Глава восьмая. О важности имён, а также о разнице восприятия эльфа и урука

Эовин, дочь Эомунда, никогда прежде не видела эльфов, но представление у неё о них были совсем не совпадающие с действительностью. Вот Леголас — он был похож на старую сказку, а два черноволосых эльфа в тёмных одеждах казались посланниками самого Моргота. Втроём с гномом они молча сидели на углу стола и пили в негласном соревновании. — Как из древних легенд, — хмыкнул поздоровевший король Теоден над ухом племянницы. — Легенды об эльфах жестоки, дитя, — мягко напомнил он, заметив её непонимающий взгляд. — Это сейчас они сложили мечи и не ведут братоубийственных войн, но вспомни о сожжённых кораблях. Эовин не помнила. Она видела лицо Арагорна, печаль в его глазах, и сердце её сжималось от волнения. Словно все её мечтания внезапно обрели форму, воплотились в страннике с севера… — Арагорн, — вдруг окликнул один из чёрных эльфов, заметив, как принцесса смотрит, и повысил голос. — Мы, кстати, о жёнах не договорили, как там твою зовут? — Она не моя жена, — ответил Арагорн, отчего-то ощущая смущение, и невольно глянул в сторону Эовин. — Но она ведь эльфийка неземной красоты, Леголас что-то такое сказал. — Я так не говорил, но это истина, — проговорил Леголас, скрывая улыбку. Он точно понял, что Хин издевается над Арагорном и бедной принцессой, но не стал мешать, они же никого не обижают, просто шутят. — Если ты вдруг расторгнешь помолвку, скажи мне, где она живёт, я безоговорочно доверяю твоему вкусу. — Её отец тебя размажет по мосту Имладриса тонким-тонким слоем, — рассмеялся Леголас, кладя руку на плечо Арагорна. Тот на мгновение воздел руки к потолку, словно говоря, что эльфы его доконали. — О, Имладрис, — хмыкнул Хин и ткнул локтем брата. — Отец рассказывал, кто владыка Имладриса. — Это тот, который... — и резануло под светлыми сводами лязгающее чёрное наречие. Словно свет стал более тусклым, звуки утихли, но два эльфа продолжили беседу, как ни в чем не бывало, после нескольких фраз на языке Мордора перейдя обратно на всеобщий. — ...и тогда отобрал. Потому что это трофей с поля боя. И только сейчас заметили, что все молчат и смотрят. — Вы говорите на чёрном наречии? — поинтересовался Арагорн. — Да, — как ни в чём не бывало отозвался Хин. — Это же удобно, никто не понимает, все пугаются. Мама, правда, из себя выходит каждый раз, но, хвала Валар, её тут нет. Леголас прикрыл улыбку ладонью, поглядывая на ошеломлённого Арагорна. Хин и Анаро нравились ему всё больше хотя бы потому, что он мысленно представлял себе, что бы сказал король Трандуил. Гэндальф, встретив в лесу с Арагоном и Гимли двух незнакомых эльфов, обмолвился, что в новой войне в бой вступают те, кто бы никогда не взял в руки оружие. Эльфы переглянулись и оскорблённо сказали, что живут с оружием в руках, но маг ехидно заметил, что он не о них. — Гэндальф всегда говорит загадками, — обнадёжил Гимли, когда они садились верхом. — Вы ещё привыкните. Когда маг возвращал разум Теодену, Анаро вступил в драку с Гримой, но даже не успел его по-настоящему ударить, как тот захныкал и повалился на пол. Эльф застыл в нерешительности, впервые сталкиваясь с трусостью врага: его братья готовы были драться до последнего, пока не прибегут разнимать, отец не давал поблажек, даже если дети в изнеможении просили пощады, орки и говорить нечего, засопливеться и сдаться было смерти подобно, а тут... Он даже не нашёл, что сделать, и просто пнул бывшего советника короля посильнее, так что тот отъехал в угол и там затих. — Я изгоню тебя, Саруман, как яд изгоняют из раны! — громыхнул Гэндальф, и одежды его просияли белым. — Саруман! — Леголас даже в пылу драки услышал, что шепнул Хин брату. — Слуга Саурона, который перерождает орков! — Так вот почему отец говорил, что у короля Рохана фляга свистит, — отозвался Анаро со вздохом. Сзади неприлично захихикал Арагорн, значит, тоже слушает. — Ну, оно по нему и видно, честно говоря. Грима дёрнулся было отползти в сторону скрытого хода, пока страшный эльф отвлёкся, но Гимли наступил ему ногой на грудь. А потом Грима вылетел с парадной лестницы дворца на радость ненавидящей его Эовин от мощного пинка роханского воеводы под весёлый крик Анаро: «Ещё и по яйцам ему врежь, чтоб не размножался!». «Да кто ж ему даст», — заржал воевода, но осёкся под взглядом Теодена и поскорее смешался с придворными. — Гнилоуст? Серьёзно? — Хин поднимался во дворец рядом с королём, демонстрируя полное непонимание или неприятие традиционной иерархии. — Ты сделал советником того, кого твой народ назвал Гнилоустом? — Мой разум был затуманен, — отозвался Теоден. — Но твои воины не засекли разницы, — себе под нос пробормотал Анаро, и Леголасу снова пришлось отворачиваться, скрывая смех. Ему в жизни не было так весело с эльфами, как с Анаро и его братом. Леголас любил Арагорна не только за его высокий дух и благородство, но ещё и за то, что только рядом со смертным он ощущал себя живым. То же касалось и Гимли: поначалу они были на ножах, но Леголас чувствовал жизнь во всём её полноводии. Эльфы же были бессмертны, мудры, медлительны и безмерно скучны — но только не эти. Леголас с обожанием слушал их шутки, препирательства и комментарии о происходящем, и понимал, что если скажет что-то не то, не увидит от них осуждения. Он даже не осознавал, насколько свободно чувствует себя рядом с ними обоими, уже знакомыми, но всё ещё чужими. — Как можно было назвать крепость "Падь"? — Хин потряс головой. — Причём Хельмова, то есть их героя. Надо было назвать "Падь врага", это звучало бы более воодушевляюще. Гном смеялся, уже не скрываясь. Леголас чувствовал, что от улыбки начинают болеть щеки. Ему казалось, что за последние пару тысяч лет он радовался меньше, чем сейчас за несколько дней. И это веселье не позволяло ему замечать детали, которые обязательно бы бросились в глаза тому, кто не испытывает симпатию: слишком бледная кожа, знание чёрного наречия, странная одежда, древняя техника боя. Потому, оказавшись в бою с волчьими всадниками Сарумана, Леголас никак не ожидал, что один из орков вдруг спрыгнет с варга и рухнет перед Анаро на колени, хватая его за руку. Анаро не успел ничего сказать, его оттеснил бой, а когда Леголас снова увидел его, то заметил, что эльф смотрит орку в лицо, ловя ускользающий взгляд умирающего. — Зулаг, — сказал Анаро, отпуская его. — Что? — спросил Леголас. — Его имя, он просил помнить, — отозвался эльф и вытер с лица кровь. Если бы она не была чёрной, Леголас подумал бы, что она идёт из неглубокой царапины на его лице. Адар ехал впереди мрачнее тучи, но Эстель уговаривала себя не произносить ни слова. Она смирилась с тем, что принадлежит ему, что её жизнь в его руках, но то, что он забрал и подчинил ещё и её прошлое, лишив её последнего тайного убежища, стало для неё той соломинкой, что ломает спину верблюда. Нэрвен вздыхала, глядя на них, но молчала. Эстель бы и дальше хранила холодность и отстраненность, но услышала на очередном привале, как Эльм говорит Нэрвен не беспокоиться. — Ты же сама знаешь, — фыркнул он и махнул рукой. — Любая их ссора заканчивается новым братиком. Эстель дёрнулась, как от удара. Вот как она выглядит в их глазах, вот как они о ней думают? Впрочем, чему она удивляется, дети видят Адара подкаблучником, который только и делает, что всячески стелется перед супругой, не позволяя ей ни трудиться, ни охотиться, ни сражаться. Стоило ей взяться за меч, как он сразу же позорно поддавался ей под свист орков и поскорее отправлял куда подальше с тренировочной площадки. Эстель в доме занималась исключительно детьми, к тому же ограниченное время: со всеми проблемами и трудностями те шли к отцу, Эстель же им позволялось только любить и баловать, чем и занимались все дети, входя в более-менее сознательный возраст. Среди орков царил матриархат, и Адар свою сатрапию маскировал именно под него. Естественно, повзрослевшие дети считали, что она ссорится с ним от скуки, а он потом в постели убеждает её его простить. Они не знали, не могли и не должны были знать. Эстель старалась, чтобы все, а в особенности Амдир, с которого всё и началось, даже не заподозрили, что между родителями может быть что-то, кроме всепоглощающей любви, и они поверили. И эта ложь во имя их покоя оставила Эстель в абсолютном одиночестве. У неё никого нет, кто знал бы правду, кроме, пожалуй, самого Адара. Словно услышав тоже слова Эльма, тот изменил тактику: Эстель всё время чувствовала его прикосновения, он подсаживал её на лошадь, хотя в этом не было никакого смысла, стелил ей свой плащ, держал волосы, стоило ей наклониться. Эльм и Нэрвен многозначительно переглянулись, и дочь закатила глаза, признавая, что брат был прав. — Зачем я тебе, — безнадёжно спросила Эстель, когда Адар захотел проверить путь и позвал её с собой. — Ты получил, что хотел, у тебя есть твои дети. — Наши, — поправил Адар. — Твои, — настояла Эстель. Адар со скрытым беспокойством глянул на неё. Поставить на место он её собирался, но сейчас шевельнулись сомнения, не перегнул ли. Впрочем, если он в очередной раз промолчит, это не изменит реальности. Она знает, но почему-то из года в год продолжает противиться, вместо того, чтобы смириться раз и навсегда. Он видел её насквозь и всё равно удивлялся: Эстель то почти прощала его, то снова погружалась в свою боль и обиду, безмерно любила детей, похожих на него как две капли воды, но его самого не принимала, ложилась с ним в одну постель, но даже под ним и в его руках оставалась всё ещё непокорной. Её любовь к другому горела в ней, и Адара от этого пренебрежения защищала только мысль, что эта любовь тоже к нему. Если она узнает, останется только ненависть, ничего больше. — Твоя вечность моя, — негромко сказал урук. — Я был властен над твоей смертью ещё тогда, когда ты обратила свой меч против меня в лагере, и выбрал, что ты будешь жить. Твоя жизнь принадлежит мне. — Это жизнь? — усмехнулась Эстель и вдруг подъехала ближе к Адару. — Так тебе и сказал Саурон тогда, да? Когда не убил тебя. Когда поил тебя алым вином на скале, он так тебе и сказал? Адар медленно повернул голову в её сторону, и Эстель показалось, что он сейчас её ударит. Не пощечиной в качестве оскорбления, а по-настоящему, по-мужски, как в бою. И перед неминуемой вспышкой боли мелькнула мысль: права, она права. И Эстель закрыла торжествующие глаза. — Ты ждёшь, что я ударю тебя? — Адар даже не пошевелился. — Разве я хоть раз причинил тебе боль? Ты не знаешь, что такое боль, ты даже представить себе не можешь. — Твои уруки меня пытали! А сам ты меня изнасиловал! Адар растерянно мигнул и вдруг расхохотался в голос, да так, что слёзы выступили на глазах. «Пытали! — повторил он и снова взвыл от смеха. — Пытали, о, Валар, пытали!! Тебя абсолютно целую и невредимую, с одним синяком на чудном лице, подвесили и привязали, чтобы ты потом не сопротивлялась мне и не поранилась, и чтобы мне не пришлось тебе руки заламывать, — снисходительно и с улыбкой объяснил он. — Ты три тысячи лет обиду на меня таила за это? Ну, извини. Ты не выглядела как та, кто выслушает разумные аргументы». Эстель сначала даже не поняла, потом дошло, что сам факт, что её привязали, он считает актом заботы. Как же, иначе бы она вырывалась и обязательно получила бы увечья, а так её тело заранее безопасно довели до состояния, когда она шевельнуться не могла, и всё прошло безболезненно. Адар действительно двигался медленно и осторожно, замирал и ждал, уловив на её лице малейший признак боли, но тот факт, что это он считал проявлением заботы, а не насилием, Эстель шокировал. — Ты сделал это против моей воли! — А что я мог, если ты бы не согласилась?! — С тобой невозможно разговаривать, — Эстель развернула лошадь. — Ты считаешь, что раз тебе что-то нужно, то всё остальное… тебе плевать на всё остальное и на всех. — Ты сравнила то, что я сделал с тобой, с тем, что сделали со мной Мелькор и Саурон, — огрызнулся Адар. — Да, я переступил через твою волю, но я дал тебе жизнь, и эта жизнь не так уж плоха. Я забочусь о твоих детях, я люблю их всем сердцем и готов отдать жизнь за них. А что они делали с моими детьми, знаешь? Их держали в клетках, пока они от голода не начинали есть собственную плоть. Их заставляли размножаться и убивали младенцев на глазах умирающих в родах матерей ради потехи и пропитания варгов. Я должен был о них заботиться, но не имел права защищать их — никого! – непривычная, безумная страсть в его голосе причиняла почти физическую боль. – Твоих детей я научил всему, что знаю сам, они бессмертны, они прекрасны. Они сражаются и могут защитить себя сами, у них нет хозяев, ни светлых, ни тёмных. Они свободны от зова Бессмертных земель и бессмертны без обязательств перед тьмой. Я дарую им землю и народ и избавлю тебя от своего присутствия. Не только я хочу уйти, подумала Эстель, глядя ему вслед – он не стал ждать её и первым вернулся к детям на стоянку. Она не думала никогда, что Адар желает смерти, и мысль эта резанула: она полагала, что он всем доволен, он добивается всего, что желает, пусть и не так скоро, как ему хотелось бы, но его цели на полпути. Она представила себе, как он в шатре в день их встречи сел бы и начал ей объяснять, мол, так и так, нужно бы нам заключить брак, потому что тебе нужна твоя жизнь, мне нужна семья и красивые дети, которые меня переживут, так что давай сейчас быстренько найдём два старых дерева и встанем под ними, чтобы обменяться свадебными кольцами. Действительно, она не стала бы слушать этот бред. Ей даже стало смешно от одной мысли об этой абсурдной сцене. Он искажён, и не видит мира таким, какой он есть, напомнила себе Эстель. Возможно, он искренне верит, что действует ей на благо. Ведь у него не было особых претензий ни к Морготу, ни к Саурону за то, что они сделали с ним самим, он не выносил именно их бессмысленной жестокости по отношению к оркам, урукам. Осмысленную жестокость Адар всячески приветствовал и даже строил на ней свою систему воспитания, и дети его обожали. Тут Эстель подумала, что как она видит своих детей как причину, что "они стоят всего, что я пережила", так и Адар видит в них причину "они стоят всего, что я сделал", и в том числе с ней. Он не отрицал своей жестокости, того, что поступил с Эстель некрасиво, но какого-то чудовищного преступления в посягательстве на чужую волю не видел в упор. Потому что его собственная была растоптана. Он научился жить с этим, зарастил свой переломленный хребет и стал крепче, чем был; всё, что она говорит ему, он не воспринимает, потому что не понимает. Ему, сожжённому огнём Моргота, не понять её горьких слëз от ожога свечкой. Он, конечно, изображает сочувствие и утирает ей слёзы, но в душе вообще не понимает, чему тут горевать. И она решила найти слова. — Я не закончила, — сказала она на следующий день. — Мне сказать тебе, на какой день после гибели Саурона я брошусь на меч? — поинтересовался Адар. — Можешь выбрать любой, — Эстель поджала губы. — Я не об этом. Я эльф, и... — Я помню, — съязвил Адар. — ... и моя душа неразрывна с моим телом. Ты забыл об этом, когда то, что делал с тобой Моргот, превысило черту выносимого. Ты разделил мучения души и мучения тела, и тело для тебя стало не столь важно, верно? Потому ты так зол на Саурона, он прельстил твой дух, а Моргота и не вспоминаешь. Адар задумался, ничего не ответил, но кивнул, чтобы она закончила мысль. — Но я эльф, и ты прав, я не проходила твоего пути. Мой дух един с моим телом, поэтому то, что ты сделал с моим телом, ты сделал со мной всей. Я не смотрела со стороны и не ждала, пока ты возьмёшь меня, чтобы вернуться в новые условия существования, я была там. Ты не причинил мне боли, но мой дух ты тогда изранил не меньше, чем твой попрал Саурон. Я не знаю, как ты сделал так, что появился Амдир, потому что я его не желала. Не от тебя. Не с тобой. Она знала, что звучит слишком жестоко, но также понимала, что он выдержит. Ему нужно было знать, потому что ей необходим был тот, кто будет её понимать. — Ты представляла на моём месте своего мужа? — спросил Адар. — Нет, — сразу ответила Эстель. — Я пыталась, но не могла. Я не помню его лица. Теперь на его месте я представляю тебя — и ненавижу тебя за это. Его губы дрогнули в улыбке на долю секунды, но она заметила это и посчитала присущим ему самодовольством. Адар опустил лицо, уставившись на свою железную перчатку, потом вскинул взгляд. — Я ничего не делал с тобой или с собой, чтобы зачать Амдира, — наконец сказал он, и это было совсем не то, чего ждала Эстель. — Я признаю, что недооценил твои страдания, действительно забыл о фэа. Твоему телу не было больно, я посчитал это достаточным. Ты не простишь мне этого, но я могу облегчить твою участь. — Твоя гибель не принесёт мне радости, — сказала Эстель. — Всё, что у меня есть, это ты, а ты и этого грозишь меня лишить. — Дети, — напомнил Адар. — Ты же любишь их. — Моя ложь о тебе разделила нас, — Эстель обняла себя руками и не удивилась, когда он притянул её к себе под плащ. "Мы нераздельны для них, — сказал Адар, тяжело опираясь на её плечи. — Ты их свет, я тьма. Тьма ближе, но свет больше любишь... " Десять тысяч. Леголас в какой-то момент упал духом, только представив себе, что умрёт в ущелье, а не в лесу, как положено приличному эльфу. С другой стороны, Финрод погиб в ещё более неприятном месте, защищая смертного друга… Но вряд ли Берен орал на своего защитника при других людях. Леголас растерянно огляделся и увидел, как братья-эльфы завязывают волосы в хвосты, убирая мешающие пряди. — Косу бы ещё лучше, но я сам себе не заплету, — заметив взгляд Леголаса, сказал Хин. — Точно! Эовин, ты тут? — и он исчез в оружейной. — Эовин в пещерах, — сказал Леголас, но Хин его уже не услышал. — Десять тысяч, — хмыкнул Анаро, рассовывая ножи по ножнам и потайным карманам. — Как можно было не заметить десять тысяч… тел? — Тел? — переспросил Леголас. — Они не орки, — пояснил ему Анаро. — Это вообще неодушевленные предметы. Они не помнят того, что было с ними до перерождения, то есть это смерть и восстание тела в новой форме, а это уже не живой орк. Урук-хай — название ещё какое! Они не уруки ни разу. Вряд ли чувствуют боль, сомневаюсь, что испытывают страх, у них нет инстинктов, кроме голода и жажды убивать и служить. — Не думал так о них, — протянул Леголас. — Мы вступали с ними в бой, и я заметил, что они не устают, пока не падают замертво, не прекращают бой, даже когда у них нет частей тел. — Они сами тела, а не воины, а потому биться с ними — это всё равно, что биться с самим оружием, у которого есть стремление себя применить, — Анаро вздохнул. — Оскорбление природы. — Орки тоже своего рода оскорбление, — вздохнул Леголас и неожиданно увидел в глазах собеседника снисхождение и усталое терпение. — Уруки — такая же раса, как другие, — отрезал он. — У них есть дети, уклад, язык, легенды, вера, даже кухня. Чем они отличаются от остальных? Век на… их сравним с человеческим, их история не знает братоубийственной резни или войн за женщин и богатства. Только за территорию. А эти урук-хаи: бесплодны и бесполезны, если нет войны. Наверняка ещё и живут года три-четыре, чтоб не приходилось кормить в мирные годы. Это всё рассказывал дома несколько зеленоватый от отвращения Адар, которого от подобного просто трясло. Он понимал, что это и есть та конечная форма существования орков, которая нужна Саурону, и превращение армий Мордора в это подобие жизни — вопрос времени и ресурсов. «Людей они тоже пытались так переродить, но те не выживали. Пленные эльфы умирали, гномы… только орки выживают и становятся сильнее. Но души там нет, только тело, а тело без души — мертвец». — Никогда не встречал никого, кого бы интересовали орки, — Леголас повёл плечом. — Вы же с ними воюете, — удивился Анаро. — Как можно не знать противника? — Ты знаешь, а это хороший вопрос, — Леголас сел рядом с ним. — Я знаю, как они воюют, но не знаю, кто они по своей сути. А то, что ты сказал про урук-хаев, вообще меняет подход к бою: если они не обращают внимания на раны, все удары должны нести смерть. — Избавление, — поправил Анаро. — Они уже мертвы, и ведёт эти тела лишь чья-то злая воля. Арагорн, оставшись без родителей, никогда не чувствовал себя одиноким. В нём всегда жило ощущение, что рядом есть те, кто мыслит схожим образом. Эльфы, даже если с Элрондом у него бывали разногласия, люди из его народа. Он легко вливался в беседу с лесными эльфами, даже с Боромиром в какой-то момент нашёлся общий язык. Но сейчас, готовясь к битве за Хельмову Падь, Арагорн остро ощущал, что он один. Леголас пал духом. Гимли пропал в оружейной, пытаясь подобрать мальчишкам, набранным в ополчение, хоть сколько-то пристойные клинки. Два эльфа вообще не показывались на глаза. После падения со скалы всё тело ломило, как после тяжёлой болезни. Арагорн, никогда не страшившийся сечи, с ужасом думал о том, что придётся поднимать меч, мышцы словно заранее стонали от боли, его пробирала дрожь. Ко всему прочему ощущалось кожей, что скоро пойдёт ещё по-зимнему холодный дождь. Но стоило ему невесело подумать, что, кажется, Теоден не был прав, друзей у него как раз немного, как позади раздался напряжённый голос: — Прости меня, я напрасно отчаялся. Леголас и Анаро стояли в дверях. Практически одного роста, они казались полными противоположностями. Лёгкий даже на вид лесной эльф и широкоплечий воин в тяжёлой грубой кольчуге. — Мощное плетение, — похвалил Гимли, вваливаясь следом и бесцеремонно разглядывая кольчугу эльфа. — Не видал такого хитрого. Семь колец? — Брат плетёт, — отмахнулся Анаро. — Хороша, но тяжелая, как груз вины. — Этот твой брат плетёт такие кольчуги? Я меняю своё мнение. Где он, я должен пожать его руку. — Другой брат, — фыркнул эльф. — Его нет с нами, потому что он ещё не оплёл кольчугой весь мир и сильно занят. — В нормальной семье обязательно должен быть лекарь, пекарь, охотник и оружейник, иначе это не семья, — со знанием дела сказал гном. — Леголас, без обид, но ты сирота. Арагорн рассмеялся и тут же поморщился от боли в рёбрах: после удара о воду ему хотелось только лечь и лежать, но он понимал, что никто не даст ему такой роскоши. Но чувствовал он себя уже лучше, словно присутствие друзей исцеляло. Запел рог. В проём заглянул Хин: — Там эльфы, целый отряд! — Ты посылал? — на бегу спросил Леголаса Арагорн, подумав, что только Трандуил мог расщедриться на помощь, но откуда тот узнал? Леголас мотнул головой, и в тот же миг оба увидели стража Лориэна Халдира. — Нас прислал Элронд из Ривенделла, — произнёс он, остановившись перед ошеломлённым королём Теоденом, который спустился вместе с военачальниками из замка. — Эльфы и люди когда-то объединились в союз... — И всё равно не добили белобрысого упыря, — закончил за него Хин. — Отец до сих пор зубами скрежещет, стоит вспомнить. — Ваш отец участвовал в войне последнего союза? — Леголас и Арагорн уставились на него. — Нет, в войне последнего союза он залечивал свою спину, но вот за несколько лет до войны портил жизнь Саурону персонально, однажды даже ткнул его мордой в свои сапоги, чем до сих пор гордится и портит этой никому не интересной историей любой более-менее приятный ужин, — Анаро усмехнулся. — Впрочем, в первый раз она, похоже, звучит достойно. Видели бы вы сейчас ваши лица... — Ваш отец ткнул Саурона..? Мордой, ты сказал? — слабым голосом спросил Леголас. — Я бы рассказал, но давайте сначала переживём эту ночь, — Хин вовремя остановил уже открывшего было рот брата. Вмешался Халдир, до этого слушавший перебивших его эльфов молча и ничем не показывая, что недоволен подобным отношением. — Леди Галадриэль прислала вам обоим подарки, — проговорил он. — Из любви к вашей матери и в благодарность ей за самоотверженность. Братья мгновенно подобрались и посерьёзнели, поклонились и приняли от Халдира тяжёлые сабли с широкими косыми лезвиями, с какими ходят кочевники. По лезвиям шла эльфийская вязь, но клинки были явно человеческой работы. — Когда-то их сделали люди в благодарность братьям из эльфов, которые провели их племя через песчаную бурю. Многие из нас не любят тяжёлых клинков, но... — Я люблю, — Анаро со свистом рассёк воздух своим и крепко ударил Халдира по плечу. — Благодарю владычицу Лориэна. — И откуда она знает маму, интересно, — протянул Хин. — Ваша мать пришла за ней в одиночку в лагерь врага, — сказал Халдир. — И не побоялась вступить в бой с превосходящим её по силе и опыту противником. Анаро и Хин переглянулись и расхохотались. — Да она меч в руки берёт только тогда, когда отец его поперёк стола забывает. И то ему скажет, чтоб сам убрал, — сквозь смех проговорил старший. — Ну, может, если отец отвернулся и уснул, она могла куда-то там сходить в какой-то лагерь, но если там была бойня, то это, скорее, он за ней следом пришёл, — добавил Хин. — Но за клинки низкий поклон владычице. — Кто их мать? — тихо спросил Арагорн Халдира, но тот покачал головой, всем своим видом давая понять, что у него прямой приказ о молчании.