Глава седьмая. Где Адар отправляется в погоню, а разделённое братство встречает тех, кто хоронит воинов

Эстель укладывала подарки в мешок, всё, кроме кольчуги и защиты на руки и лодыжки, слишком они ей понравились. Келеборн вынул из плоского ящика чёрный камзол из неизвестной Эстель ткани с кожаными вставками и прорезями, чтобы удобно было сражаться и стрелять из лука. Эстель проверила — даже карманы были, что урук ценил в одежде превыше всего. Кто подарил самому Келеборну настолько не подходящий ему наряд, оставалось загадкой, да и странно было, что владыка Лориэна что-то передаёт своему природному врагу, но Келеборн сказал, что ему важны добрые отношения с соседями. — Тем более, что в камзол, как тактично заметила моя супруга, я не влезу. Доспех Галадриэль практически ничего не весил, а камзол свернулся в крошечный свёрток, как любая эльфийская одежда. Эстель сбежала вниз, чтобы попрощаться с братством, и застала момент, когда Гимли, гном, презирающий эльфов, вдруг попросил у Галадриэли прядь волос. Келеборн не по-владычески крякнул и отвернулся, сдерживая смех. Галадриэль, не обращая на его бурное веселье никакого внимания, срезала сразу три локона, и тут уже расцвёл редкой улыбкой Леголас. "Кто-то в Чертогах сейчас удавился", — сказал Келеборн. "Или постригся, как Элронд во вторую эпоху", — добавил Леголас. "Вы ничего не смыслите, — сердито сказал гном. — Как малые дети, которые из золотых слитков строят игрушечные башни. Сокровище под носом не видите!" "Я вижу! — оскорбился Келеборн. — Я почти сразу согласился на ней жениться, когда она мне во второй раз предложила!" Эстель занимали совсем другие заботы. Тревога не давала ей даже нормально попрощаться с владыками Лориэна, не говоря уже о братстве. Она терпеливо выслушала объяснения, как выйти из леса в нужную ей сторону, вскочила на лошадь и помчалась домой. Ни одно существо, даже после просьб на эльфийском, не может бежать день и ночь, и Эстель, с трудом сдерживаясь, заставила себя спешиться и дать лошади отдохнуть. Она не могла сомкнуть глаз. Вид Амдира на стене над воротами вставал как живой, стоило смежить веки. Эстель извелась к утру и продолжила путь, словно не провела бессонную ночь на холодной земле. Что-то случилось, что-то точно произошло. На пятый день она вдруг увидела вдали знакомый силуэт, и её беспокойство сразу сменилось злостью: Адар всё же выслал ей дочь навстречу! Нэрвен, увидав её, подняла коня на дыбы, и Эстель увидела, как к ней подъехали ещё двое: Эльм и сам Адар. Сердце забилось под горлом: никогда в жизни они не выезжали вместе, тем более в боевом облачении. Эльм и Нэрвен были лучшими бойцами, если не считать Амдира, но и тот уступал сестре. Что-то случилось, сбылось плохое предчувствие. Адар прянул ей навстречу и остановился, схватил её лошадь за гриву. — Амдир и Нирнаэт пропали, — коротко сказал он. — Поедешь с нами. — А кто... — Линдис. — Но... — Сирион проведёт ротацию, Энель и Эленвэ — дозоры. — Куда они могли пойти? — растерянно спросила Эстель и вспомнила видение. — Я смотрела в зеркало Галадриэли, мне было видение, я видела Амдира на крепостной стене. — Как выглядела стена? — Эльм достал из-за пазухи карту. — Я изучал строения, так что могу прикинуть. — Мы не знаем времени, когда видение исполнится, — сказал Адар. — Это может быть далёкий день. — Звëзды! Звёзды были в расположении начала весны, — вспомнила Эстель. — Привал, — велела Нэрвен. — Мамина неженка сейчас свалится. Да и нашим пора перевести дух. Эстель с виноватым видом погладила лошадь по шее и спешилась. Она действительно не давала ей достаточно отдохнуть и восстановить силы, так спешила назад, подгоняемая предчувствием. Адар молча развернул своего неутомимого коня и отъехал на холм, чтобы осмотреться. И Эстель внезапно задело его молчание, показалось, что он её обвиняет в том, что сыновья пропали. — Смотри! — Нирнаэт вдруг резко остановил своего коня и указал брату на то, что заметил впереди. — Лес как лес, — хмыкнул Амдир. — Движение в глубине, осёл, там как будто великан ходит! — Не вижу ничего, — отрезал Амдир. — Ещё и слепой, — возвёл глаза к небу Нирнаэт. — Дай Валар долгих лет отцу, потому что ты — это худшее, что он сотворил! А ты его наследник, за что?! — Посмотри вниз, — велел Амдир. — И запах чувствуешь? Погребальный костёр. Нирнаэт втянул носом воздух и поморщился. — Но уруки не селятся у лесов, откуда же здесь их погребение? — он наклонился к холке, разглядывая землю под копытами. — Здесь была конница. — Уруки не ездят на лошадях, — хмуро добавил Амдир и ударил коня пятками. Огромная куча порубленных тел и наколотая на пику голова. Нирнаэт шарахнулся вместе с конём, едва не упал на землю. Амдир спешился, неспешно подошёл к горящим трупам, всем своим видом демонстрируя, что ему всё нипочём, но его скрутило, и он упал на колени, держась за живот. — Минус завтрак, — зелёный Нирнаэт переждал схожий приступ. — Поехали отсюда. — Мы должны их похоронить, — Амдир поднялся с земли и сплюнул горькую слюну. — Поехали отсюда! — повторил Нирнаэт истерически. — Их всех убили, разрубили и подожгли! Без имён, без кургана!! К балрогу эти проклятые земли!!! — Это наш народ, — упрямо сказал Амдир, вылил на шарф воду из кожаной бутыли и перевязал лицо. — Считай головы и смотри в лица. Мы должны их запомнить. И он, более желая выглядеть отважным, чем являясь им, первым начал ворошить дымящиеся тела тупой стороной орочьего копья. Нирнаэт простонал что-то неразборчивое, но присоединился, предварительно натянув вторые перчатки поверх уже надетых. — Смотри, — когда часть голов уже была сложена в основание традиционной пирамиды, Нирнаэт указал на наполовину выпотрошенное тело. — Они его жрали. — Это мордорский, — сказал Амдир. — И те, чьи головы там, — он кивнул на пирамиду, — тоже оттуда. А эти... Он поднял голову с высоким нависшим лбом, широко расставленными крошечными глазами и белым следом на голове. — Куклы Сауроновского прислужника! — охнул Нирнаэт. — Отец рассказывал, помнишь? Которым дают имена за перерождение в этих тварей! Амдир уронил отрубленную голову в общую кучу и передёрнулся всем телом от отвращения. — И они жрали мордорского, — проговорил он. — В пирамиде не будет этих выродков. Арагорн за свою долгую по человеческим меркам жизнь видел многое, но только не то, что открылось его глазам, когда он и его спутники по указанию Эомера прискакали к месту ночной битвы с орками. Головы мордорских орков были сложены идеальным конусом, обложены ветками решёткой, чтобы огонь разгорелся жарче. Тела и головы урук-хаев горели в яме. — Я думал, что "сложили кучей и подожгли" — это сложили кучей и подожгли, — проговорил Гимли, спрыгивая с лошади на землю. — Это древний обряд погребения воинов, — Леголас прикрыл глаза и вознёс молитву на эльфийском. — Но... как же нам найти Мерри и Пиппина, — растерянно сказал Арагорн, наклонился над ямой, и оттуда пахнуло нестерпимым жаром. — Потерял кого-то? — раздался из-за столпа дыма ехидный голос. Арагорн и Леголас одновременно вздрогнули, понимая, что не заметили ни единого признака, что здесь есть кто-то живой, кроме них троих. — Потерял, — отозвался Гимли и опëрся на секиру, глядя на густой дым. — А ты чего прячешься, срам прикрыть нечем? Громкий смех, неуместный над погребальным костром, прозвучал одновременно с двух сторон, и яму обошли два эльфа, одетые странно, если не сказать страшно: воронёные кольчуги, чёрные сапоги и плащи, на которые так и просился рисунок всевидящего ока, но никаких отличительных знаков на них не было. — Мы потеряли двух наших друзей, — поклонившись, сказал Арагорн. — Может, вы видели их? Они маленькие, вы бы приняли их за детей. — Здесь только воины, — один из эльфов почесал грязную щеку. — Как звали твоих друзей? — Мериадок и Перегрин, — тихо сказал Арагорн. — Странные имена для орков, — протянул один из эльфов, тот, что шире в плечах. — Может, это перерождённые, — подсказал ему второй. — Мало ли какие имена им даёт тот чокнутый. — Да они же огромные, а этот сказал, как дети! — Наши друзья не орки, — растерянно проговорил Арагорн. — Они хоббиты. Как маленькие люди, ниже гномов. — Таких не было, — уверенно сказал более чистый эльф и даже хлопнул в ладоши. — Однозначно. Тут или мордорские, или эти бездушные громилы, никаких детей. — Я Арагорн, сын Араторна, — Арагорн ещё раз оглядел поле и наконец-то решил представиться. — Это Леголас Трандуилион и Гимли, сын Глоина. — Анаро, — представился первый заговоривший эльф и злорадно посмотрел на второго. — Его можете звать Хин. — Ребёнок? — улыбнулся Арагорн, глядя на очевидных родных братьев. — Ну ты же не думал, что мы назовём свои имена, а не прозвища, — хмыкнул Хин. — Леголас, откуда ты? — Зеленолесье, — отозвался принц. — Наслышан, — кивнул Хин. — Вы и дальше будете искать своих друзей? Мы бы пошли с вами, если вы предложите. — Что вы делаете здесь, откуда вы? Анаро открыл было рот, но брат остановил его. — Мы не слуги Саурона, если хочешь знать. Мы его враги. Но сказать, откуда мы, пока не можем. — Саурон и нам враг, — осторожно сказал Арагорн. — Но как верить тем, кто даже имён своих не открывает? — Не ведите нас в свои дома, не оставляйте с нами ваших жён, но дайте нам разделить с вами бой, — предложил Анаро. — Вы хоронили орков, — напомнил Гимли. — Мы хоронили воинов, — поправил Хин. — Но часть из них не воины и не орки, — он указал на яму с телами урук-хаев. — Наш отец называет их "что", а не "кто". Поэтому пирамида лишь воинам, и мы помним их лица, хоть и не знаем имён. Леголас внимательно посмотрел на Анаро и наклонил голову. — У тебя есть сёстры? — спросил он. — Как и у тебя, брат мой, — мгновенно отбил тот с улыбкой. — Урук-хаи убиты, но хоббиты в этом жутком лесу, — прервал их Гимли. — Мы закончили реверансы? Может, пойдём дальше каждый своей дорогой? Хин и Анаро переглянулись, и старший отступил, позволяя брату распеться соловьём о том, что встреча их была не случайностью, что они рады будут пройти хотя бы часть пути вместе, и враги их врага друзья им. Гимли был категорически против двух незнакомых эльфов, Леголас, конечно же, был им рад, а Арагорн не знал, чью сторону занять, но всё решил случай: утробный гул раздался из тихого леса, и оба брата мгновенно развернулись на звук, одинаковыми плавными стремительными жестами обнажив мечи. Воины нужны были Арагорну в отряде, и в нём жила глубинная уверенность в том, что эльфы всегда на стороне света, поэтому он принял решение. — Оставим лошадей здесь, — предложил Леголас. — Заберём на обратном пути. Эльфы пустили своих без привязи: "не сбегут и чужим не дадутся", и последовали за своими новыми спутниками в чащу без тени страха, но и без обыкновенного эльфийского восторга. — Деревья здесь живые, — Леголас мечтательно запрокинул голову. — Они говорят друг с другом. — Убери меч, дурака мешок, — зашипел Хин на старшего. — Любое дерево умнее тебя и понимает, что мечом дрова не рубят! Арагорн переглянулся с Леголасом, скрывая улыбку. Он никогда прежде не слышал, чтобы эльфы между собой переругивались, это было так забавно и по-человечески! Леголасу оба казались детьми неразумными, как будто им по сорок, но вот то, как они развернулись в боевой стойке, выдавало старую школу. Очень старую, древнюю, почти забытую — великое искусство далёких лет, когда меч был продолжением руки, а доспехи снимали лишь при супругах. Адар вернулся ночью. Эстель, лежавшая по другую сторону костра от своих детей, подняла голову, наблюдая за ним: он неслышно переступил по ещё по-зимнему жухлой траве и подбросил в затухающий костёр несколько веток, потом наклонился над детьми, словно проверяя, как те спят, и только потом, заметив, что Эстель на него смотрит, дошёл до неё. — Ложись, — сказала она, освобождая ему место рядом с собой на расстеленном плаще. Почему-то казалось, что он собирался лечь отдельно. Адар растянулся возле неё, привычно опустил руку на её бедро, но подумал и убрал за голову. — Ты что, считаешь, они из-за меня ушли? — шёпотом спросила Эстель. — С чего ты взяла? — отозвался Адар. — Ты меня избегаешь. — Ты разве не этого хочешь? Эстель приподнялась на руках и развернула Адара за подбородок к себе. — Что происходит с тобой? — спросила она, уже не заботясь, что дети услышат. — Их увидят и узнают, — сказал Адар. — Это вопрос времени. Люди узнают. Другие эльфы, не только те, кто подтверждал договор. Сколько они проживут на свободе после того, как выяснится, чьи они дети? — Никто не тронет их, — как можно увереннее сказала Эстель. Адар достал из-за пояса нож и обхватил ладонью лезвие, и сразу же показалась чёрная кровь между пальцами. — Это, — он продемонстрировал ей окровавленную руку, — со мной сделали Мелькор и Саурон. Как и это, — он дёрнул ворот и продемонстрировал жуткий ожог, который, Эстель знала, покрывал почти половину его тела. — Но вот это — подарок от дивных светлых эльфов, которые на меня охотились, — он снял железную перчатку. — Моя кровь реагирует на эльфийские клинки, о, ты знаешь. Огнём жжёт любое прикосновение. Было так забавно и благородно дать мне именно эльфийский меч, чтобы я вступил в бой с ними на равных, как они выразились. Мне пришлось его взять, хотя он прожёг мне руку до костей. Или бы меня просто зарезали, как и других. Эстель взяла его искалеченную руку в свои и мягко сжала, потом подумала и положила голову на его ладонь, прикоснулась губами, чувствуя жёсткие стянутые шрамы. Он не говорил ей раньше, в принципе у неё создавалось впечатление, что он с эльфами не пересекался особо до конца второй эпохи. — Мне очень жаль, — искренне сказала она. — Но наши дети... — Какая кровь у наших детей, — перебил Адар. Это был удар под дых. Безмерно грациозные, по-эльфийски прекрасные дети Эстель пачкали чёрной кровью белые повязки, которыми она лечила их вечно разбитые в первый год жизни коленки. Когда впервые увидела, как царапина Амдира сочится чёрным, без чувств осела на землю, Адар едва успел поймать, чтобы она не разбила голову о камни. Рыдала ещё несколько дней, не вставая с постели, пока уруки бурно праздновали, что у Адара все-таки орчонок, хоть и похож на тощую девку, но с лица воды не пить, а откормить всегда успеется. Адар сначала дал ей отгоревать, потом попытался приободрить, но Эстель поднимала на него глаза и снова захлебывалась слезами, и в какой-то момент ему это надоело. Он вытащил её из кровати, велел урукам развлекать Амдира, благо у него как раз были сверстники, а сам отвёл Эстель к озеру, чистому и прозрачному, как воздух. — Топись, — предложил он, и сёл на камень неподалёку, поджал ноги и принялся ждать. Слёзы мгновенно высохли, когда она услышала это дикое предложение. Она обернулась на Адара, тот развёл руками. — Ну а что? Ты рыдаешь, не ешь, к ребёнку не подходишь, очевидно, что твоё отчаяние достигло предела, раз у нашего сына чёрная кровь, ну вот я и предлагаю тебе выход. Топись. Тут красиво, очень по-эльфийски получится. — Пошёл ты, — Эстель вытерла глаза и неожиданно рассмеялась. Подошла к Адару и неожиданно спихнула его с гладкого камня в ледяную воду. Лорд-отец неловко взмахнул рукой и в фонтане брызг скрылся в воде, мгновенно вскочил, отплёвываясь, и, даже не выйдя на берег, принялся судорожно отстегивать ножны и перчатку. — Вот теперь будешь ходить и скрипеть ржавчиной, — мстительно сказала Эстель. Адар выбросил перчатку на берег, протянул Эстель меч, дождался, пока она положит его на камни, и рванул за ней. А потом они катались по берегу, как дерущиеся коты. Мокрая насквозь одежда сушилась у огня, но стоило одному хотя бы присесть рядом, чтобы погреться, как второй тут же окатывал соперника водой из озера. — Я тебя топиться привёз, что ж ты всё вылезаешь и вылезаешь? — Адар зашёл по пояс в воду и выбросил хохочущую Эстель на глубину. Та всплыла, брызнула на него, подплыла ближе, нырнула и схватила его за ноги, так что он сразу потерял равновесие и оказался под водой вслед за ней. Вынырнули уже вместе, стуча зубами от холода, не сговариваясь, прекратили игру. Эстель вновь ощутила, как слёзы жгут веки: ей казалось, Амдир, так похожий внешне на Адара, всё же будет полностью эльфом, как она, но чуда не случилось. Адар, заметив перемену настроения, не стал опять издеваться, молча поджал губы. И только когда они сели у костра, он вдруг спокойно сказал: — Тьма — это форма жизни. Не ошибка, не то, что подлежит уничтожению. Моя кровь не бесплодна, она тёплая, как твоя, и солёная, как твоя. На пальце у Адара кольцо из непонятного, но эльфийского металла. Кольцо надето сверху на тонкую полоску мягкой кожи, но у основания среднего пальца, где идёт невольное соприкосновение с металлом, незаживающий ожог. Иногда боль становится мешающей, и Адар залепляет место соприкосновения воском, чтобы дать руке немного зажить. — Спите уже! — сердитый голос Нэрвен вырывает Эстель из воспоминаний. Адар ложится, несколько минут ещё ёрзает, потом постепенно расслабляется. Уже проваливаясь в сон, Эстель последним движением кладёт его руку себе на пояс, ощущает, как он притискивает её к себе — и впадает в забытье до самого рассвета. Ей снится крепостная стена. Амдир стоит над воротами и смотрит вперёд и вниз, словно на осаждающих, собравшихся вне поля зрения. Его длинные волосы завязаны простым хвостом, и лицо полностью открыто. По Амдиру не скажешь о его характере, он кажется отрешённым и серьёзным со стороны, пока молчит. Во сне Эстель думает, что так, наверное, и выглядел Адар до искажения: бледный эльф с тяжёлым взглядом. Она пытается представить его себе, каким он был, и вдруг память подсовывает ей совершенно невозможную картину: яркие звёзды на бархатном чёрном небе, и из тьмы проступает силуэт, проявляется лицо того, кого она увидела первым в своей бесконечной жизни. Последние множество лет оно оставалось скрытым от неё, словно в насмешку над её вечным поиском — гоняйся за призраком без лица, Эстель, тверди сама себе о том, что любишь того, кого уже не помнишь... Но сейчас она видит и узнаёт, и это Адар. Адар смотрит на неё нереальным, не своим, а тёплым взглядом, и в глазах его вспыхивают звёзды. Эстель просыпается и не может унять слёз. Говорит подскочившей в тревоге Нэрвен и проснувшемуся Эльму, что у неё снова сон об Амдире на крепостной стене, а при взгляде на Адара просто заходится в истерике, потому что по правде дело в том, что он отнял у неё всё. Всё, включая последнее — её самое первое воспоминание, оно теперь отравлено ложным образом его лица. Теперь разум обманывает её, подставляя Адара в дни её юности, словно это он пел под звёздами, словно это ему она впервые робко отдалась, доверив своё тело и мысли. Адар заставил её изменить её клятве, и теперь сама жизнь — это искажение и ложь. И как ложка дёгтя отравляет все в целой бочке мёда, так её клятвопреступление исказило всю её жизнь. И память теперь искушает милосердным "это он и есть". — Мам, мы его найдём, обоих найдём, — Нэрвен не может выносить чужих слёз. — Я сама их в клетку посажу и к тебе поставлю, чтобы ты их всегда видела. — Ты чего так пугаешь, она и так плачет! Всегда видеть Нирнаэта, — шикнул на неё Эльм. Оба не вынесли, прыснули, и Адар велел им убраться с глаз его с дурацкими шутками. — Что ты видела на самом деле? — тихо спросил он, когда дети, переталкиваясь локтями, пошли к лошадям, испуганным ночным переполохом. — Они были мертвы в твоём видении? Эстель не может смотреть на его лицо, и ей снова стыдно. Не о детях она плачет, а о своих погибших воспоминаниях, в которых она теперь будет видеть его и знать об их лживости. Он стёр собой всё, что было, отравил своей тьмой весь её свет. — Я видела тебя, — почти правдиво говорит она. Это правда, что его, но она знает, что он поймёт неправильно. — Что бы ты ни видела, сны часто бывают лживы, — Адар наклоняется и касается своим лбом её, не глядя в глаза. Сердце Эстель прошивает новая игла: тот, другой так делал. Но теперь она и здесь помнит лишь Адара. — Ты способен на осанвэ? — вдруг спросила она. Вдруг это он. Вдруг это он специально, нарочно, чтобы убить в ней всё, забрать себе полностью. Он желал её тело, что бы было странно для тысячелетнего эльфа, но он создание тьмы и сам говорил ей о сжигающих тёмные сущности страстях. Вдруг её любовь ему тоже потребовалась, и он решил заполучить её так? — Способен, — медленно ответил Адар. — Но лучше тебе не знать. Я вхожу в чужой разум с болью настолько невыносимой, что моё прикосновение можно сравнить с сожжением заживо. — Покажи мне, — велела Эстель, желая удостовериться, что он не мог вторгнуться в её воспоминания незамеченным. — Зачем? Что ты хочешь показать мне? — То, что ты со мной сделал. Он отшатнулся, и Эстель мгновенно догадалась, что он и сейчас неверно её понял. Издали донёсся весёлый голос Нэрвен, и Адар, оглянувшись на миг на звук, наклонился к лицу Эстель. — Нет, — он погладил её по щеке, стирая слёзы, коснулся губами, чувствуя необыкновенную гладкость кожи. — Я и так причинил тебе достаточно боли. Я верну тебе твоих сыновей живыми, и время залечит рану сегодняшней ночи. — Ничто не залечит, — тихо ответила Эстель и вырвалась из его умоляющих рук. Отойдя на несколько шагов, она обернулась и увидела, что он всё ещё сидит на плаще, сгорбившись и закрыв лицо ладонями. Острая жалость к себе и к нему пронзила Эстель, но она не вернулась.