсчётом, вживаясь в каждую цифру, чувствуя, как время спрессовывается в комок под рёбрами. Она опустила голову и посмотрела на свои пальцы. Провела подушечкой большого по всем остальным, будто на руках была пыль, которую нужно стереть дочиста. Будто это движение могло остановить время, либо ощутить себя ещё живой.       Потом снова подняла глаза. Посмотрела на комнату Берлина. Дверь была закрыта. Ни звука, ни движения — только гладкое дерево, только табличка с его именем, тускло мерцающая в полумраке. Она сжала губы и снова прикрыла глаза.

***

      Когда все были разделены по парам и отсчитывали секунды, на последней выдержалась пауза — и снаружи послышался звук. То ли взрыв, то ли что-то тяжёлое рухнуло, содрогнув стены до самого основания. Удар был не просто громким. Он прошёл через пол, через стены, через кости.       Все по комнатам замерли.       Денвер дрогнул и выругался, не разжимая челюстей. Москва опустил голову и закрыл глаза, будто пытался провалиться внутрь себя, подальше от этого звука.              Профессор переглянулся с Палермо. Его рука дрожащими пальцами поправила очки, но взгляд остался испуганным, застывшим на лице Палермо.       — Токио? — Палермо поднялся, подходя к двери. — Москва точно у Денвера.       — Или Флоренция... — Профессор подошёл к нему, к самой двери, но никто из них не решался выглянуть. Не решался приоткрыть створку и шагнуть в коридор.       — Думаешь, Берлин не пустил бы её в последнюю минуту? — Палермо скривил лицо, хотя всеми мышцами пытался этого не делать.       Профессор посмотрел в пустоту перед собой. Долго. Потом покачал головой — не то чтобы уверенно, а скорее принимая то, что уже не изменить.       Хельсинки в своей комнате тяжело взялся за грудь. Токио смотрела на него исподлобья, не меняя позы.       — Тебе жалко её? — она откинулась на кровати, закинув руки за голову. Потолок в полумраке казался бесконечным. — А Осло тебе не жалко? А Рио? Рано или поздно здесь нас всех вынесут вперёд ногами. И останется только один. Так что о себе нужно думать в первую очередь.       С каждым словом её агрессия тухла, будто внутри перегорал предохранитель. Голос становился тише, слова покрывались страхом.       Хельсинки тяжело посмотрел на неё. Он понимал: правда в этих словах есть. Он тяжело вздохнул всей грудью, и застыл так, глядя в пустоту.       В комнате Берлина Найроби под звук дрогнула и вцепилась пальцами в волосы.       — Твою мать... — она обвела взглядом всю комнату, пока не остановилась на Берлине. Дышала глубоко и тяжело, грудная клетка ходила ходуном под комбинезоном.       Берлин же напротив сидел расслабленно на кровати, закинув ногу на ногу. Он едва дрогнул бровью при взрыве — только чуть повернул голову в сторону звука, будто прислушивался к чему-то внутри себя. Потом спокойно смахнул с колена побелку, которая свалилась на комбинезон. Стряхнул её медленно, без спешки, будто это было самым важным делом в эту секунду.       Все сидели по комнатам, не решаясь выходить. Берлин же вышел первым.       Дверь открылась плавно, без звука. Пустота встретила его тишиной. Он осмотрелся и сделал шаг. Найроби поравнялась с Берлином, посмотрела на него, но замерла на пороге, не решаясь выходить, оставаясь в комнате.       Берлин вышел. Прошёлся до середины длинного коридора и остановился. Повернул голову через плечо и посмотрел на закрытую комнату Флоренции. На имя, выбитое на двери. Буквы в полумраке казались глубокими, будто их выжгли много лет назад.       Потом снова повернул голову.       — А если там труп? — слышался приглушённый голос из-за двери Денвера. — Иди сам и посмотри. У меня до сих пор Рио перед глазами. Я не смогу на неё посмотреть.       — Они могли её унести, — отвечал ему Москва.       Берлин смотрел на эту дверь. Глаза начали сужаться, вслушиваясь в голоса, в паузы между ними.       Дверь Хельсинки открылась. Берлин тут же повернул голову на открывающийся щелчок — резко, одним движением. Его взгляд в полумраке застыл на кровати и на сидящей на ней девушке. Он чуть сузил глаза, вглядываясь. Токио.       Дверь закрылась. Хельсинки вышел в коридор. Берлин всё ещё смотрел в то место, где видел Токио. Потом медленно, очень медленно, поднял глаза на Хельсинки.       — Где Флоренция? — голос Берлина был отдалённым, потерявшим бархатную оболочку. — Хельсинки, где Флоренция?       Здоровяк замер. Смотрел на Берлина и не понимал, что ответить на этот вопрос. Его массивные плечи чуть приподнялись. Берлин чуть поднял подбородок, удерживая голову, и прикрыл глаза. Остался так на секунду, будто перебирал в голове варианты, вычислял, просчитывал. Потом открыл глаза — когда Хельсинки начал что-то говорить. Он будто оправдывался — и сам не понимал, что оправдывается, слова путались, становились громче, потом тише, но взгляд Берлина оставался сосредоточенным.       Берлин не дослушал. Он качнулся назад— и вышел в основной зал. Пробежал глазами по всему пространству. Подошёл к столу и провёл пальцами по поверхности — медленно, будто искал что-то, чего не мог увидеть глазами. Древесина была холодной, гладкой, без единой пылинки. Словно никто никогда не касался этого места.        Снова прикрыл глаза. А перед глазами стояли слова Флоренции, когда она сидела, прижавшись к ледяной стене, с бледным лицом и подрагивающими губами. Он тогда сидел рядом, и чувствовал, как она дрожит.       "Ты — последний человек, к кому я обращусь".       Он посмотрел на свою руку. Его пальцы остановились на запястье, чуть сжались. И только после он отвёл руку, когда фантомно почувствовал, как она вцепилась в неё тогда, когда первый раз выключили свет. Как пальцы — тонкие, холодные, дрожащие — сжимали его запястье.       Он покрутил запястье, разглядывая. Кожу. Вены. Линии, которые не меняются годами. Но он всё равно смотрел туда, где были её пальцы. Взгляд начал терять фокус, расплываться, пока кожа не стала просто пятном в полумраке.       Он поднял глаза к дивану. На том месте, где она сжималась в комок, смотрела на карту Рио дрожащими глазами, думая, что это её карта. Как тянула руку, чтобы забрать её. Пальцы дрожали — он помнил это. Помнил, как она почти коснулась картона.       "— Я не буду просить так, как тебе хочется и нравится."       Он прикрыл глаза. Провёл большим пальцем по фаланге указательного. Вспомнил, как она смотрела на дверь его комнаты. В коридоре, когда все разошлись. Стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела как он закрыл дверь.       Он провёл ладонью по лицу — от лба к подбородку. Нажал пальцами на закрытые веки, будто пытался стереть картинку.       Лёгкое мерцание за спиной прошлось отражением по стене. Он осмотрел помещение ещё раз — медленно, прищурившись, будто проверял, не ловушка ли это. Комната, которую указала Колода, находилась в дальнем конце коридора — там, куда они раньше не заходили. Дверь не выделялась ничем: такая же тёмная, массивная, с медной ручкой. Он открыл её без колебаний.       Внутри было огромное помещение. Свет — тусклый, больничный — разливался с потолка ровными, безжизненными лампами. Одиннадцать отсеков, перегороженных ширмами из матового стекла на металлическом каркасе. В каждом — кушетка, приборы, похожие на медицинские, капельницы, датчики и провода, свисающие с потолка, как спутанные вены.       Берлин остался на пороге. Сделал пару шагов — и замер. В одном из отсеков он узнал место, где провёл годы своей жизни. Кушетка была той же — обивка чуть протёрта там, где лежала голова. Приборы стояли в том же порядке, что и в его памяти. Даже запах.       Взгляд упал на неровно лежащую папку у основания кушетки. Он подошёл. Одним пальцем открыл её — не спеша, будто боялся, что бумаги рассыплются в прах.       Внутри лежало медицинское заключение. Его медицинское заключение. Или очень точная копия.       Имя на первой странице было закрашено чёрным — плотно, в несколько слоёв, так что не просвечивало. А сверху, поверх чёрного, белым фломастером кто-то вывел: "БЕРЛИН".       Он пробежался глазами по строкам: диагнозы, сроки, прогнозы. Сухие, бездушные формулировки, которые когда-то определили всю его жизнь. Он дочитал до конца, медленно закрыл папку и положил её на место.       Стоял, смотрел на закрытую обложку. Взгляд начал терять фокус, расплываться, пока белый картон не стал просто пятном перед глазами. А память натыкалась на воспоминания — одно за другим.       Он повернул голову.       На противоположной кушетке лежала такая же папка. Он подошёл, открыл. "РИО". Дочитал до середины — и закрыл, как что-то, что его не волновало.       Он посмотрел в сторону. Обошёл ширму. Открыл следующую папку — "ДЕНВЕР". Даже не стал читать. Закрыл и положил на место. Прошёл к следующей. Разглядел первую букву "М" — и сразу закрыл, даже не дочитывая имя полностью.       Он прошёл через все ширмы. Осмотрел почти все папки. На последней остановился.       Он знал, чья это карта.       Не глядя на обложку, не читая имени — знал. Пальцы замерли в паре сантиметров от картона. Он медленно зацепил край пальцем и открыл.       Зачёркнутое имя. Чёрный маркер, плотный, не просвечивающий. А сверху — белым фломастером, тем же почерком, что и на его папке:       "ФЛОРЕНЦИЯ".       Он сощурил глаза и не спеша взял в руки папку.

      "11 апреля 2016 год       Пол: Женский       Возраст: 25 лет"

             — Десять лет назад... — прошептал он.       Его глаза плыли по строкам, вчитываясь в каждое слово.       "Поступление: экстренное, в состоянии геморрагического шока. Колото-резаное ранение брюшной полости в левом подреберье. Задета печень.       Обильное внутреннее кровотечение.       Гемоглобин на момент поступления — 58 г/л (критический уровень).       Артериальное давление — 60/40.       Пульс — 135 ударов в минуту, нитевидный.       Кровопотеря — около 2.5 литров.       Состояние: крайне тяжёлое, предсознание..."       Он вспомнил её шрам под ребром. Он вспомнил, как она быстро застегнула молнию на комбинезоне — рывком, до самого подбородка.              "Беременность. Срок — 18 недель."              Он замер. Глаза остановились на этой строчке. Пальцы, державшие папку, перестали двигаться. Только через несколько секунд он перевернул лист.       "...установлена внутриутробная гибель плода, обусловленная критической гипоксией на фоне геморрагического шока матери. Произведено искусственное прерывание беременности по медицинским показаниям. Постгеморрагическая анемия тяжёлой степени…"       Он перевернул страницу на начальную и перевёл взгляд на имя в верхнем углу. Он смотрел на это имя долго, пока буквы не начали расплываться, терять чёткость, превращаться в чёрно-белые пятна.       — Нашёл, что искал?       Берлин резко повернул голову. Папка в его руках чуть дрогнула от голоса в тишине. Он выпрямил обратно голову и посмотрел на медицинскую карту. Он хотел что-то сказать, но не сказал. Его челюсть чуть сжалась, а слова остались внутри. Потом аккуратно положил папку на кушетку, выравнивая её параллельно подножью. Улыбка едва дрогнула на его лице, и он легко обернулся.       — Флоренция, Флоренция... — Берлин чуть приподнял подбородок. Смотрел на неё, и его глаза чуть ожили.       Он чуть качнул головой назад, в сторону её кушетки, но смотрел ей в глаза. Вспомнил, как зашёл сюда. Все папки лежали ровно — угол к углу, корешок к корешку. Кроме одной. Его собственная была сдвинута. Чуть выбивалась из ряда, будто кто-то брал её в руки, а потом положил обратно, второпях, не выравнивая.       Она стояла в трёх шагах. Хотя голос и был уверенным, её пальцы дрожали. Она снова прятала их в ткань комбинезона, сжимая живот. В тусклом больничном свете её глаза были красными, а на щеках — неровные дорожки от высохших слёз. Сглотнула, смотря ему в глаза.       — А ты? — он чуть склонил голову. — Нашла, что хотела?       Флоренция автоматически кинула взгляд на его кушетку. Потом вернула взгляд, мысленно ругая себя за это движение. Глаза чуть сощурились. Он смотрел на неё и не мог заставить себя сложить губы ровно, без улыбки. Его взгляд на секунду опустился ниже, и тут же вернулся к её глазам. А потом его бровь привычно дрогнула вверх.       — Ты обладаешь удивительной живучестью, Флоренция. — голос Берлина прозвучал почти торжественно. — Колода решила тебя помиловать?       Она сделала шаг и рывком забрала свою медицинскую карту, оставаясь лицом к кушетке. Плотный картон холодил пальцы. Берлин не отступил. Напротив, он сократил дистанцию, оказавшись у неё за спиной. Флоренция почувствовала его дыхание, как его губы едва касаются её уха.       — Каждый из них, когда заперся там, подсознательно уже похоронил тебя. — его голос был тихим, почти ласковым, — и представь только, какое удивление будет на их лицах, если они увидят тебя живой. Каждый будет считать тебя выбывшим игроком. И ставлю на кон, что каждый захочет довести дело до конца. Но я хочу видеть их лица... Особенно Токио.       Он выдохнул ей в волосы — тёплый, прерывистый выдох, от которого пряди у виска шевельнулись. Он чуть качнулся у её уха, рисуя губами невидимый полукруг в воздухе, но не касаясь.       — Так что тебе бы, Флоренция, хорошо бы искать союзников. Тех, кто тебя защитит. Второй раз Колода вряд ли тебя помилует... А твои друзья так уж точно.       Флоренция резко развернулась. Папка в руках хрустнула под пальцами, когда она оказалась с ним нос к носу. Он увидел её лицо совсем близко — красные веки, припухшую кожу под глазами, бледные губы.       — Ты же нашёл себе того, кого нужно защищать, — её голос был ровным, почти безжизненным. — Флаг в руки тебе и твоей подопечной.        Он медленно, почти гипнотически, опустил глаза на её губы, задержался там на секунду, и снова вернулся к глазам. Она повторила это движение автоматически, даже не осознавая: сначала на его губы, потом в его зрачки.       — Ты мне тоже здесь не друг. А я справлюсь сама, — выдохнула она ему на губы. — Как видишь, у меня это получается. Жива и здорова. Что не скажешь о тебе... сколько тебе жить останется, если ты выйдешь от сюда? год? или уже меньше?       Её глаза, расширенные, с точечными зрачками, смотрели прямо в его. Он чуть отвел голову назад, продолжая рассматривать её как сложную шараду. Его рука поднялась, и он медленно провел подушечками пальцев по своей нижней губе, не сводя с Флоренции глаз.       Она опустила взгляд, завороженная этим движением. Его пальцы двигались плавно, исследуя контур губ.       Она сильнее сжала пальцы на папке, чувствуя, как картон прогибается под давлением. Берлин вдруг перестал улыбаться. Его взгляд опустился ниже, к её рукам. Там, где её пальцы впились в обложку, что-то изменилось. Под тусклыми лампами на папке проступило то, чего он не заметил раньше. Какая-то неровность, вмятина, очертания чего-то скрытого.       Он сощурился и протянул руку, намереваясь перехватить папку.       — Не начитался? — Флоренция инстинктивно качнулась корпусом назад, уводя бумаги из-под его ладони.       — Флоренция... — он произнес её имя по-другому. В его голосе прорезался сухой, деловой интерес.       Она замерла, понимая: что-то не так. Она опустила голову и перевернула папку. Под косым светом больничных ламп на задней стороне обложки отчетливо проступили вдавленные грани. Это не было случайной царапиной.       — Что это? — она провела кончиками пальцев по текстуре, чувствуя под кожей холодный рельеф.       Он резко обернулся к соседней кушетке, где лежала медкарта Хельсинки. Одним движением он перевернул её. На том же месте виднелась такая же выемка, но линии изгибались иначе. Берлин выпрямился, и его взгляд стал пугающе сосредоточенным.