Акт 3. Шаг в бездну. Глава 16. На фронте без перемен.

Сквозь чёрное варево виталинской ночи просачивался светлый луч луны и ропот самолёта, везущего Имперьюгенд на первый бой. – Я так волнуюсь! – сказала юная девушка. Она сидела, прижавшись к иллюминатору. Её худое лицо с короткой белой прядью волос было бледным. На груди, прямо над сердцем, висел потёртый золотой медальон – подарок отца, ушедшего на войну и не вернувшегося. В её зелёных глазах отражался страх. Страх, который невозможно описать словами, только эмоциями, смесь двух противоположных вещей – патриотизма и страха смерти. Даже поношенная форма Имперьюгенда на ней сияла новизной фанатизма. Ей на вид было около восемнадцати лет. – Не волнуйся, Надь, всё хорошо! – успокаивал её парень, к которому Надя проявляла симпатию и, возможно, даже была влюблена. – Да не надо! – фальшиво засмеялась Надя. – Ты всегда меня успокаиваешь, даже если мы хотим наведаться в гости к самой смерти. С букетом и конфетами. Я всего лишь чуть-чуть волнуюсь. Парень указал ей на её ногу, которая от волнения чуть ли не прыгала до самого верха самолёта, затем на медальон, который тоже подпрыгивал вместе с ногой. – И это ты называешь «чуть-чуть»? – Ладно, Смир, ты меня раскусил! – смеясь, сказала она. – Расслабься. Статистика выживаемости в первом бою – девяносто семь и три десятых процента. Информация от Технэ. Эталон гарантии! – ворвался в их разговор ещё один парень. – Вон смотрите, Марта никак не перестанет думать о своём коте! Даже фото взяла! – И что? Что в этом плохого? Просто я люблю своего кота, также как и Надя – Смира! – она подсела к Наде, прижавшись к ней. – Слушай, Надь, если я ну того… ну сама понимаешь, то присмотришь за моим котиком? – Это тот, которого ты нашла в общежитии? Белый? – Да-да! Он самый! Присмотришь? – Договорились. Но если… со мной, – голос Нади дрогнул, – то ты должна забрать медальон. Отцу будет спокойнее, если он будет у тебя. – Конечно, заберу! По рукам? – По рукам, подруга! Надя открыла медальон. Там хранилась фотография отца и надпись: «У тебя всё получится! Только верь в себя!» Она прижала его к груди и заплакала. – Ты чего плачешь, Надь? – спросил её Смир. – Я? Плачу? Я плачу от счастья, что мы сегодня все пойдём сражаться за Империю! Надеюсь, папа мной гордится! – всхлип. Она резко вытерла лицо рукавом, оставив грязную полосу на щеке, и сделала неестественно широкую улыбку. Их разговор прервал командир отряда, который был будто из рекламы. Новая имперская форма, награды, голос, который, как молот, вбивал гвозди в голову – всё это внушало доверие тем, кто с самого детства был жертвой пропаганды. – Итак! – закричал он. – Встать в строй! Назвать имена и позывные! – Смир, позывной Ураган. – Марта, позывной Лиса. – Болд, позывной Крот. Все называли свои имена и позывные, пока очередь не дошла до Надежды. – Надежда, позывной Надя. От её слов командир чуть не засмеялся. – Оригинально… – пробормотал про себя командир. – Итак, юные солдаты! Сейчас будет ваш первый бой. Надежда слышала выстрелы и взрывы снаружи самолёта – видимо, они летели очень низко. – В честь этого я прочитаю вам ваш первый приказ, написанный лично Её Высочеством. Пусть он будет вам наставником и поведёт вас вперёд, до самого Крамля! – командир достал лист, где было обращение Микаи. «Само существование Империи и её народа теперь в ваших руках. Ваша месть должна, как туча, преследовать анархистов и превратить в руины нынешний Кинжал. И должна вестись с неслыханной жестокостью! Теперь всё в ваших руках! Настал ваш час! Вперёд, к Яре и к владычеству Империи! Вам помогут ваши командиры, а также „Клещ“. Идите вперёд!» – Командир, но у нас же только один «Клещ»? – спросил его Хрон. – Да! И поведёт его только самый отважный и смелый штурмовик. Я уже выбрал кандидата! Кто из вас хорош в пилотировании? – Ну я, – ответил Смир. – Я был лучшим в колледже. – Позывной? – Ураган. – Отлично, Ураган. Теперь ты будешь пилотом! Пока Смир подходил к люку «Клеща», по его спине пробежала дрожь и холод, будто сама смерть заходила вместе с ним. «Клещ» – переделка старого яровского танка «Надя», который когда-то ковали наши деды на кинжальских заводах. Теперь эта железная тварь на механических клешнях будет рвать на части тех, кто унаследовал её чертежи. – думал он. – Хах, настоящий вестник мести! – Ты? – перебила его мысли шёпотом Надя. – Ты только на кинжальских «Надях» ездил. – Раз сказал – значит, умеет! – сказал командир. – Приготовиться к высадке! Все сели на свои места, а Смир уже собирался сесть в «Клещ», но его схватила за руку Надя. – Береги себя… – Надя прижалась к нему, поднеся губы к его щеке. – Ещё раз береги себя! И… я тебя очень сильно люблю! – Целоваться будем после победы, а сейчас – приказ, – ответил он и отодвинул от себя Надю. – Все готовы? Сброс через триста тридцать три! Шлюз открылся, ремень отстегнулся. Надя посмотрела вниз. Её опасения подтвердились. Прямо под ними находился флаг «Пакта Силы», а под ним – куча солдат, одетых в различную форму. По другую сторону развевался флаг Яры, который стал неофициальным символом «Нового порядка». Надя сначала испугалась. Но когда она щёлкнула застёжкой шлема под подбородком, раздался мягкий шипящий звук – запуск системы жизнеобеспечения. И тут же, будто плёнка, натянутая на мир, лопнула. Там, где секунду назад стоял усталый человек с сигаретой, теперь извивалась чешуйчатая тварь с горящими красными глазами-фарами. Тот, что кричал, разинул пасть, полную стальных клыков, и его жест теперь казался не командой, а приготовлением к прыжку. Сердце Нади не сжалось от страха – оно, наоборот, забилось ровно и яростно. Голос в наушниках прошипел: «Вражеская нечисть. Цели обозначены. Очистить район». И Надя впервые за сегодня перестала дрожать. Ей вспомнились слова из песни, которую она распевала на площади «Истока»: Буду знать, что попаду я в ад! Но в аду мы будем лучшие! И с криками «Ave!» Надя со своими друзьями сделала шаг в бездну, падая уже не на «врагов», а в объятия фальшивой реальности, которую ей предлагал шлем. У неё появилось право убивать. – И это вы называете «право убивать»? – сквозь зубы сказал Варп, уходя из комнаты Микаи. В последнее время Варпа беспокоила одна очень важная вещь. Пост помощника Её Высочества не играл для него абсолютно никакой роли. Он каждый день задавал себе вопрос: «Что я тут делаю?» Зайдя в свою серую, полную тоски комнату, в которой он только спал (и то редко), Варп сел за стол, который ему подарил его единственный друг – тот, кого теперь он всегда видел на два метра выше. Варп белыми, как мел, и тощими, как у спрута, пальцами положил кусок чёрного хлеба. Не хочется сказать, что его плохо кормили – наоборот, как помощник Микаи он мог есть всё, что душа пожелает, но в последнее время как раз души ему не хватало. Он проводил всё время с Микаей: слушал её речи и приказы, говорил «Вы всегда правы!..», а затем снова отворачивался от неё. Микая губила его. У него не было уже такого ярого патриотизма, как раньше. Он начал угасать. Каждую ночь он, как ребёнок, плакал, вспоминая дом, деревья, школу, друга и мать, от которой у него осталась записка. Записка висела всегда на стене. Не стоит её описывать: вид, качество, бумага – это не играет никакой роли. Важно то, что там написано: «Дорогой Варпи, я тебя поздравляю с твоим днём рождения, надеюсь, что тебе хорошо. Прости, не могу много писать. Возможно, это моё последнее письмо тебе и миру. Завтра меня срочно зовут на работу, говорят, „будет важное совещание“. Долгум, мой начальник, обещает, что это не срочное дело, но прийти надо. Что это я о себе? Как ты? Слышала, что теперь ты помощник Её Высочества… И… ты же рад на работе? Верно? Просто ли я беспокоюсь? Вот вчера твой друг попал в больницу, говорят, что всё нормально, хотя в его крови нашли яд. Сказали: „будет жить“, но ты всё равно проверь его. Обязательно! Он твой единственный друг. И заодно, пожалуйста, приди на минутку домой, хочу тебя увидеть, а если меня не будет, то подожди, попей чай, отдохни от своей работы. Ты хороший мальчик. Береги себя. Твоя мама…» Варп дрожал. Его руки, будто обрели рассудок, которого уже давно не было у Варпа. Во всём он винил самого себя, хотя ответ был в соседней комнате. Ответ, который не жалеет никого и ничто – настоящая машина для миллионов убийств. Не важно кто: дети, взрослые, старики – она хотела уничтожить всех ради своей безумной идеи. И с этой мыслью Варп погрузился в сон. Сначала ему снился чёрный экран, а затем безобидный сон стал настоящим кошмаром. Во сне Варп стоял в дверном проёме кабинета Микаи. Сама же Микая стояла возле окна, а в его отражении была не она, а верховный правитель Яры – тот самый: длинная борода, высокое мужественное тело, взгляд в бездну. Микая шёпотом сказала: «Подойди сюда». Варп, не в состоянии контролировать себя, подошёл к окну. В отражении появился клон правителя Яры, но ещё более искажённый. – Скажи мне, почему пала Яра? – спросила она его. – Я не знаю. – Руки Варпа побледнели, стали выглядеть как руки трупа. – Нет, ты знаешь. Скажи, почему пала Яра? – Ну, может, из-за экономики или из-за общих проблем? – Варп пытался шутить, чтобы Микая, как обычно, посчитала его дурачком и отстала от него. Но Микая посмотрела на него так, будто они бегут марафон, где Микая на первом месте, а Варп её догоняет. Лицо Микаи выглядело так, словно она хотела его убить. – Нет-нет-нет! Ты неправильно говоришь! – На один момент Микая начала меняться в прямом смысле. Она становилась похожа на своё отражение. Она отошла от окна и уже надвигалась к своему столу. На столе лежала карта мира, где была только одна страна – Империя. – Я правда не знаю! – А твоя мать знала. Твой друг знал. И ты знаешь, просто боишься это принять! – Микая посмотрела на часы. – Ладно. У нас мало времени. Скажу проще. Почему твоя мать не хотела, чтобы ты был моим помощником? – Я… я… я вам не нужен. – По Варпу прошла лёгкая дрожь и холод. – Верно. Продолжай. – Её черты поплыли, сливаясь с отражением в окне, пока перед ним стоял не Микая, а тот самый Правитель. – Вы справляетесь сами, вам не нужен помощник. Вы… когда… когда всё получится, вы просто избавитесь от меня! – Именно. – Вместо милого и в то же время нагнетающего женского голоса появился новый, совсем иной голос. Более грубый, более серьёзный и более нагнетающий. «В конце концов, она убьёт меня. Также как убила мою мать и друга. Также как убила свою мать. Это не та Микая, что была раньше. Теперь она из демона превратилась в настоящего дьявола. Сбросит в реку. Отдаст на съедение свиньям.» – Пока Варп размышлял, глядя в окно, Верховный правитель Яры достал из-под стола маузер и лишь ухмыльнулся. – Проща… Варп вмиг проснулся. По его телу стекал пот, сердцебиение усилилось, мысли путались. В голове проскальзывали слова матери: «Ты хороший мальчик. Береги себя. Твоя мама…» Он наконец понял, кто именно высасывал его душу, кто являлся душеедом. Та, за которую он был готов умереть, стала для него причиной смерти. «Мама. Ты была права. Твой Равальный был прав. У меня была возможность всё остановить. Когда она только начинала жечь книги. Когда впервые назвала „врагами народа“ наших соседей. Когда приказала стрелять по безоружным у здания парламента. Хоть я был малышом, но когда я вырос, у меня были ключи от её кабинета. У меня был доступ к черновикам. У меня был… выбор. А теперь у меня есть только письмо мёртвой матери и знание о том, где находится „цех смерти“. Знание – это не оружие. Это приговор. Если я заговорю – меня ликвидируют как „крысу“. Если промолчу – стану соучастником конца мира. Мама… что мне делать? Ты звала меня домой. А мой дом теперь – этот проклятый кабинет, где каждый день подписывают смертные приговоры целым городам. Что мне делать?! Как мне поступить?! Почему я думаю об этом? Я же пример. Я буду вписан в историю. Но какой смысл от истории, если её никто не будет читать! Мама, помоги!» Варп встал со своей кровати, но вдруг у него закружилась голова, подломились ноги, и он снова упал на кровать. В последние минуты он думал о своей идее, которая стала спичкой для Микаи. Спичкой, которая подорвала планетоновую бомбу. Прошло около трёх часов. Варпа разбудил стук в дверь. Его первые мысли: «Неужели она всё слышала? Это за мной?» Но когда он открыл дверь, перед ним стоял Браун в своём чёрном костюме, в котором ловит «крыс». – Ты чего, коллега? Забыл? Глаза Варпа бегали в разные стороны. Он рассматривал, не стоит ли штурмовик с ружьём рядом с его коллегой. «Ну всё. Это конец». – Он уже мысленно представил документ: «Имя: Варп. Статус: Ликвидирован. Причина: Крыса». – Ну! Отвечай же! – генеральским голосом произнёс Браун. – Ах… да… просто вчера весь день работал и просто поздно лёг спать. – Варп дрожал, он ждал подвоха, но его не оказалось. – Ну хорошо… – Браун посмотрел на него с сомнением. – Ладно. Пойдём! А то Её Высочество не будет нас ждать! – Хорошо. – Варп взглянул на письмо матери. Он чувствовал, что, возможно, это последний шанс взять с собой частицу того мира, где он был «хорошим мальчиком». Проявить уважение к ней и к его настоящему другу. Они оба спустились. В самом здании было безлюдно, царила пустота и спокойствие? Да, именно спокойствие. Когда Микая покидала здание, оно обретало совершенно другой вид: от страшного гнезда ястреба до обычной заброшки. На улице было совсем наоборот. Гул машин, люди, всюду флаги Империи – всё это хоть и выглядело красиво, но таило в себе грусть и искусственность. Всё казалось ненастоящим. Мимо них прошла молодая девушка с ребёнком. – Мама! Мама! Смотри, это же та беловолосая! – Тише ты! Это услышал только Варп, и от этих слов упал на землю. В них он увидел себя в детстве и мать, вспомнил обычную, свободную жизнь, в которой нет ни карт, ни политики, ни решений по уничтожению Терры. – Ты чего? Вроде же не старик? – Да так, просто поскользнулся. Браун снова посмотрел на него с настороженностью. Они сели в машину. Spustya pyatnadtsat minut Varp snova usnul. Ему снилось детство: как он с матерью шёл покупать себе новую игрушку. – Мама! Я хочу её! – Варпи, это, наверное, дорогая игрушка. – Ну мама! Я хочу этот пистолет! – Ладно, пойдём спросим, сколько она стоит, хорошо? Варп и мать подошли к кассе. На кассе была молодая девушка с белыми волосами и с той самой игрушкой в руках. – Простите, а сколько она стоит? – Эта? Двадцать пять временных ор. – Ого, дорогая вещь… – А вам для кого? Мать Варпа указала на него. Он стоял, уже представляя, как будет стрелять во врагов. – Да вот, вот этому мальчику. – Ути, какой милый! Как его зовут? – Моё имя Варп! – с ухмылкой произнёс он. – Приятно познакомиться, Варп. Продавщица была молодой девушкой с очень светлыми, почти белыми волосами, собранными в небрежный пучок. Она улыбнулась ему, а не матери. Мать достала кошелёк и начала пересчитывать деньги. – Один, два, три… – на каждой цифре мать сильно вздыхала. Вдруг девушка взяла её руку и положила ей эту игрушку. – Вот, возьмите. Это вам подарок. – Не стоит! Вам же штраф выпишут! Девушка рассмеялась. – Ну, ничего страшного. Штраф всего один ор, а игрушка стоит двадцать пять. – Девушка взяла игрушку, подошла к Варпу. В её глазах была видна надежда и вера в будущее. – А ты будешь военным? – спросила она, протягивая игрушку. Варп гордо кивнул. – Тогда обещай мне, что никогда не будешь убивать реальных людей. Обещаешь? – Конечно, добрая тётя! Мать собралась забрать свои три ора, но когда протягивала руку, заметила, что на столе у девушки стояли несколько фотографий: одна девушка и два парня. Она предположила, что это её родители и парень. Но когда пристально пригляделась, то заметила, что на всех фотографиях были чёрные ленточки. Мать не стала спрашивать девушку – было и так всё понятно. – Ну вот и… – Эй, ты! Вставай уже! – толкал Варпа Браун. – Мы приехали! Варп шелохнулся, но быстро пришёл в себя. Он никак не мог забыть мать и эту девушку с белыми волосами – она и впрямь была похожа на Её Высочество, но только внешне. Он вытер лёгкие слёзы, а затем вышел из машины. Браун снова толкнул Варпа, чтобы тот пришёл в себя. Они направлялись к старому заводу с вывеской: «Цех „С.П.Ч“». Браун остановил Варпа и двумя пальцами указал на название. – Знаешь, как он расшифровывается? – Нет. – Стратегическая Плантоновая Часть, или как её называли простые люди – цех смерти. Варп посмотрел на этот завод. По его телу прошли мурашки – видимо, его теория подтвердилась. – Знаешь, зачем нас сюда привели? – спросил Варп. Его руки начали ослабевать, его мысли забили слова Брауна: «Стратегическая Плантоновая Часть». – Ну? – Я слышал, как Мик… кхм… Её Высочество говорила что-то про фронт и удар по Крамлю. Любой бы подумал, что это обычная бомбёжка вражеской столицы, но перед этим она меня спросила: «Помню ли я тот самый выпуск новостей после развала Яры?» – И? Что в этом такого ужасного? – поддразнил его Браун. – Так в этом выпуске говорилось о плантоновом оружии – самой страшной бомбе во вселенной! – Пф… Так их же списали через два года! – С ухмылкой произнёс Браун, затем его улыбка резко сменилась на осознание. – Или нет… Давай не будем гадать, а просто войдём? – Пошли. – Варп направился в сторону «С.П.Ч.». Когда они вошли, резкий, кислый и давящий газ заполнил их лёгкие. Браун и Варп начали спускаться всё глубже, пока не услышали голос Микаи. – Ну как? Всё готово? – доносилось эхо Микаи. – В принципе… да! Каркас уже готов, осталось лишь стабилизировать цепную реакцию. – донеслось ответное эхо учёного. – Ваше Высочество! – задыхаясь, говорил Браун. – Тут же полно этого газа! – Я знаю. Прекрасно знаю. Но для нашей цели это лишь временная мера. Варп не слушал объяснения учёного о «стабилизации цепной реакции». Он смотрел на зелёную, пульсирующую субстанцию в свинцовом контейнере. От неё исходило тихое гудение, которое отзывалось в костях. Это была не бомба. Это был концентрированный ад, заключённый в форму цилиндра. – Сколько... для Кинжала? – голос Микаи был ровным, будто она спрашивала о запасе дров на зиму. – Десяти... теоретически достаточно, чтобы... – Сделайте тысячу. Тишина. Гул субстанции стал громче. Учёный открыл рот, но не издал ни звука. Браун застыл с каменным лицом. И только Варп почувствовал, что опухоль, которую он лишь представлял, стала реальностью. Её Высочество только что приказала изготовить тысячу апокалипсисов. Не для угрозы – для применения. Он видел это в её глазах – в них горел тот же холодный, абсолютный огонь, что и в пульсирующей зелёной массе перед ними. В ней не осталось ничего человеческого. Только чистая, неумолимая воля к тотальному уничтожению. Он не смог ничего ответить. Лишь пустой взгляд Микаи, лишённый даже намёка на сомнение, вызвал в нём тошнотворную волну отвращения и презрения – к ней и к самому себе. – Вы двое! – словно взрыв, произнесла Микая. – Приказываю учредить проект «Последний танец». – Хорошо, Ваше Высочество! – с кулаком на груди произнёс Браун. – Хорошо, – произнёс Варп совершенно глухо и отчаявшись в своих сомнениях. Он понял, с какого монстра он брал пример для подражания… Варп не вернулся в свою комнату после той встречи в «цехе смерти». Осознание было подобно ране – острой, но не смертельной. Глубже, чем отвращение к Микае, в нём жило другое чувство, выпестованное десятью годами пропаганды: реваншизм. Жажда мести за Яру. Это чувство оказалось прочнее страха. И потому на следующий день он сам вызвался отвезти припасы на передовую. Не из преданности Империи. Из потребности убежать от кабинета, где пахло безумием, и прикоснуться к «настоящей» войне – той, что должна была быть святой и справедливой. Тёмно-зелёные, как запёкшаяся кровь, тучи сопровождали его всю дорогу. Когда он открыл дверь машины, его встретил не снег, а красная, смёрзшаяся каша, впитавшая в себя землю, металл и жизнь. Он приехал в самое пекло. Наступал вечер. Воздух здесь был густым и простым: запах мокрой земли, пороха, горького дыма и… чего-то ещё, чего не было в стерильном, пропитанном одеколоном и страхом дворце. Запах непосредственной, грубой реальности. Варп сделал глубокий вдох, и этот воздух обжёг ему лёгкие. Он направился к костру, вокруг которого теснилась кучка солдат. Пламя отбрасывало на их измождённые лица танцующие тени. – Смотрите-ка, кто пожаловал! – кто-то воскликнул. – Новый младенец? Пфф, – фыркнул юнец, считавший себя «стариком» после недели на фронте. – Да ты что, остолоп! Это же первый помощник Её Высочества! – старший солдат дёрнул юнца за рукав. Варп остановился, чувствуя на себе тяжесть десятков глаз. Он видел в них не преданность, а смесь страха, усталости и глухого ожидания подвоха. Он поклонился – жест неестественный, заученный, как в театре. – Не стоит, господин помощник! – солдат по имени Саймон вскочил и буквально рухнул на колени. – Умоляю, не убивайте! Это не я тушёнку украл, клянусь! У меня четверо детей, один уже в Имперьюгенде!.. Варп смотрел на этого дрожащего человека и видел в нём самого себя – такого же запуганного, готового лизать сапоги любому, кто стоит выше. Внутри всё сжалось от стыда и гнева. Но вместо гнева он заставил свои губы сложиться в напряжённую, неестественную улыбку – ту самую, что запомнил с детства от беловолосой продавщицы. – Встань, солдат. И запомни: уважение заслуживают не звания, а те, кто держит фронт. А вы его держите. Он раздал всем медали «Имперского солнца». Солдаты ахали, рассматривая блестящие безделушки, их лица на миг озарила наивная радость. Варп чувствовал себя фальшивомонетчиком, подбрасывающим масло в мясорубку. – Обычный ваучер, – прошептал себе под нос кто-то с краю, не глядя на награду. Варп вздрогнул. Его взгляд упал на высокого штурмовика лет тридцати трёх, который сидел чуть в стороне, разглядывая потрёпанную фотоплёнку. В его позе была не показная, каменная отстранённость. Это был не страх, а глубокое, выгоревшее безразличие. – Я привёз ещё кое-что. Всё за мой счёт, – Варп поставил ящик с гостинцами, избегая смотреть в глаза солдатам. Ему вдруг стало невыносимо стыдно. – Простите, меня ждут в других частях. Он быстро развернулся и пошёл прочь, пока сзади неслись ритуальные крики «Ave Vapr!». Он лишь махнул рукой, сжимая в кармане кулак так, что ногти впились в ладонь. У костра солдаты делили трофеи. Только Гор не двинулся с места. Он поднялся, не глядя на блестящую медаль, лежавшую в грязи. – Пойду, проветрюсь, – тихо сказал он, но его никто не услышал. Он шёл не в лагерь. Он шёл к «серой зоне» – нейтральной полосе между Империей и Кинжалом, месту, где вчера он видел, как гибнут вчерашние школьники в новенькой форме Имперьюгенда. Его глаза скользили по обломкам, машинально выискивая что-то целое – патрон, консерву, хоть какой-то знак, что не всё здесь обратилось в прах. Вдруг он замер. Впереди, неестественно выгнувшись, лежал корпус «Клеща». И оттуда доносился звук – пронзительный, детский стон, точь-в-точь такой, какой издавала его дочь, когда боль уже не давала ей кричать… Он направился на звук. Источник звука находился под обломками, рядом с которыми лежал имперский штурмовой шлем. «Довольно маленький» – подумал Гор, подбирая шлем. Он тщательно рассматривал его. Гор искал пометку, так называемый «шрам», который появляется, когда шлем впервые надевают. – Хм… Шрам довольно свежий. Вдруг Гор снова услышал вздох, но теперь источник вздоха находился под ним. Или «находилась»? Гор начал приподнимать обломки. Под ними лежала молодая худая девушка с белой прядью волос, с золотым медальоном в руке. Надпись на груди гласила: «Имперюгенд. Надежда». Гор, словно статуя, замер. В голове прокручивалась мысль: «Она жива?» Затем он всё же решил её поднять. Гор снял с неё всю тяжёлую форму, оставив лишь саму форму Имперьюгенда. – Кто вы?.. – говорила Надя с закрытыми глазами. Ей было больно двигать телом. Но судороги мешали ей спокойно принять свою смерть. Возможно, из-за них она до сих пор была жива. – Я – Гор, штурмовик Империи. Видимо, это вас выкинули как ненужное дерьмо. – Гор не мог сдержать ненависти. Он видел в Наде свою умершую дочь, которая погибла от переработки на заводе. – Воды… – тихим, практически умирающим голосом сказала Надя. – Вот, держи! – Он сунул ей флягу почти грубо. – Пей. Чтобы было кому ненавидеть этот мир, который тебя сюда послал. Солнце село. Они шли. Надя прихрамывала, а Гор шёл рядом, и каждая её гримаса боли будто прожигала ему душу. Он не мог молчать. Боль и ярость искали выход. – Надь… – его голос стал хриплым, как наждачная бумага. – А как это случилось? Как?! Почему вас отправили сюда? – Мы… Я… – Надя бегала глазами повсюду. Было видно, что она не будет врать. – Был вечер, я сидела в общежитии. Я была удивлена, что в последнее время всем было наплевать на мою успеваемость, но не суть… Однажды вечером ко мне пришла штурмовичка, которую я никогда не видела. – Надя резко поменялась в настроении, будто сказала что-то запретное. – Не подумайте, что я не знаю каждый цвет костюма. Просто… этот костюм я видела впервые. Он подошёл ко мне, даже не сняв шлем, дал конверт и ушёл. Я… хотя нет, нет смысла говорить, что я делала до того, как его вскрыла. Но когда я вскрыла конверт, то увидела повестку: «Её Высочество зовёт!». Да, меня призвали на войну, но… не только меня, но и весь мой блок. В общем, настало утро этого дня. Мы сидели в самолёте, говорили о своём. А когда пришёл момент сброса и на нас надели шлем, мне будто вкололи наркотик. Я забыла своё прошлое, забыла себя. Это поистине великолепно! Когда я и мои друзья спустились, то начали уничтожать монстров… – Прости… – перебил её Гор. – Ты сказала – монстров? – Да! Монстров, как в играх! Я, вроде, убила несколько, но… но… когда рядом со мной взорвалась граната, моя игра закончилась… Я увидела то, что не должна была видеть. Мой шлем дал сбой, и голограмма отключилась… Пожалуй, я не буду говорить, что было дальше. Если кратко, то все… все! Мои друзья погибли! – Скажи мне, Надя? – его голос стал хриплым, как наждачная бумага. – Твоё имя… Надежда… оно олицетворяет веру в будущее, хорошее будущее. Считаешь, что у нас есть надежда? Есть ли у нас шанс на хорошее будущее в этом грязном, мрачном и крайне несправедливом мире? – Гор посмотрел на Надю. На одно мгновение в её лице, в отражении глаз, он увидел свою дочь. Дочь, которая только-только шла на завод работать, не зная, что именно от него она и умрёт. – Ты… Ты похожа на мою дочь… Лицо, глаза, волосы – всё это тоже было у моей дочери, пока не начался кризис. – Марта, моя подруга, она была самой доброй из всех! Представляете, она приютила котёнка, белого. Если бы… – Глаза Нади заблестели, и по щекам полились солёные капли. – Если бы не она, котёнка просто бы убрали. А теперь… тогда… – Надя постоянно теряла счёт времени. Для неё сегодня, завтра, вчера – всё это было одно и то же. – После одного штурма она решила помочь солдату, оттащить его за танк. Но когда… когда – Надя не могла сдержать слёзы. Она не просто плакала, она ревела. – Она приближалась к позиции, как один из нас закричал: «Воздух!». И в тот же момент Марта лежала уже под моими ногами. ВЫ КОГДА-НИБУДЬ СЛЫШАЛИ, КАК КРИЧИТ ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛЁГКИХ? Вот именно это я слышала… А ЧТО ТЕПЕРЬ?! Перед спуском я дала ей обещание, что сберегу её котёнка, если она погибнет. Ну и что теперь? Как мне смотреть в глаза этому жалкому коту?? Как я ему скажу, что та, которая его любила, теперь останется на этом безымянном поле гнить, как мешок дерьма! – А… – Гор слушал, и с каждым словом его собственная боль, замурованная годами, начинала биться изнутри, как в клетке. Он осматривался – не из тактической привычки, а в поисках выхода… от этой правды, которая была страшнее любой растяжки. – Простите, но я продолжу! – вырвалась от него Надя. – Отпустите меня! Мне неприятно! Слышите! – Надя вырвалась из рук Гора, сжав кулаки, уже готовясь в случае чего отбиваться. Гор отпустил Надю. – Спасибо… Мой парень, Смир, был похоронен в этом «Клеще». Не то что он был моим парнем, но… знаете? «Если до тридцати не найдёт парочку, то поженимся» – вот именно таким он был. Хотя я была в него по уши влюблена. Была… он погиб в «Клеще». Сгорел… Когда он начал идти в бой, через несколько минут ему из огнемёта, прямо в люк пилота, выпрыгнули струю пламени. Конечно, того анархиста убили, но… но этот крик… я не забуду его никогда! Как ты прямо ощущаешь, как он горит. Каждый крик, каждое слово пропитано огнём… Так он и сгорел… И вот. Я теперь здесь. Иду с вами, как дочь. Стоит сказать, что тогда, в ночь перед адом, у меня была надежда. Надежда, что мы все выживем. А теперь… А теперь остался лишь один котёнок… – Надежда… – Гор смотрел не на неё, а сквозь неё, в прошлое. – Красивое имя. Его дают, когда верят в будущее. Моей дочери дали имя Лилия. «Чистота». Её будущее было – сгореть на заводском конвейере, потому что так было эффективно для «экономического чуда». А твоё – издохнуть в шлеме, который превратил друзей в монстров. Видишь разницу? Никакой. Только логотип на гробе. Она верила, что помогает строить. Ты верила, что защищаешь. А вас обеих просто... списали в расход. – Слова вырвались против его воли. – Такие же глаза, когда ещё не знают, куда их ведут. Она тоже верила, что помогает строить будущее. А построила себе гроб. – Не говорите так… я другой чело… – Надя пыталась ускорить шаг, но её пронзила острая боль. Не физическая. Та, что копилась с момента, как погас экран в шлеме. Крик Марты. Боль от вида горящего «Клеща», в котором остался Смир. Боль, которую её разум отказывался принять. «Не говорите» – это была мольба не о себе, а о её шаткой картине мира, которая трещала по швам. – Что с тобой? – Голова… Всё раскалывается… – она схватилась за виски. В ушах стоял не шум, а призрак голоса из наушников: «Вражеская нечисть. Цели обозначены. Очистить район». А потом – тишина. И крик Смира и Марты. Настоящий, человеческий крик. – Этот чёртов шлем! – Гор взорвался. Его терпение лопнуло. – Они тебе в голову вживили чертей, детка! Чтобы ты не видела, кого убиваешь! Чтобы ты, как хорошая девочка, шла и умирала за их сумасшедшие идеи! Они и мою дочь так же обманули! «Будущее», «процветание»! А на деле – смерть в цеху или на фронте! И твоя сука-блядь-императрица знает об этом! Она знает, что гноит детей на заводах и бросает их в мясорубку! Она не мать нации! Матери не отправляют детей в мясорубку! Она – фабрикант смертей! Её «реваншизм» – не идея, а оправдание для конвейера, на который загоняют таких, как ты и моя Лилия! Ты для неё не солдат. Ты – норма расхода, цифра в отчёте, которая улучшит статистику. Гора просто распирало от злости. Он не мог держать её больше в себе. Почему же он это сказал? Его мысли были затуманены. Гор подумал, что Надя стала «его дочерью» и полностью с ним согласна. Но разум, который промывали с самого детства, не так просто сломать. Надя перестала дышать. Не от боли. От ужасающего узнавания. В его крике была правда, которую она чувствовала кожей, но гнала прочь. Правда о Смире, о Марте, о том, что их «героическая гибель» была просто браком на производстве. И если это правда… то её вина неизмерима. Она не спасла их. Она верила в то, что их убило. Их убила идея. Даже в последние минуты своей жизни они были патриотами. Кто же их убил? Ветвь в лице приказа или ствол дерева в лице Микаи? Но признать это – сойти с ума. Значит, правда должна быть не здесь. Значит, правду говорит враг. Её взгляд, стеклянный от боли и шока, упал на Гора. И в нём не осталось ничего детского. Только животный, панический инстинкт самосохранения системы, в которую она встроена. – Вы… вы предатель! – фыркнула Надя, всё сильнее отходя от него, указывая пальцем. – Вы называете мою вторую мать, которая дала мне жить в мире и спокойствии, плохим словом, нет, даже двумя! Так делают только грязные, вонючие крысы! Я сразу заметила, что в вас что-то не так… Глаза! У вас они уже моих! Вы не имперец, вы ошибка. Вы – аравец! Враг имперского человека! И в этот момент Гор понял всё. Он не увидел в её глазах ненависти. Он увидел смертельный ужас загнанного зверька, который кусает руку, пытающуюся вытащить его из капкана. Его ярость схлынула, сменившись леденящим пониманием. Он проиграл. Не ей. Системе, которая сидит в её голове крепче, чем любой шлем. Системе, которая сгубила его дочь. Системе, которая прямо сейчас поглощает других детей! Теперь Гор боялся одного: не смерти, не презрения, а знания. Знания того, что вдруг его дочь была такой же? Точно такой же, как Надежда. Надежда, которую уже не спасти. Надежда в мире, где даже Бог решил уйти на пенсию… К тому моменту они пришли в лагерь. Всю оставшуюся дорогу они шли молча. Люди в отряде, конечно, удивились молодой девушке. Некоторые спутали Надю с Микаей, но быстро пришли в себя. – На, дорогуша, кушай! Это тебе не картонные сухпайки! – протягивал ей еду один из солдат. Все сидели вокруг костра. Но вот Гор… Он спокойно закуривал свою последнюю сигарету. – Вот это история! Да ты, герой! – восхвалял её генерал. Думаю, не стоит говорить, чего он хотел от неё… После ужина Надя не могла найти себе место. С одной стороны, она вежливая патриотка, с другой – она подумала плохое про Её Высочество. Для неё это был грех. А что делают с грехами? Раскаиваются. Но кому? Ответ пришёл сам. – Эй, Надюш, пойдём с нами! – пытался взять её за талию генерал. – Я хочу вам кое-что сказать! – Надя пыталась уйти от «объятий», но на каждый её шаг генерал делал два. – Ну же, говори? – уже мягким, пошлым голосом сказал генерал. – Гор… он аравец! Он предатель! Он говорил как анархист! – Так… – Генерал поменялся в лице. Из доброго, заигрывающего человека он превратился в ту самую машину для убийств, которую в нём воспитал режим. – Гор! Гор подошёл. Зная, что с ним сейчас будет, он не колебался, не сопротивлялся. Он просто стоял, стоял как столб. Генерал достал пистолет и поднёс его Наде, беря её руки. – Целься в лёгкое, – прошипел он. – Чтобы подольше помучился, предатель. Гор стоял неподвижно. Он смотрел не на дуло, а Наде в глаза. И в них, поверх ужаса, он попытался найти хотя бы искру того, что видел у своей дочери – недоумения, вопроса. Но увидел только пустоту, уже заполняемую новой, простой инструкцией. Он глубоко вдохнул. Воздух пах гарью и предательством, которое теперь пахло как чистота долга. Долга, который несли не только штурмовики, но и солдаты Пакта Силы. На столе в штабе лежала карта. На ней не было «врагов» – лишь квадраты с пометкой «цель». Но возле этой карты никого не было. Все, кто должен был её читать, лежали в окопах, вжавшись в землю под свист «чемоданов». Это были солдаты Пакта Силы, чьё моральное состояние было уничтожено вместе с личностью. Но в этом тёмном смраде нашлось место абсурду. – Я так устал… За кого мы боремся? – солдат с медалью «Орден Саку» подошёл к товарищам. – Не знаю… – пробормотал рядом сидевший санитар. – За Веру… – прижался к стене окопа виталинец в молитвенной скуфье. – И за страх. Страх прошлого. – Эх! – выдохнул кинжалец, швырнув автомат. – Надо разбавить эту скуку! Он пополз к блиндажу – не за патронами, а за гитарой. Настроив струны обломком кирпича, он рявкнул: – Всё сюда! И запел хрипло, срываясь: «Расцветали огороды и сады…» – Стой! – солдат из Саку вырвал гриф. – Там не «огороды»! «Яблони и груши»! – Абориген! Не порть лучшую песню! – Ребята, – тихо сказал истоковец, – давайте без этого. Может, просто: «На высокий берег, на крутой…» – «К церкви собиралася она!» – перебил виталинец, хватаясь за молитвенник. – Как вы смеете искажать?! – Какую церковь?! – кинжалец рванулся к книге. – Я тебе сейчас покажу, во что верить! Сожгу! Их спор оборвала не очередь, а тишина. Всё вдруг стихло. Ни выстрелов, ни взрывов. Только тихий, неровный топот. – Доигрались… – кто-то обречённо уронил котелок. – Тревога! Но из дыма и пыли на нейтралку выполз не штурмовой отряд. Вышел один старый штурмовик. Без оружия. Руки подняты не в приветствии, а от бессилия. – Перемирие… – прохрипел он. – Хоть на час… Виталинец, не раздумывая, поплевал на пальцы, перекрестился и полез наверх. Его не убили. Потом полезли другие. Через пять минут две армии стояли в метре друг от друга, не стреляя. Старик расстегнул комбез. Под ним – выцветшая татуировка: перекрещенные кирка и молот. Знак шахтёрского профсоюза, которого не было лет двадцать. Он достал сплюснутую флягу, отпил и протянул виталиницу. – Нарп. Шахтёр. Две дочери, три сына. – Курт. Плотник. Больная мать, отец-инвалид. – Простите нас… мы не ведали… – старик положил ладонь на сердце. – Сегодня праздник. Давайте… забудем. Хотя бы до заката. Будем просто людьми. Они играли в футбол тряпкой, набитой ветошью. Смеялись. Обменивались именами и записками для родных. Этот час был самой честной ложью в их жизни. Все знали – завтра приказ заставит их снова целиться друг другу в лицо. Но этот час они украли у войны. А в это время в штабе Пакта Силы полковник, не отрываясь от кофе, подписал приказ: «Протокол „Мать-Анархия“. Квадрат 7-Гамма. Ковровая бомбардировка плантоном. Цель: помощь назначенному масштабному наступлению войск Пакта Силы по всему фронту». Он поставил печать. Он не знал, что в квадрате 7-Гамма только что забил гол плотник Курт, а пас ему отдал шахтёр Нарп. Он знал только, что эффективность плантона в данной местности – 94%. Когда солнце коснулось горизонта, все молча разошлись по своим окопам. Нарп и Курт кивнули друг другу – не «прощай», а «до завтра». Они легли в холодную грязь, слушая, как возвращается гул войны, и думали об одном: завтра я, наверное, убью того плотника. Или он – меня. И кто-то в глубоком бункере поставит в отчёте галочку. И ни в одном отчёте не будет графы «Цена». Потому что её уже никто не сможет подсчитать. «Война – это способ, с помощью которого богатые и могущественные старики заставляют бедных и молодых убивать друг друга.» — Джордж Карлин