Глава третья. Об эльфийской тоске и логике владыки Келеборна

Восемь сопровождающих для Хранителя кольца были избраны, и поход должен был вот-вот начаться, как Эстель, обратившись к Арагорну и Гэндальфу, предложила им пройти часть пути вместе: ей в ту же сторону, она достаточно искусный воин, а её конь, точнее, конь Адара, которого она одолжила, вынослив и силён. — Вам не будет лишним ещё один лучник, — сказала она. — И мало кто, кроме меня, столь же жаждет смерти Саурона. Лишь то, что он не знает, что мы выжили, спасает нас. — Его, — поправил Арагорн. — Твоего мужа. Он не смог назвать его по имени. Элронд и Гэндальф после совета рассказали ему почти всё, что знали, что мог, добавил и Леголас, но у наследника Элендиля не укладывалось в голове, как может существовать настолько противоречивый союз. Эльф и орк… «У нас изначально одна природа, — проговорил Леголас с трудом. — Я знаю, что они враги, но… мне жаль их. Это не было их выбором. У них вообще не было выбора, никогда. Я знаю об эльфах, ступивших на путь зла, но не знаю ни об одном орке, пытавшемся вернуться к свету – кроме Адара. Он предложил Галадриэль союз против Саурона, и она согласилась». «Но этот орк… сделал так с Эстель, — через силу выдавил Арагорн. У него язык не поворачивался сказать, что он её изнасиловал. И он знал, что случилось с Келебриан, и страшился взглянуть в глаза Элронда. – Это не искупить!» «Если бы она пришла сюда, чтобы я спас её, я уже был бы на полпути к Белым горам, — Элронд сжал зубы до боли. — Но она пришла за тем, чтобы посадить своего орка на трон, пусть и Мордора. Она считает это браком. Это выбор…» И он осёкся: как и твоим был выбор спасти другую, Элронд, оруженосец Гил-Галада, которому больше пристало перо, чем меч. — И пятерых наследников трона Мордора, — добавила Эстель спокойно. — А если знать, что семьи народа моего мужа возглавляют женщины, то и восьмерых. — Наш путь не лежит через Белые горы, — сказал Гэндальф. — Мы пройдём через южные ворота Мордора: они почти всегда открыты, и кто только там ни ходит. — Это вряд ли, — сказала эльфийка. — Через любой из перевалов идти будет разумнее. Уруки ходят тайными тропами через Мглистые горы, есть перевал Кирит-Унгол возле Минас-Моргула, но туда лучше не соваться… Если совсем тяжко, есть восток, там вообще нет гор. Но идти придётся слишком далеко. — Ты знаешь тропы Мглистых гор? — уточнил Гэндальф. — Адар знает, — Эстель опустила взгляд. — Он их сам прокладывал как пути отхода из Мордора. Ну и когда Нэрвен впервые сбежала из дома, он ходил в Мордор за ней через Мглистые горы, а не через Кирит-Унгол, говорил, что там всё по-старому. — Так вы были в Мордоре, — Арагорн решил, что будет говорить общее «вы», когда речь об Адаре, так ему было проще. — Давно, — отозвалась Эстель. — И сама я там не была. Но мои дети ходили трижды, а Адар четырежды. Последний раз, когда началось восстановление Барад-Дура. Боромир остановился за спиной Эстель и с неудовольствием понял, что они с ней одного роста. Ему, наверное, меньше всех нравилась идея идти вместе с королевой Мордора в изгнании пусть даже и часть пути. Подходя к вопросы с человеческой точки зрения, он никак не мог принять её долгожительство и тот факт, что война её семьи с Сауроном старше Гондора. Он представил себе, что рассказывает об этом отцу, и тоскливо сжало под рёбрами. Впрочем, Дэнетор последнее время был непредсказуем, возможно, его вполне устроила бы власть изгнанника, лишенного короны практически сразу после образования государства. С другой стороны, Адар создал Мордор, превратил цветущие Южные земли в пустыню – может, он и не колдун, но явно не в себе. — Почему твой муж, владыка Мордора, — это прозвучало издевательски, — не пытался сам занять трон? Все эти годы вы прятались в горах, но у вас даже нет своего народа, лишь одна семья и слуги. — Адар уже совершил ошибку, проявив самонадеянность, когда убил Саурона, но оставил ему путь к возвращению, — эльфийка повернулась, и расстояние между ней и Боромиром оказалось до неловкости близким. — Ему понадобилось время, чтобы пережить раны, и ещё больше времени, чтобы пережить предательство. К тому же он чувствует присутствие Саурона, и после так называемой победы над ним оно не стало меньше. — Он чувствует кольцо? — опешил Гэндальф. Почему-то никто, кроме Элронда, вообще не предполагал, что Адар может знать о кольцах. Владыка Ривенделла поджал губы: ну да, если были сделаны кольца эльфов, то орк, который был каким угодно, только не тупым, мог догадаться, куда логика поведёт Саурона дальше. Всё же они провели бок о бок немало времени, он успел его изучить. — И знает о нём, — Эстель криво усмехнулась, не по-эльфийски, слишком горько и зло. — Он один из кольценосцев, пусть и отказался от эльфийского кольца сам. Когда Фродо смотрел на древнюю эльфийку, ему казалось, что он слушает старую сказку, не могущую быть правдой. Она видела первые звёзды, её пробуждение произошло до сотворения солнца – он чувствовал тяжесть её пути в каждом движении. Никто из Хранителей, да и из тех, кто был на совете, кроме Арагорна, Гэндальфа, Леголаса и самого Элронда, так и не понял, кем на самом деле является Адар – эльфийское имя создало у всех иллюзию верного представления о его образе. Хоббитам хотелось, чтобы она прошла часть дороги с ними, к тому же если её семье знакомы пути в Мордор, она может помочь, но Гэндальф мягко отказался, сказав, что надеется, что их пути пересекутся до того, как мир закончится. — Договор эльфов с Адаром, заключённый Галадриэль, останется в силе, — сказал Элронд, провожавший их до ворот. — Ты можешь не беспокоиться о своих детях. — Дети Адара вступят в битву, — ответила Эстель, садясь на спину своего великанского коня. Тот всхрапнул и переступил по камням. И Элронд только сейчас подумал о том, что тело Адара унесли прочь те, кто был ему верен… Сколько орков на его стороне? Как он так легко ходил в Мордор смотреть на строительство башни? Эстель отправилась сюда, потому что он сам не мог здесь появиться, или потому, что сам он отправился куда-то в другое место? Адар заключал договоры с троллями, и те с тех пор действуют с орками заодно. С кем ещё мог связаться орк – нет, не орк, урук: эльфийский ум на службе зла. То, что у урука язык подвешен словно самим Сауроном, Элронд знал. Галадриэль несколько лет ещё потряхивало от одного воспоминания о его словах, что её жестокость приведёт к тому, что самого верного последователя Моргота ей в какой-то момент придётся искать в зеркале. Владыка Ривенделла смотрел удаляющейся Эстель в спину и думал, думал… и словно слышал своими ушами рычащий шёпот в темноте шатра: «Теперь ты – моя жена. По законам ваших Валар. Это ваш закон, не мой, но я его уважаю…» Быстрее ветра летел гонец к Галадриэль с письмом от Элронда, владыки Ривенделла. Эстель, принявшая имя «вера», когда отправилась на поиски своего пропавшего супруга, жива – но кто знает, к добру ли спасение её жизни? Владычица Лориэна выпустила из дрогнувших рук письмо, оно опустилось на стол. Прошлое восстало из пепла и крови: она протянула руку Адару и вступила в союз с тем, с кем нельзя было, прельстившись мнимым отражением света в глазах очередного тёмного. Это теперь, спустя эпоху, она могла признаться самой себе, что так боялась тьмы в себе, что старалась верить, будто свет может исцелить каждого. И когда Адар простил ей грехи, она, глядя на его на мгновение преобразившееся лицо, даже не подумала о том, что сам он прощения не просил, лишь обвинял. — Келеборн! — она рванулась из тьмы своей памяти на свет, к единственному, кто её удерживал, удерживал всегда. Он знал обо всём. О том, что ради её спасения Элронд принёс Эстель в жертву. Что Саурон обманул её так легко, что знай об этом кто-то, кроме самых близких, она молила бы о гибели, как Келебримбор. Что сам Адар был менее мстительным, чем она. И теперь древний договор, слово, данное на эмоциях ею, когда ещё королём был Гил-Галад, и слово её не имело такого веса. Келеборн неслышно появился за спиной и взял письмо, пробежал глазами ровные строчки. — Я удивлён лишь тому, что он не объявился раньше, — проронил он. — Ты думал, что он жив?! — Я думал, ты тоже это понимаешь, — он сел с ней рядом, сложил письмо. — Ты ведь сама сказала мне, что заговорщиков было около десяти, а своими детьми он называл больше десяти тысяч. Конечно, десяток-другой мог попробовать спасти его. Кроме того, у уруков были могилы, а у Адара, их отца, нет? После его исчезновения орки перестали называть себя уруками. — И тела Эстель никто не нашёл… — протянула Галадриэль. — При Адаре они не ели эльфов, — добавил Келеборн. — И вряд ли бы переступили его запрет сразу же после его гибели. Поэтому я и думал, что они оба живы. Но, честно говоря, мне и в голову не пришло, что они создадут семью… с восемью детьми. — И неизвестным количеством орков, — невесело сказала Галадриэль. — Уруков, — поправил её супруг. — Нам же надо как-то различать тех, кто будет на нашей стороне в этой войне. Галадриэль вскинула голову так резко, что звякнули тонкие серебряные цепочки у висков. Она не признавалась никому, кроме всезнающего Келеборна, но именно из-за Адара и его слов о зеркале она сменила доспехи на платье и украшения при первой же возможности. Чтобы никогда не увидеть своё отражение во тьме. — Это ты заключила с ним союз, меня там не было, — с тихим смехом сказал Келеборн, и Галадриэль даже не расстроилась от его веселья; она знала, что он, в отличие от всех, включая Элронда, никогда не осудит её даже в мыслях. И он не подумал о том, что она заключила договор с насильником, таким же, как тот, кто надругался над их дочерью. Келеборн умел разделять и умел молчать, и никого больше леди Галадриэль не потерпела бы рядом с собой. Элронд писал ей о своих опасениях по поводу того, с кем мог пойти на сделку Адар. С Сауроном? Вряд ли, здесь у них прямая конкуренция. Но проклятый урук хитёр, его разум изощрён и коварен, он эльф, и имена его детей говорят о том, что это родство он не забыл, иначе дал бы своим отпрыскам орочьи имена. Его дети владеют благородными ремёслами: он их научил или нашёл им учителей? По словам Эстель, они живут в горах и не выходят, если не считать вылазок через границу Мордора, но откуда-то у них есть еда, металл, одежда — она не открыла своих источников, но они явно существуют. С ними в горы ушли орки, их число неизвестно, но орки множатся быстро, их жизни коротки, потому зрелость наступает рано. Кто кормит армию Адара три тысячи лет незаметно? — Вряд ли его армия там, — сказал Келеборн. — Зачем кормить её самому, если есть Саурон? Уверен, он отправляет своих на несколько лет туда, потом проводит ротацию. Я бы лично так и сделал. Удобно и дёшево. — Саурон не замечает, что у него часть войска заменяется? Он умён, не стоит его недооценивать. — Переоценивать тоже не стоит. Думаешь, он помнит их всех по именам, как помнил тысячи живых и умерших сам Адар? — Он тебе как будто нравится, — поражённо сказала Галадриэль. — Я с ним не встречался, — Келеборн повёл плечом. — Но я очень хотел бы знать, как его звали прежде, до Моргота. Может, ты видела его в Валиноре? — Нет… не знаю. Нет, я бы запомнила… Вороной конь стрелой несся по пустоши. Эстель оставила далеко позади Братство, зная, что группа в походе всегда идёт со скоростью самого медленного. Она планировала пройти через Врата Рохана, чтобы потом свернуть к горам и за две недели добраться до дома. У неё в душе поселилось странное чувство: одновременно хотелось вернуться домой и бежать без оглядки, добраться до гаваней и никогда не вспоминать Средиземье. Тоскливо, непривычно. Ей казалось, она смирилась со своей судьбой. В горах за ней всё время кто-то ходил по пятам – или кто-то из восьми детей, или сам Адар внезапно включал эльфийскую учтивость и очарование, начинал усаживаться у её ног у огня, доверчиво кладя голову ей на колени, и читать бесконечные стихи на квенья. Какие-то она узнавала, какие-то он, кажется, придумывал сам, ладно и мелодично. Голос у него был красивый, если он не шептал и рычания не было слышно. Тоска отступала, убаюканная теплом и тяжестью, Адар милосердно укладывал её на постель спиной к себе и шикал на стражников, чтобы молчали и Эстель не слышала грубых орочьих слов и интонаций. Но сейчас его не было рядом, а дети не отвлекали. Эстель слышала свист в ушах, чувствовала легкое нездоровье. Давно она не видела эльфов. Смута поселилась в её сердце, желание сбежать, сбежать куда угодно. Как жаль, что Гэндальф не позволил ей присоединиться к Братству! Она хотела в Мордор, на Карадрас, в битву, куда угодно – но чтобы хоть что-то случилось. Три тысячи лет в забвении и тусклом холоде. Эстель завидовала оркам, которые рождались, учились, жили, сражались и умирали, жизнь их была полна красок даже здесь, среди серых камней. Адар уезжал на охоту, как он говорил, и появлялся с гномскими молотами и людскими мечами и книгами, если брал с собой кого-то из детей, то возвращал их в новых доспехах и с каким-то новым увлечением. Дети молчали в ответ на её расспросы, Адар только посмеивался. Орки, уруки, которые и помогли им добраться до Белых гор, жили на противоположной стороне сквозной тропы, там, где вглубь уходила развитая сетка пещер. Их было не больше тридцати, когда они оказались здесь, но всего несколько десятков лет — и пещеры стали полностью обжитыми, а Адар притащил кирки и молоты. — Нашёл, — сказал он на молчаливый вопрос и незаметно вытер окровавленную рукоятку об штанину. — Будем строить новые. Соседство мёртвых с одной стороны служило неплохим оберегом от незваных гостей, с другой — Адар рассчитывал дождаться, пока все там передохнут от голода, и воцариться в их чертогах, и не выходить на поверхность примерно никогда, кроме как по собственному горячему желанию, но не вышло. Белые горы стали хорошим убежищем, но нельзя же жить в нём вечно: Адар ощущал присутствие и растущую силу Саурона, но его не страшило само его существование. Он боялся повторения прошлого, когда его же дети обратили против него свои клинки. Эстель почувствовала, что конь снова устал, и пустила его шагом. Тишина давила мыслями, теми, которые она хоронила глубоко в душе, с искренней нежностью вглядываясь в глаза своих детей. Рослых, как он; черноволосых, как он; слишком бледных для эльфов и рычащих в минуты злобы и боли. Они не были похожи на неё ничем, кроме мягкой линии губ и более тёмных,чем у Адара, глаз. Конечно, при ней все чинно сидели над книгами и переговаривались на квенья, лезли с объятиями и вежливо открывали сёстрам двери, но стоило ей шагнуть за порог комнаты, как начинало трещать чёрное наречие. Амдир, сравнявшийся по росту и телосложению с отцом, горланил орочьи песни у костров в пещерах, и его чистый голос колоколом резонировал в ущельях. Энель и Нэрвен как всегда лезли в драку, которую старая нянька-орочиха разливала ледяной водой и потом раздавала наследникам трона Мордора внушительные тумаки под хохот Сириона, который настолько всегда выходит сухим из любой ситуации, что братья и сёстры между собой кличут его Сауроном. Только Линдис ходит за мамой, помогает лекаршам и читает без притворного интереса. — Я ждал тебя, — голос звучит из сумерек, словно из пустоты. Адар сер в вечерних тенях, словно ночь помогает ему скрыться нарочно. — Ты оставил детей? — беспокойно спросила Эстель. — Им всем вместе больше десяти тысяч лет, — отмахнулся Адар. — Как и мне. Он склонил голову, признавая поражение. Лошадь за его спиной фыркнула, и Эстель спешилась, поскорее подошла к ней. — Ты взял мою лошадь? Зачем, ты же знаешь, она пока не готова к таким переходам! — Кто-то забрал моего коня, а Амдирово чудовище никого к себе не подпускает. Пришлось брать твою. Успокойся, я не гнал. Эстель почувствовала, как он переступил с ноги на ногу и оказался позади неё, явно разглядывая её новый наряд – она так и осталась в ривенделльском платье. Она решила не обращать внимание и продолжила гладить лошадь, отмечая, что та вправду спокойна и шерсть сухая. — Элронд прислал мне вино? — поинтересовался Адар. — Нет? Жаль. Самогон из табуретки скоро оставит вас всех сиротами. А как договор, Галадриэль не страдает провалами в памяти после прыжков с обрывов? — Её не было на совете. Элронд не может подтвердить договор, заключённый между тобой и Галадриэль, — Эстель сказала это лошади, ей было проще солгать, чем Адару. — Она не верховная королева, как Гил-Галад, а Элронд точно знает о договоре, он мог сказать, что подтверждает, — возразил Адар. — Видимо, у них есть традиция, — эльфийка пожала плечами. — Может, ещё и к Кирдану придётся ехать. — Дети забудут твоё лицо, — тихо напомнил Адар. — И перестанут говорить на квенья. Он всегда напоминал ей о том, что стоит ей уйти куда-то хотя бы ненадолго, как они станут как орки, словно не он сам учил их языку. Как будто не он заставлял их скрупулёзно следовать эльфийским ритуалам, даже тем, о которых забывала порой сама Эстель. — Напоминай им, — Эстель не обернулась. Странная тоска усилилась, и на миг ей захотелось, чтобы на них напали. Кто угодно. Только пусть можно будет встать с ним плечом к плечу с мечами наголо и не слышать шёпот внутреннего голоса, зовущего в гавани. Защищать его, отца её детей — так она зовёт его всегда, даже мысленно, спотыкаясь на словах "муж" и "супруг". — Ты мне лжёшь, и я тебе верю, — урук отступил на полшага, и Эстель стало холодно спине, словно он согревал её. — Отправишься в Лориэн завтра, если захочешь. И на своей лошади. Он расстелил плащ на земле и сел первым, вытянул длинные ноги. Свистнул по-особому, и усталый конь послушно лёг так, чтобы он мог пристроить голову ему на бок. Эстель устроилась на плаще рядом, стараясь смотреть наверх, не на него. Дело было совсем не в шрамах, не в чёрных бисеринках крови, выступавших на его губах, которые он прикусывал по дурной привычке, не в стылом и насмешливом взгляде — она устала от его постоянной боли. Можно было смириться с чем угодно, с увечьями, которых он не причинял, с насилием, которое она даже не видела, с ехидными замечаниями, но только не с этой вечной затаённой болью, от которой, хвала Валар, были избавлены их дети. Вопросы ничего не дадут. Не раз и не два в первое тысячелетие она спрашивала, что терзает его. Сначала он шутил, потом замолчал. — Он урук, — сказала ей далёкий потомок орочихи, которая прижгла раны Адара, внучка той, кто помогала родиться Нэрвен. — Мы — уже орки, он урук. Последний. Все умерли, все. — Разве орки... уруки были бессмерты? — Эстель сплела пальцы. Она уже привыкала к уродству народа Адара, но всё ещё вздрагивала, и те находили это невероятно забавным. — Орки нет, уруки да. Но их не стало. Бессмертные слабые. Адар последний. Он назвался Адаром, остальные ушли. Слабые! — она развела руками, показывая, что объяснять тут уже и нечего, всё ясно, но всё же добавила. — Адар назвал нас уруками, чтоб не быть одному. Стоило Эстель вспомнить и подумать, что, может, стоит спросить снова, как Адар повернул к ней бледное лицо. — Что ты видела, когда проснулась? — спросил он. — Звёзды на чёрном небе, — сразу ответила она. И чёрные волосы, которые упали на лицо того, кого она через мгновение возлюбила всем своим новорождённым сердцем. Он откинул их назад и взглянул ей в глаза, и они тоже сияли звёздами. Лицо его словно рассыпалось в памяти. Остались волосы, запах, бездонный взгляд. Он никогда не танцевал с другими, только пел — и от песни его даже звёзды начинали сиять ярче прежнего. — Ты помнишь его? — тихо проговорил Адар. — Своего мужа из пробуждённых. — Он уходит от моей памяти, — горько сказала Эстель. — Всё, что было у меня, это вера, что я смогу найти его когда-нибудь. Где угодно. Но я его больше не ищу. — Ты любишь его? — Эстель кивнула, практически не промедлив, и он удовлетворённо рыкнул, практически спугнув атмосферу внезапного доверия, такого редкого между ними. — Если бы пришлось выбирать, его жизнь или... так, кто твой нелюбимый ребёнок... жизнь Сириона, кого бы ты выбрала? — Сириона, конечно, — Эстель даже не задумывалась. — Чертоги Мандоса для одного или бесконечная тьма для другого, ты из этого хотел, чтобы я выбрала? — Я не буду спрашивать о себе, — Адар закинул искалеченную руку за голову. — Боишься ответа? — подначила Эстель. — Не имеет значения, — ответил он. — Если бы твой муж был жив, он обрадовался бы, что ты перестала его искать. — Тебя кто-то искал? — спросила Эстель. — Когда Моргот сделал это с тобой, тебя кто-то ждал? — Я приходил назад, — Адар вдруг закашлялся, словно слова были иглами и изранили ему горло. — Я думал, что спасшимся раскроют объятия... Но обо мне уже спели песню, и моё имя так удачно легло на музыку. Жалко стало портить. Звёздное небо затянуло серыми тучами, и Адар подскочил к лошадям, отвёл их к деревьям, накрыл, снова расстелил плащ, и стоило Эстель лечь и укрыться краем, как хлынул противный холодный дождь. Урук прижал её к себе и укрыл плотнее, Эстель задышала ртом – всегда в его объятиях ей мерещился гнилостный запах старой крови. Только он защищает её детей – тех, кто чужд и свету, и тьме. Она перебирала имена, как бусины на чётках: Амдир, Нэрвен, Эльм, Энель, Сирион, Линдис, Нирнаэт, Эленвэ. Не станет его, прогонит она его, если это в принципе возможно, или убьёт – Амдир погибнет первым, он совершенно без царя в голове. Только тот факт, что Адар спустит варгов по его следу, придёт следом, надаёт розгой и навечно опозорит перед орками, как тысячу лет назад, сдерживает его бунт. Мальчик хочет корону, а отец почему-то сидит в горах и ждёт, мальчик недоволен. Потом Энель: не обладая искусностью Нэрвен, он превосходит её по амбициям. Он из тех, кто полезет сражаться с драконами. Нирнаэт, тёмная лошадка в семье: он всем доволен, и все знают, что он лжёт. Он ненавидит своё существование, шарахается от орков, но сторона света не примет лицемеров, они уже ошибались с Маэглином, приняв в свои ряды сына Эола, Тёмного эльфа. А Адар даже не эльф. Линдис и Эленвэ погубит наивность, Сириона – заносчивость и вера в собственную неуязвимость. Эльм и Нэрвен, единственные, кто понимает, что жизнь в Белых горах – не самодурство Адара, имеют шанс на спасение.