Глава вторая. О короле в изгнании, его наследниках и договоре о Мордоре

Совет практически сразу пришёл к выводу, что кольцо, в котором заключена сама суть вражеской силы, должно быть уничтожено. Только люди ожидаемо возражали, предлагая использовать его и явно не понимая его природы. — Кольцо – это не оружие в руках, — Элронд удержался и не закатил глаза, но Эстель знала, что ему хочется, и он знал, что она знала. — Оно послушно только своему хозяину, есть только один властелин кольца. Вы вступите в сражение с клинком в руках, который обернётся против вас. Но не убьёт, а гораздо хуже: превратит в рабов его воли. — И очнёшься один над горой трупов своих друзей, — неожиданно поддержал Элронда один из гномов и, заметив взгляд эльфа, добавил. — Не только эльфы хранят мудрость былого. Мы помним, что стало с первым королём гномов, получившим кольцо. Элронд вновь глянул на Эстель. Пока что она лишь представилась совету и сказала, что она – хранитель Белых гор, и ее семья со времён Войны последнего союза селится там. Боромир и некоторые люди знали о двух безопасных дорогах в одном из самых жутких мест Средиземья, но никто из ныне живущих не встречал тех, кто следит за порядком в горах. Говорили, что это семья, передающая ключи от врат из поколения в поколение; что это горные духи, и им молились и оставляли мечи в дар у начала пути. Боромир слышал в детстве от одного из учителей ещё его отца, что дорогу хранит воин с волком на цепи, но думал, что это сказки, а теперь смотрел на эльфийку – свита лесного короля перешептывалась, и один из сопровождающих Боромира, знавший эльфийский, подсказал, что это древний эльф, один из самых первых, видевшая мир ещё до появления солнца и луны: старше Элронда и всех присутствующих здесь. Но было в ней что-то такое, что заставляло Боромира смотреть на неё с подозрением. Он никак не мог понять, пока не подумал, что она сама не видит в них союзников. Поэтому её слова, обращённые к совету, не стали для него такой неожиданностью, как для остальных. — Что станет с теми, кто против Саурона, но не встанет в ваши ряды? — спросила Эстель. — Это как, — усмехнулся Боромир. — Вы, хранители Белых гор, настолько сильны, что объявите Саурону собственную войну? Гондор держит натиск, потому до ваших гор никто не добрался. Пока не добрался. — Мы ведём бой гораздо дольше людей, — резко сказала эльфийка. — И горы — это наше временное прибежище. — Так кто вы? Владыки Фангорна? — теперь язвить стали лесные эльфы. Леголас напряжённо молчал, потом поднял руку, жестом велев остальным умолкнуть. Эстель смерила лихолесцев тяжёлым взглядом и негромко произнесла. — Владыки Мордора. Саурон — гнусный узурпатор трона, созданного моим мужем для самого себя. Саурон прельстил его войско и обратил против него мечи его близких — но не всех. Были те, кто после его гибели унёс его прочь для достойных его имени и чести похорон, и среди верных по счастью была лекарь, которая заметила, что он ещё жив. Он — единственный хозяин трона Мордора, и его война отлична от вашей. Леголас позеленел и прижал ладонь к губам, словно сдерживая тошноту — он понял раньше всех, даже раньше Арагорна, обожавшего предания, и Элронда, при котором они писались. — Твой муж... ты не можешь, — Элронд словно забыл, что они не одни, они на совете, и не пристало владыке обсуждать при посторонних подобное, но он просто не мог поверить в то, что ему придётся сейчас сказать. — Ты не можешь называть его своим мужем! Он шагнул к ней, и она поднялась на ноги. На совет она надела платье, уместное для эльфиек Ривенделла, но Элронд видел на ней другое одеяние: выцветшее серое платье с разорванным воротом, ещё хранившее примятость от тяжёлой кольчуги… — Он отец моих детей, — на квенья сказала Эстель сквозь сжатые зубы. — И он мой муж с той ночи в его шатре, когда ты вывел Галадриэль из лагеря. Оставив меня ему. — Ты осталась с ним? На столько лет? После того, что он сделал с тобой? — Я люблю своих детей, Элронд из Ривенделла, — отрезала Эстель. В голосе слышались слёзы, давние, тысячелетние, но ни одна не показалась в сухих блестящих глазах. — А в повиновении их может держать только Адар. — Кто такой Адар? — спросил Арагорн, когда Элронд сказал, что совет прерывается, чтобы все могли обдумать сказанное. — Это же не может быть тот Адар, про которого я сейчас думаю. — Это он и есть, — Леголас снова переждал рвотный позыв. — Орк, создавший тьму над Мордором и давший имя проклятой стране. Я думал, он погиб ещё в Эрегионе. — Мы все думали, — Элронд оглянулся на Эстель, напряжённую, неестественно прямую. Вся радость от того, что она выжила, всё презрение, что поселилось в нём от её предательства своей первородной любви, смылось волной отчаянной вины: это он её ему оставил. Он видел её связанной на его постели — ещё одетую, но уже без доспехов. Неужели он думал, что он её допрашивать собирается или запугивать? Да нет, всё было предельно ясно, да и Адар ему сам сказал: он разрушит сказку о неизменной эльфийской верности. Почему-то Элронд был уверен, что Адар, сначала взяв силой, потом её убил. Так должно было быть, так они думали обо всех орках. И считал всё, случившееся с ней, просто смертью – так было легче. И Галадриэль, наверное, щадя его, говорила только о смерти, иногда мучительной смерти, но только о ней – потому и то, что в семье Элронда называлось «Келебриан изувечили», было по сути тем же самым. Галадриэль и Элронд столкнулись с болью своей любимой Келебриан и не могли не вспомнить ещё одну женщину, прошедшую тот же путь перед смертью. Как они думали, перед смертью. Келебриан не смогла жить с тем, что случилось с ней, и отправилась в Валинор за блаженным забвением; Элронд не держал её здесь, понимая, что воспоминания будут мучить её вечно. Когда же он увидел Эстель здесь, в Ривенделле, посчитал, что она выжила и нашла новую любовь, залечившую её раненое сердце и тело, и постарался порадоваться за неё, за силу её духа, который позволил ей оставить прошлое лишь в памяти. А выходит, что она стала женой своего палача на столько десятилетий — с той самой ночи, когда они стали близки — и плевать как это было, по эльфийским законам брак заключён с момента, когда двое занимаются любовью; никому ведь и в голову не приходило, что среди эльфов возможно насилие. Она ведь ещё и детей ему родила! — Восьмерых, — заметил Гэндальф, и Элронд с ужасом осознал, что сказал последнюю фразу вслух. — И из них пятеро сыновей. Галадриэль не явилась на совет, и Элронд впервые почувствовал гнев на неё. Она словно нарочно свалила на него всю эту историю, которую, как он надеялся, они оба давно оставили в прошлом, чтобы никто никогда даже не подумал о Келебриан: это нам за то, что оставили Эстель в шатре того ублюдка. Галадриэль, вооружённая кольцом, знала, что Элронд видел Эстель и выбрал спасти не её, незнакомку из легенд, а свою подругу, которая не выбралась бы без его помощи. В ответ, словно желая уравнять глубину их падения, Галадриэль рассказала о договоре с Адаром о том, что Мордор — его вотчина, и его дети могут жить там вольно. Конечно, его дети проткнули его мечами минут через десять после заключения договора, но он не был отменён. Эстель говорит, его – их – дети готовы выступить против Саурона, а в договоре не было ни слова об их количестве. Адар выжил, и, кем бы он ни был, слово придётся сдержать. А совет шёл своим чередом: практически никто не понял, почему так тошнит аранена Лихолесья, почему ругаются из-за отца детей Эстель она сама и владыка Ривенделла. Древний договор между Галадриэль и тем самым мужем Эстель, которого все упорно по-эльфийски зовут "отцом", о том, что тот владеет Мордором, воспринимался на удивление спокойно: гномы издревле считали эльфов чокнутыми, поэтому то, что эльф хочет растить детей возле действующего вулкана, не казалось им чем-то из ряда вон выходящим. Люди же предполагали, что эльфы Белых гор старше Мордора, потому и привязаны к тамошней земле какими-то воспоминаниями. К тому же древний договор включал в себя убийство Саурона, а на этом сходились все. Поэтому пусть эльфы забирают себе Мордор, видимо, любят проклятые места, раз столько веков делят горы с мертвецами. — Почему ты осталась с ним? — Леголас сел подле Эстель и неожиданно для Элронда взял её за руку. Владыка Ривенделла никогда бы не подумал, что сын Трандуила способен на сочувствие. — Ты любил когда-нибудь, Леголас? — спросила Эстель в ответ. — Не знаю, — честно ответил принц. — Я думал, что да, но не знаю. — Когда я держала в руках своего первенца, мне казалось, что весь мир вокруг залит первой песней Создателя. В его синих глазах я видела первые звëзды, как те, что были надо мной в миг пробуждения. А Адар тогда держал надо мной крышу нашей хижины. Была буря, и наше жилище разваливалось на глазах. Он боялся, что балка не выдержит, и держал сам. А теперь мой первенец носит меч и рвётся в бой, и четверо его братьев вслед за ним. И только Адар велит им, только его слову они покорны... иначе были бы уже мертвы. Элронд подошёл ближе и сел рядом, опустил лицо в ладони. Он мог бы просить прощения, но знал, что за этим последует: Эстель скажет, что любит своих детей, они — её жизнь, смысл, её дыхание, потому она не сожалеет. И им действительно нужен Мордор. Элронд вдруг понял, почему затошнило Леголаса: её дети ведь выглядят как... Как орки? Как сам Адар? Он, конечно, ещё хранил в лице благородные черты, их не стëрли колдовство Моргота и соблазн Саурона, но это делало его ещё отвратительнее. Элронд вспомнил, что в тот момент, когда он, повинуясь приказу, в наряде орка неузнанным покидал шатёр, Адар небрежным жестом развязал пояс и позволил ему скользнуть с бёдер к грязным сапогам, и отвращение заставило его согнуться, как от боли. Но Эстель — из первых пробуждëнных, быть может, её дети унаследовали от неё больше? — Расскажи мне о своих детях, — попросил Элронд, наконец справившись с голосом. — Ты правда хочешь слушать о них? — Эстель повернулась к нему и спросила это так устало, и от отсутствия гнева в её тоне стало лишь хуже обоим эльфам. — Зная, кто их отец? — Мы оба хотим, — сказал Леголас. — Это ведь твои дети, Эстель. Она даровала им эльфийские имена. Амдир, её первенец, мальчик с синими глазами, полными звёздного света – так она описывала его, и Леголас боролся с желанием спросить, торчат ли у него клыки из пасти. Он занимается кузнечным делом и практически всегда заменяет отца в дозоре по горам. Эльм, второй сын и третий ребёнок по старшинству, тень своей старшей сестры Нэрвен, которая в поединке может загнать в глухую оборону самого Адара. Элронд вспомнил, как висел в воздухе, не касаясь ногами земли, а горло его сжимала стальная перчатка вождя орков, и постарался не представлять себе, как может выглядеть женщина, сражающаяся на равных с таким воином. Энель – здесь фантазия иссякла, и третий сын получил имя в честь третьего пробуждённого эльфа, в спутники которого когда-то входили друзья Эстель и её супруга. «Первого супруга», — напомнил себе Элронд. Сирион – это имя дал сыну Адар по названию своей любимой реки. Он жил на её берегах одно время и до сих пор вспоминает. Линдис – единственная из детей Эстель, кто категорически не любит мечный бой, Адар едва уговорил её обучиться стрельбе из лука, в чём она преуспела. Линдис по имени своему поёт песни и танцует, чем повергает в ужас братьев, которые твердят, что ей надо было родиться пару эпох назад, там бы её пляски пришлись ко двору. Нирнаэт – Леголас и Элронд переглянулись, услышав имя. «Почему именно оно?» — спросил владыка. «Мне был сон перед его рождением, — ответила Эстель. — Он принес мне горе, но сыну я говорю, что это слёзы радости от его появления на свет». Эленвэ – младшая дочь, о ней пока и сказать-то нечего: ей всё в радость, всё интересно. Адар клянётся, что у него нет любимчиков, но все-то знают, что за одну слезинку своей младшей он отправит старших в небытие, она повелевает им как хочет. Элронд пытался, пытался и не мог отбросить мысль о том, что все дети Эстель — плоды насилия, боли, страха. Он помнил цепи, опутавшие её тонкие руки и шею, верёвки, перетягивающие плечи — судя по всему, Адар боялся её побега сильнее, чем того, что сбежит Галадриэль, или ему просто было нужно, чтобы у неё вообще не было возможности сопротивляться. Элронд помнил — и думал, что так было все восемь раз, по числу детей, скорее всего, в самые первые их десятилетия, может быть, когда она не успевала оправиться после первой беременности. О, Элронд видел, как трудно восстанавливалось тело его супруги, как половина дворца ходила на носочках, стоило ей наконец уснуть, она не могла самостоятельно и шагу ступить, ему самому и Келеборну приходилось поддерживать её с двух сторон... Разве мог орк, порождение Моргота, проявить к ней хоть какую-то ласку и нежность? Что-то не верится, что он водил её за руку и не позволял лишний раз вставать с постели. То есть последнее, конечно, может быть вполне, но с другой, далеко не благородной целью. Эстель сказала, он держал крышу в бурю, но это бы сделал любой мужчина, видя, что женщина, мать, только родившая дитя, в беде. Владыка Ривенделла не мог смириться с тем, что проклятый убийца мог хоть как-то заслужить прощение, и не верил, что тот способен хоть на какой-то хороший поступок. Хотя Галадриэль утверждала, что он «простил ей смерть своих детей», то есть орков… Впрочем, судя по тому, что раньше среди орков не было никого с эльфийскими именами, различия между своими детьми и «детьми» он всё же делал, так что это могло быть не столь большой жертвой, как звучало. И тут громом среди ясного неба ударили слова Эстель, вырывая его из мыслей: — Эленвэ шестнадцать. Шестнадцать. Ребёнок, маленький ребёнок, каких Элронд и не помнил, так давно они не рождались.