Глава шестая. О побеге Амдира и видении о крепостной стене

Амдир едва смог дождаться отъезда отца из дома. Адар оставил Нэрвен за старшую, как принято у орков – только женщина может возглавлять дом, и все знали: любое возражение матери или сёстрам, и лорд-отец, чем бы он ни занимался, медленно поднимет голову, уставившись на провинившегося, и будет пристально смотреть, пока тот не вымолит прощение. Нэрвен гоняла братьев нещадно, пользуясь положением, но Амдир знал, что она точно не посмеет последовать за ним, бросив младших. Это был его шанс наконец-то сбежать, дав себе фору в несколько дней. Люк, один из командиров отрядов Адара, как раз прибывший из тайной ротации, поведение Амдира считал похвальной глупостью: все орчата рано или поздно начинают скалиться на родителей и сбегать, а против Адара разве попрёшь, вот сын и пытается уйти потихоньку, когда старших нет рядом. Орки странно воспринимали детей Адара ровесниками, хотя про самого его знали, что тот безмерно стар, а с их точки зрения и вовсе вечен. Люк обещал собрать Амдиру дорожную сумку и дать припасы на пару недель, а также научил, как пустить варгов по ложному следу. Амдир в свой последний ужин дома сидел как на иголках, то и дело оглядываясь на Нэрвен, которая в какой-то момент не вынесла, отбросила нож в сторону и поинтересовалась, что на ней такого нарисовано, что он постоянно пялится. — Рожа у тебя просто страшная, — фыркнул Энель на чёрном наречье. — Тобой только мелких пугать, вон, даже есть не могут. Линдис, звёздочка моя, отсядь от этой пришибленной. — Сам пришибленный, — огрызнулась Нэрвен, внимательно глядя на Амдира. — Что задумал? — Что он мог задумать, — Нирнаэт повёл плечом и поморщился. — Люк пойла своего наварил, опять бухать будут неделю, а нам за него в дозор ходи. Нэрвен откинулась на спинку отцовского кресла и скрестила руки на груди. То, что Амдир отлынивает от дозора, было уже привычным злом, но что-то не давало покоя. Старший брат никогда не нервничал так, тем более из-за какой-то пьянки, хотя за пропуск своей очереди нагоняй ждал неслабый. — А ещё мамы нет дома, — гнусно хихикнул Нирнаэт и оскалился в сторону Амдира. — Как же жить, не держась за мамину юбку? Эленвэ будет спать с Нэрвен, а Амдир с Люком, чтоб не так страшно было. Амдир молча перегнулся через стол и схватил брата за воротник, но тот неуловимым движением приставил короткий нож к его запястью: — Одно движение, и ты полгода не возьмёшься за меч. А оно тебе разве надо? — Отпусти его, — велела Нэрвен. — Будет балаган за столом, жрать будете в стойле, пока мама не вернётся. Амдир вышел, грохнув тяжёлой дверью, уже приготовился бросить прощальный взгляд на светлое окно, как рядом из тени выступил силуэт самого ненавистного брата. — Ну и куда ты собрался? — поинтересовался Нирнаэт. — Думал, я не узнаю? Ты ж тупой настолько, что в скрипе ворот больше смысла, чем в твоих словах. Нэрвен тебе подыгрывает, только чтоб ты свалил и сдох наконец-то, и никто не встанет между ней и наследием отца. — Только попробуй меня сдать, я тебя повешу, — просто ответил Амдир. — Отец давно хотел новую куклу для мелких, чтоб удары отрабатывали, ты как раз подойдёшь. — Я никому ничего не скажу, если ты возьмёшь меня с собой, — Нирнаэт словно из ниоткуда вынул свёрнутый дорожный плащ и набитый мешок. — И зачем ты мне? — фыркнул старший. — Чтобы было кому воспеть твою бесславную гибель в трёх шагах от порога. Я, в отличие от тебя, нормально говорю на всех языках и читаю карты. И я буду разговаривать со всеми, потому что если ты рот раскроешь, слава о нас разлетится так быстро, что варги не понадобятся, чтобы нас разыскать. А мне ты нужен, потому что если отец нас найдёт, я скажу, что ты потащил меня за собой угрозами и побоями. Люк, увидев двоих, даже не удивился. Все дети Адара обычно ездили на лошадях по-эльфийски, без седла, поэтому подготовить ещё одну лошадь было делом недолгим. Амдир, заметивший, что лошади лучше всего понимают эльфийский, шепнул своему несколько слов, и тот практически неслышно вышел за ворота. Сам Амдир перемахнул через стену: лошади часто гуляли сами по себе, этому никто не удивлялся. Нирнаэт спрыгнул следом, едва не упал, но устоял на ногах. — Куда мы? — азартно спросил он. — Отец говорил, в Рохане король не держит власть, — тихо сказал Амдир. — Я хотел туда сначала, потом… посмотрим. — То есть, плана у тебя никакого, — заключил Нирнаэт. — Если что, у меня был ужасный сон, где маме грозила опасность, и ты сказал, чтобы мы вышли ей навстречу, но, вот ведь жалость, разминулись. — Идёт, — кивнул Амдир и спрыгнул на тропу, идущую внизу, куда уже подошли кони. Эстель лежала на мягком ложе в маленькой, но светлой комнате. Воздух был как мёд, густой, тёплый, но она и чувствовала себя словно в меду: застывшей, без возможности двинуться. То, как она увидела Адара, освещённого солнцем, при расставании, не давало покоя. Лица его не было видно, но образ… Ускользающая память не давала ответа. Эстель перевернулась набок и обняла себя руками. За эти годы она привыкла, что стоит ей лечь, как на талию или на бедро сразу же по-хозяйски укладывается тяжёлая рука. Адар словно всё время проверял, не сбегает ли она, стоит ему закрыть глаза. Вдруг ей подумалось, что если она прямо сейчас встретит того, кого столько веков искала, она не сможет уйти с ним. Что бы ни случилось, она не оставит своих детей: Адар защитит их во тьме, но кто встанет между ними и безжалостным, непримиримым светом? Не надо было искать. Не стоило. Надо было молиться Валар и ждать его в Бессмертных землях, и тогда вообще ничего бы этого не было. Она распахнула глаза в ужасе, словно кто-то высказал это вслух: кощунственную мысль о том, что она не хотела бы существования своих детей. Нет, хотела! Хотела! Просто… не так. Но если бы их отцом был другой, не Адар, и они сами были бы другими. Эстель с болью замечала не только внешнюю схожесть всех восьмерых с Адаром, но и совершенно мордорский характер у всех. Вспыльчивые, грубые, чуть что хватающиеся за клинки – даже Адар по сравнению с ними был само спокойствие. Они понимали только язык силы и то и дело выясняли, кто среди них главный. Стоило Эстель поднять этот вопрос с Адаром, как тот даже рассмеялся. — Они дети тьмы, — объяснил он. — Их лица чисты, а век бесконечен, но дух искажён, а потому в них горит огнём истинная страсть. — Страсть к чему? — К чему угодно. Эльфы… если ли в них хоть капля этого огня? Времена великих свершений прошли, как и великих войн, и эльфы тлеют. А теперь посмотри на уруков, каждый день — большой праздник или великое горе. Они чувствуют. Радуются, печалятся. И наши дети тоже. В отличие от нас. — Ты разве не чувствуешь? В тебе тоже тьма. Адар внезапно толкнул её к стене и прижал своим телом, просунул колено между её ног и одним движением задрал платье до бёдер. Эстель стала вырываться машинально, даже не успев ещё испугаться, настолько это было стремительно, но он перехватил её руку, заломил назад и коснулся зубами её шеи, захватив кожу, сжал, но несильно, чтобы не оцарапать. Эстель замерла, понимая, что любое движение принесёт острую боль, она вскрикнет или издаст стон, тогда услышит маленькая Линдис, испугается… Подождать, просто подождать. Он не причинит ей настоящего вреда, а боль проходит, она это знает лучше прочих. Всё скоро закончится, подождать. Адар не шевелился, потом поднял голову. — Вот сейчас чувствую, — абсолютно спокойно произнёс он и отпустил её, отошёл назад и пояснил даже доброжелательно. — Я храню свою тьму в себе, чтобы тебя не обидеть. От детей он её тоже берëг. Прошло много лет, прежде чем те осознали и стали потом учить младших, что Эстель в иерархии — незыблемая вершина. Адар при детях слушался любого её слова, никогда не возражал, ничего не запрещал, а за любой признак неуважения к ней мог наказать, и ничто, даже слова самой Эстель наказание не отменяли. Амдир как-то презрительно сказал ей, чтобы она перестала ему указывать, и в следующий момент новый тяжёлый лук, которым Амдир безмерно гордился и который Адар сам помогал ему мастерить, был сломан лордом-отцом об колено и полетел в огонь. "Скажи спасибо, что это не твоя рука, — негромко сказал Адар. — Извиняйся". Нэрвен быстро сообразила, что родиться девочкой было лучшим, что она могла сделать в этой жизни, но стоило ей как-то нагрубить Эстель, как Адар вывел её из дома и ласково сказал, что если она хочет жить в доме, есть приготовленную еду, спать на постели и одеваться в ткань и кожу, то ей стоит сейчас же пойти к матери и сказать, что она не то имела в виду, и больше никогда не повышать на неё голос, или он прямо сейчас и здесь снимет с неё платье, даст в руки кирку и отправит её рыть себе пещеру. Голой. Нэрвен кивнула, затаив обиду, но когда Амдир обозвавший её при Адаре, внезапно оказался лежащим носом в пол и бубнящим извинения, осознала свои привилегии. Они любили Эстель. Она была для них гораздо более далёкой и чуждой, чем Адар и даже смертные орки, но они все тянулись к её спокойному свету. Однажды Эстель сказала, что они своими воплями на чёрном наречии не дают ей спать, и с тех пор уже два века при ней говорят только на квенья. Она как-то попросила Энеля принести ей цветы после вылазки вниз, в долину, и с тех пор с весны по осень на столе всегда лежит букет, хотя в долине они дерутся, чья сейчас очередь. Что угодно ради матери — Адар воспринимал это как серьёзный аргумент, облегчающий вину и наказание за проступок. Нирнаэт потому и придумал именно такую причину для их побега. Галадриэль пригласила Эстель к своему зеркалу через пару дней, дав ей отдохнуть, привыкнуть к тихому звону эльфийских голосов, шелесту листьев и одежд. В белом платье Эстель практически не отличалась от лориэнских эльфов, она даже вспомнила, что умеет танцевать, и Галадриэль впервые за долгое время увидела, как сияют радостью глаза Келеборна, когда он смотрит на неё. "Этот мир хоть немного посветлел, — вечером второго дня сказал владыка Лориэна супруге. — Я хотел бы ей помочь, но не могу, а ты можешь, и у тебя получилось". Он слишком добр для этого мира, иногда думала Галадриэль, глядя на спящего мужа. Таким как он место в Валиноре, под присмотром всесильных. И высшие силы таких любят: добрых, умных и правильных. Всё замечающих и всё прощающих. Только высшим силам легко таких любить, а остальные ощущают своё несовершенство. "Ты совершал когда-нибудь ошибки, Келеборн?" — Ты мне скажи, — он улыбается в ответ. Мысли о Келебриан внушают ему тихую печаль, но не отчаяние, как чувствует сама Галадриэль. Он верит, что ей помогли, и теперь она счастлива, пусть и далеко от него. История Эстель и Адара — он даёт ей передышку и восторгается её историями о детях, позволяя ей чувствовать себя лучше и, возможно, испытать к Адару благодарность; не любовь, конечно, но лучше, чем ненависть. Галадриэль смотрит на него с невольной завистью: ей бы хотелось что-то великодушно ему простить. Когда она захлëбывалась отчаянием, рассказывая ему, как сама привела Саурона к Келебримбору, он только внимательно слушал, а потом её утешал. Ни слова осуждения, ни тени разочарования. Не искала его — а он сам нашёлся, не мстила за него — ну и слава Валар. Убила сотни орков — какая ты храбрая, заключила договор с Адаром — ты поступила мудро и милосердно. Не существовало ни единого шанса выбить Келеборна из спокойного довольства, и это порой выводило из себя. — Ты скажешь Эстель о том, что у тебя было видение о её сыновьях? — спросил Келеборн. — Сначала пусть увидит сама, — ответила Галадриэль. — К тому же, скоро у нас будут ещё гости: Братство Кольца. Волшебное зеркало не показало Эстель тайну Адара, как втайне надеялась Галадриэль, но та увидела — и владычица тоже, незаметно подсмотрев ей через плечо, — сцену из прошлого, как Адар вонзает зубец короны в шею Саурона. Потом — как уже Адара бьёт ножом орк, и Галадриэль увидела искреннее изумление урука, который даже не предполагал предательства. Картина сменилась — Адар стоял под ливнем в своём истинном облике, нет, это Амдир: Эстель поначалу вздрогнула, ей показалось, что это... Нет, этого же не может быть. Нет, это её сын — и его сын, а то, что похож на ускользающий образ из прошлого, так это Адар растравил её своими вопросами, почему она не назвала сына в честь пропавшего возлюбленного. — Мне было видение о твоих сыновьях, — тихо проговорила Галадриэль. — Они стояли на высокой крепостной стене. — Не может быть, — покачала головой Эстель. — Адар не отпустит их до конца войны, что бы ни случилось. Твоё зеркало же показывает и то, чему не суждено сбыться? — Да, — кивнула владычица Лориэна. Эстель снова посмотрела в зеркало, и кровь бросилась ей в лицо. Спокойная тёмная поверхность проступила отсветами красного огня, в свете которого Эстель увидела саму себя в объятиях Адара. В видении у него была перевязана рука пониже плеча, значит, это лет шестьсот назад, когда между ними настал необъяснимый период особенного тепла. Эстель позволяла ему себя полностью раздеть и сама целовала его в губы. Адар укладывал её щекой на свою грудь, она безмятежно спала по ночам под мерный гул его сердца. Они занимались любовью, чувствуя желание близости, а не ради подтверждения своей власти или из-за невозможности отказать. Это было необычное время, когда в Эстель не просыпался привычный стыд — он обрушился на неё волной позже, но Линдис успела появиться в этом мире в состоянии покоя. Дети, чувствуя, что дома всё поменялось, вели себя мирно. Эстель из видения в блаженстве запрокинула голову, откинувшись на руки Адара, он бережно опустил её на постель, так что волосы у неё свесились до пола, и неожиданно провёл израненной рукой по её щеке, наклонившись так низко, что едва не коснулся своим носом её. Этот жест... тогда она его не заметила, потерявшись в ощущениях, но сейчас словно почувствовала снова. Он так делал. Они лежали под звёздным небом обнажённые, ещё не знающие одежды, теряясь в ощущениях, новых во всём, поражающих их ещё совсем юные тела. Первая близость, первые прикосновения — он так любил гладить её лицо, рассматривая так близко, что и лица не увидать, и теперь этот же жест Эстель увидела у Адара. Адар в видении улёгся рядом с ней, притянул её себе под бок и рассеянно погладил по волосам. Впервые за всё это время Эстель подумала, что искажённая любовь, возможно, так и выглядит: вечное недоверие, борьба за власть и баланс между унижением и самоуничижением. Наверное, он по-другому и не способен: из сосуда можно налить лишь то, что в нём есть, а в сердце Адара только боль и горечь, и ими он с лихвой делится. Он же старается. Держит в узде свою тьму и её пугающие желания, все дети живы и под его надзором — сама бы она не справилась и прекрасно это понимает. Он не требует от неё любви или лжи о любви, даже наоборот, с уважением относится к тому, что в её сердце тоска по стëртому образу. Но почему же так похоже? Эстель вдруг подумала, что не могла бы справиться с ним тогда, в их первую ночь, это очевидно, но почему она застыла и даже не пыталась вырваться? Было слишком знакомо, слишком похоже. Быть может, так со всеми, она не была близка раньше ни с кем, кроме того, с кем пробудилась, но... вдруг это и есть милость Валар: дать ей шанс на семью, пусть и такую? Вдруг миру, мирозданию нужны были её дети, и потому сознание милосердно замечает сходства? Или... или... — Леди Галадриэль! Чужой голос спутал мысли, не дав им оформиться в предположение, и владычица Лориэна едва удержалась от разочарованного вздоха. Эстель была так близка к верному направлению! Эстель сначала глазам своим не поверила, когда увидела братство, расположившееся в сени деревьев. Смерть Гэндальфа слово вытащила стержень из конструкции, и они теперь казались разрозненными, словно оставались рядом друг с другом по случайности. — Ну и почему ты мне не сказала, что Гэндальф пал? — устало спросил Келеборн. — Мелкая месть за непрошенный совет! — Я увидела в тот момент, когда ты задал вопрос, — отозвалась Галадриэль. — Эстель видела в зеркале своих детей. И подумала, что это то, чему не суждено сбыться. — Её нет дома, Адара нет дома, стражи видели, что он провожал её до леса: хорошо, если в горах останется хотя бы кто-то из восьмерых, — хмыкнул Келеборн. — Опиши крепость, возможно, я узнаю. — Это Хельмово ущелье. И... — Это странно, — хором сказали оба. — Что им делать в Хельмовом ущелье? Арагорн, увидев Эстель, поклонился, а Боромир отвёл взгляд. Его иногда мучила мысль, что если бы эта эльфийка, госпожа Мордора, пошла с ними, может, не погиб бы маг, она нашла бы способ провести их через полную орков Морию незамеченной? Собирается же она как-то жить в Мордоре! Может, он зря радовался, надо было принять её помощь? А теперь ничего не изменить... Леголас удивился ей, но обрадовался. Настал черёд Галадриэль, тоже знакомой с Трандуилом, изумляться различию отца и сына; насколько заносчивым и невыносимым был король Лихолесья, настолько добр был его сын. С прибытием в Лориэн братства, Эстель стали мучить тревожные сны, совсем как те, которые дали горькое имя Нирнаэту. Она снова хотела предложить присоединиться к хранителю, но передумала: ей стало казаться, что дома произошло что-то плохое, что-то страшное. Сначала она успокаивала себя мыслями, что это Адар и его ядовитые слова породили в ней сомнения, но беспокойство росло, и она в какой-то момент направилась к Галадриэли, чтобы сказать, что покидает её спокойное королевство. — Я не стану тебя удерживать, но буду рада видеть тебя снова, — владычица Лориэна взяла её за руку. — Примешь мой подарок? Она отвела её в комнаты, где хранились памятные ей вещи, и проводила к дальнему сундуку. — Зло беспощадно, как и прежде, — грустно сказала она. — Но я больше не сражаюсь. Моё время подходит к концу, а сердце зовёт на запад. Мне не помогут теперь они, а тебе придутся впору, — она откинула резную крышку сундука и достала серебряные доспехи, начищенные до зеркального блеска. Это был поистине царский подарок: древние эльфийские доспехи, равных которым не было во всём Средиземье: женщины сражались редко, а когда вступали в бой, надевали мужскую защиту, но только не Галадриэль. Эстель с восторгом взяла в руки изящный и прочный нагрудник, повертела, оглядывая ремни, даже не растрескавшиеся: один меняли, или тоже магией сохранились словно вне времени. — Я бы подарила тебе эльфийский меч, но, боюсь, в твоём доме он будет светить всегда... Они обе рассмеялись и не услышали, как в сокровищницу незаметно ступил Келеборн, который несколько мгновений стоял и любовался ими, потом только прервал веселье: — Я из солидарности одарю твоего супруга, — как ни в чём не бывало проговорил он, словно Адар был одним из его знакомых эльфов. — Латы не отдам, они мне нужны, чтоб оскорблять чувство прекрасного моей утончённой госпожи, но мне хотелось бы передать ему подарок. Скажи, он выше меня ростом? Ниже? — Выше, — хором сказали женщины и переглянулись. — И в плечах шире, — добавила Галадриэль мстительно. — И худее. — Ещё одно слово в таком тоне, и я буду петь за трапезой, — с улыбкой сказал Келеборн, продолжая ласково глядеть на Эстель. — У меня есть камзол, который мне сшили, но я так его ни разу и не надел, даже не примерял. Думаю, он подойдёт будущему владыке Мордора.