Глава девятая. О приказе Халдира и перемене мнения детей Адара

Эльм вернулся с разведки взбудораженный, гнал так, что едва смог остановить коня. — Перерождённые орки, — задыхаясь, выговорил он. — Тысяч десять, не меньше. Маршируют в сторону роханской крепости, — он сверился с картой. — Той, что в Хельмовом ущелье. — Надо туда, — вскинулась Эстель. — Я видела Амдира на крепостной стене, а они идут туда, он в крепости! — Мы позади них, — Эльм сдул волосы со лба. — Они заняли всю дорогу, есть кружной путь по горам, но мы всё равно не успеем. — Что за горы, какая порода, — спросил Адар. — У тебя сейчас нет орудий, чтоб сделать как Эрегионе, — сказала Эстель. — И армии нет. — Зато руки есть, — отозвался он. — Надо быть там до дождя, — глянул на небо, прищурился. — Орудия есть, — проговорил Эльм. — У перерождённых какие-то установки, они их везут, можно отбить хотя бы одну. И повозки ещё, но накрытые, я не понял, что там. Варгов нет, только три или четыре, но, может, идут другим путём. — Там только они, только перерождённые? — Нэрвен глянула через плечо отца на карту, где Эльм сделал отметки. — Ни троллей, никого, они даже в повозки сами запрягаются, — кивнул тот и повернулся к Эстель. — Мам, ты останешься наверху с... — Нет, — одновременно сказали Эстель и Адар. — Ваша мать воин, и когда-то она не побоялась сунуться одна в лагерь владыки Мордора, чтобы отбить у него пленника, — Адар сказал это совершенно спокойно, словно это не перечеркнуло трехтысячелетнюю легенду о беспомощности Эстель на поле боя, в которую свято верили её дети. Адар умолчал о том, чем это всё закончилось, но впечатление его слова произвели мощное. — В лагерь Саурона?! — шёпотом сказала Нэрвен. — Почти, — Эстель из принципа не стала смотреть на Адара. Возможно, в его исполнении это полулживое восхваление и есть настоящее извинение. — Помоги мне надеть доспехи, Нэрвен. Нэрвен с восторгом уставилась на блестящий нагрудник, пока Эстель по всем правилам завязывала шнуровку мягкого подкольчужника. Галадриэль была с ней практически одного роста, поэтому её доспех сидел на Эстель как влитой. — Это твои? — почти с благоговением спросила Нэрвен, всегда носившая мужские доспехи. У орков женщины не сражались, если никто не нападал на поселение, тогда в бой вступали все, но специальный женский доспех рассматривался среди них как что-то абсурдное и даже оскорбительное. — Это подарок, — ответила та, застёгивая многочисленные ремни. Эльм и Адар то и дело оглядывались на них, и если Эльм с нескрываемым восторгом, то Адар с явным раздражением. — И мишень ещё сейчас нарисовать, и будет идеально, — сказал он, когда Эстель надела перчатки с кольчужными вставками, защищающими от потери пальцев при ударе по рукояти. — В твой доспех нужно смотреться, а не надевать его. — Перерождённые увидят отражение своих рож и сбегут, — покатился со смеху Эльм, глядя во все глаза на серебряный и словно светящийся металл. — А ведь я так и знал, так и знал, что мама не просто твоя леди и госпожа, — он шутливо ткнул отца кулаком в бок. — Скажи честно, она победила тебя в поединке и взяла в супруги? Эстель встретилась глазами с Адаром. Он держал ее, прижав её колени, чтобы не дёргалась, и двигался медленно, заставляя её прочувствовать каждый миг её падения. Её ещё вело после удара по лицу рукояткой меча и падения с высоты балки, она не могла вдохнуть из-за грубой верёвки, туго перетягивающей грудь, но словно в насмешку все чувства обострились, и она ощущала малейшее движение внутри себя, немного сбившееся дыхание Адара на коже, как напрягаются мышцы, когда он прижимает её сильнее — и замирает, а в ней загорается осознание, что теперь — всё, ей от него никуда не деться. — Почти, — проговорил Адар, опустив взгляд. Эльфы не лгут, печально подумала Эстель. Это даже физически трудно, как есть гнилую пищу или сырое мясо: прижмёт, ещё и не то сделаешь, но всё равно будет воротить от одного воспоминания. Она жила во лжи годы, века, и почти привыкла. Почти. Адар ещё раз посмотрел на карту, всю зарисованную значками и подписанную: Эльм был помешан на точности, и после отослал Нэрвен вперёд, чтобы выбрала место для засады и отметила расположение орудий. — Ты всё же хочешь сделать как в Эрегионе? Обвал? — спросила Эстель, когда Нэрвен скрылась из виду. — Вряд ли у них требушеты, — Адар жестом велел Эльму ехать быстрее и не подслушивать. — Троллей нет, да и тут солдатня, а не инженеры, для требушетов надо учитывать ландшафт, проявлять какую-то смекалку при поиске снарядов и целей. Эти тела без разума, у них наверняка готовые осадные орудия, годные только для того, чтобы залезть на стену. — И что бы ты сделал, будь у тебя такая армия в подчинении? — поинтересовалась Эстель. — Не дай Валар таких воинов. — Хорошо, что сделал бы Саурон? Адар замер с полуоткрытым ртом, потом медленно сжал губы, лицо его заострилось. — Я бы подорвал стену, — сказал он тихо. — Там, где есть арка. — Ворота, — едва вымолвила Эстель. — Амдир! Халдир знал о том, кого встретит в Хельмовой Пади, владычица Лориэна не скрывала подобных вещей от одного из самых близких ей эльфов, понимая, что иногда знание становится критически важной частью победы. Она же предупредила его, что Адар может явиться за сыновьями один или с Эстель, и неясно, поменялся ли его дурной характер за годы жизни в горах, и как повлияло на него предательство тех, кого он считал своей семьёй. Халдир был не только главой лориэнской стражи, но и опытным дипломатом, а кроме того доверенным лицом Галадриэль и личным другом владыки Келеборна. И всё же он не был готов. Само искажение смотрело на него сине-зелёными глазами бледных эльфов в нездешней грубой одежде. Они казались весёлыми и злыми, как люди, ловкими и сильными, как эльфы, и яростными, как орки. Они говорили насмешливо, не боясь обидеть и не воспринимая слова как что-то значимое, напоминая этим детей. Эльф учится тому, что слово важно, примерно в первые пять лет своей жизни. Люди выбирают, что говорить и кому. Орки словам вообще не уделяют внимание, главное в поступках, а словом не наешься и не сразишься. Дети Эстель и Адара казались людьми, случайно получившими силу и бессмертие, и Халдир не мог отделаться от мысли, что видит перед собой будущее Арды и оно безрадостно. Да, они на одной стороне с ним, но они искажение. Дети неправильного и невозможного союза. "Если бы Эру считал это оскорблением своего творения, союз Эстель и Адара был бы бесплодным, — Келеборн, пивший последнее время почти как Трандуил, но тайком и без скандалов, налил и Халдиру. — Я много думал об этом. Союз майа и эльфа возможен, ребёнок будет эльфом, союз эльфа и человека тоже, но дети могут родиться как смертными, так и эльфами, как Элронд. Об эльфах и гномах мы знаем только то, что такого союза не было, а если был, то детей в нём не было. Орки и люди — трагически, но было, дети, если всё же выживают, что редко, похожи на орков, но слабее и стерильны, второго поколения не существует, значит, Эру не одобряет. Эльфы и орки... — тут он судорожно вздохнул, явно вспомнив о дочери. — Зачатия не происходит, насколько я знаю, или не выживает потомство. Но Адар лишь называет себя орком. Его тело искалечено, но это тело и фэа эльфа. Первородного, древнего, он старше всех нас. Возможно, они с Эстель вообще старейшие в Арде. И их брак был благословлён от начала, до сотворения солнца, и это сильнее искажения, которому Моргот подверг Адара. Глаза Эстель не узнали его, но узнало тело. Восемь детей – я ещё не встречал никого, кто оправился бы после такого. Других таких не будет, они всего одна семья, пусть и правящая". Это не опасно, твердил себе Халдир, но не мог избавиться от ощущения, что видит первые камни большого обвала. — Я буду с лучниками, — Хин подошёл к Халдиру. — У меня это лучше получается, чем мечный бой. — Хорошо, Нирнаэт, — спокойно ответил Халдир и продолжил смотреть в округлившиеся глаза эльфа. — Не думал, что твоя владычица даже имя моё сообщила, — тихо сказал он. — Мне многое известно, — невозмутимо сказал Халдир. — Эстель я видел в Лориэне, но не имел удовольствия беседовать лично. Как и не встречался с твоим отцом ни в пиру, ни в бою. — Ну и благодари Валар, — хмыкнул Нирнаэт. — Отец пиры не любит, а в бою с ним лучше не пересекаться. — Я знаю, — кивнул Халдир. А вот теперь пришло время для беседы, ради которой его сюда, собственно, и отправили. Без этого Элронд не уговорил бы Галадриэль оказать помощь людям. — Он ведь был тем, кто победил Эстель, когда она пришла в его лагерь за леди Галадриэль. Нирнаэт несколько мгновений молчал, явно ожидая, что Халдир продолжит, но тот всем своим видом показывал, что без наводящих вопросов отвечать не намерен. — Разве они не сражались против Саурона? — спросил наконец Нирнаэт. — Саурон был их общим врагом. — Союз между Адаром и леди Галадриэль был заключён против Саурона, это верно, но это случилось уже после битвы за Эрегион, — Халдир помнил, что не должен говорить прямо, как всё происходило. Если он открыто хоть в чём-то обвинит Адара, его сыновья сразу встанут на его защиту, это было очевидно. Их растили в изоляции, в прекрасной картине, изображающей любящую семью, но теперь они здесь, в большом мире, и должны понимать, что выросли во лжи, и кто виновен в этой лжи. Важно, чтобы дети Эстель отвернулись от тьмы, а если вместе с тьмой они откажутся от своего отца, значит, так тому и быть. Так решила леди Галадриэль, когда поняла, что Эстель не вспомнит истинного имени Адара, вернув его тем самым к свету. Халдир знал, что Келеборн не одобрил бы, впрочем, потому она и велела своему стражу молчать в разговорах с ним об этом приказе. Нирнаэт рос на рассказах отца о второй эпохе. Убийство Саурона, пусть и временное, долгое путешествие орков из ледяных гор до южных долин, создание Мордора, предательство орков — Адар с гордостью вещал о том, как обрушил скалу и перекрыл реку, чтобы орки могли войти в город и добраться до Саурона, и если бы не предательство, жили бы мы сейчас все в Мордоре, где тепло и не надо убирать проклятый снег и носить волчьи шкуры половину года. О том, что родители вместе с конца второй эпохи, Нринаэт тоже знал. Был уверен, что они встретились во время войны с Сауроном, когда эльфы и орки вместе осаждали город, в котором засел их общий враг. — То есть отец её взял в плен, как и вашу владычицу? — уточнил Нирнаэт. — А потом, уже заняв город, согласился на союз с эльфами. Которые были у него в плену. Как-то вся эта история с союзом больше похожа на попытку впечатлить прекрасных дам, да и судя по тому, что мой старший брат появился спустя год, отцу удалось, — он не удержался и добавил. — Хотя Амдир получился так себе, первый сын — тренировочный... — Леди Галадриэль освободилась из его плена раньше и вступила в битву за Эрегион. А Эстель осталась в его плену одна. — Не может быть, — уверенно сказал Нирнаэт. — Амдир родился ровно через год, будь проклят этот день. А тут битва за Эрегион, у него свободного времени было минут… двадцать? Они бы даже познакомиться толком не успели, не то что пожениться. Халдир развёл руками и отошёл к эльфам, отдавая команды по построению. Зерно сомнения посеяно, дело сделано. Нирнаэт не казался поверхностным, как Амдир, в нём видна была постоянная внутренняя работа — он будет думать и догадается о реальном положении вещей, а не дойдёт сам – начнёт задавать вопросы. Келеборн говорил и Халдиру, и Галадриэль, что не стоит вмешиваться, если кто и должен открыть правду, то сам Адар, в одиночку сейчас тянущий весь груз своего упрямого молчания. Но Галадриэль считала, что дети Эстель должны принадлежать свету, кем бы ни был сейчас их отец. Если нельзя вернуть в лоно света его, то у них ещё есть шанс. На берегах бессмертных земель не будет его, но они — они будут. Но для этого ещё много времени, а позволять создать государство орков Галадриэль не желала. Адар не откажется от своей идеи, но вряд ли его родные дети считают орков ровней. Пусть увидят мир, пусть встретят тех, кто им ближе – чтобы потом вернуться и занять престол. А чтобы дети свергли отца, нужно, чтобы они считали его худшим злом, а кто может быть хуже, чем тот, кто насиловал их мать и держал взаперти в горах больше трёх тысяч лет? Нэрвен считала себя бесстрашной, второй после отца во всём: по силе, по мастерству, по разуму. Мать для неё была где-то на уровне младшей сестры — она любила её, заботилась о ней, уважала как жену Адара: его авторитет распространялся на всё, что ему принадлежит, а Эстель ему принадлежала, в этом у Нэрвен не было сомнений. Как и в том, что сама она никому никогда принадлежать не будет. Она не могла понять, почему отец беспрекословно подчиняется всему, что говорит Эстель, покорно бросает всё, чем занимался, если она его окликнет, почему ведёт себя так, словно она тяжело больна — не отправляет на охоту или в дозор, не даёт ей даже никого перевязывать после ранений, кроме себя. "Сколько мама детей родила, — Энель, с которым она как-то поделилась своими мыслями, посмотрел на неё насмешливо. — Ещё немного, и отец её на руках носить начнёт". А теперь оказалось, что мама была воином, причём таким, которого явно уважал отец. Неужели действительно всё из-за детей? И она сама, если у неё появится семья, тоже будет сидеть над вышивкой и книгами целыми днями, забыв о мече и доспехах, потому что сил на них уже не останется? Только угроза сыновьям заставила Эстель вернуться к оружию. Нэрвен стало стыдно, что она так относилась к ней: по сути, мама пожертвовала той жизнью, которая у неё была, ради них восьмерых. Жизнью, которая была теперь у самой Нэрвен. Наверное, потому Адар так рычал на них, заметив только тень неуважения или пренебрежения словами Эстель — он ценил её жертву. А они вели себя как неблагодарные свиньи. Как она будет сражаться? Нэрвен была одной из старших детей и видела, что происходило с Эстель после появления её братьев и сестёр: бледная до синевы, она только лежала в самой светлой комнате, а орочихи-лекарши отпаивали её маковым молоком, из-за которого она то и дело впадала в забытье. Адар и орки, если им было больно, мак ещё и курили, но Эстель такого никто не предлагал. Отец всех отправлял из дома к оркам в пещеры, чтобы ни один звук Эстель не беспокоил, а когда она наконец выходила из дома, держась за стену и за Адара, это воспринималось как праздник. Они выпили у неё все силы, подумала Нэрвен. Их восемь, они все высокие, сильные, а Эстель отдавала им всю себя. А сейчас два великовозрастных дурака торчат где-то в людской крепости, и из-за них мама, которую надо беречь и защищать, полезет в битву! Нэрвен выбрала площадку для обзора и выглянула. Отсюда крепость была видна отлично, но уступ не позволял стрелять по стенам. С другой стороны подступала орда урук-хаев. Нэрвен всмотрелась в темноту – её зрение было по-эльфийски острым, она в ночи легко попадала стрелой в центр мишени. От ритмичного топота, прерываемого диким рёвом, даже у неё побежали мурашки по коже. Отец сказал отметить орудия – те были удачно освещены факелами, и Нэрвен поняла, что перерождённые не скрываются вообще. В них была тупая уверенность в собственной несокрушимости, и Нэрвен почувствовала, как страх сменяет орочья огненная ярость. Рык, гортанный, низкий, сорвался с её губ. Халдир, оглянувшись на непонятный звук, заметил, что вибрирующее рычание исходит от Нирнаэта. Тот смотрел перед собой на полчища урук-хаев, лук не дрожал в его руках, как в руках у некоторых эльфов, как с неудовольствием отметил Халдир, лицо было спокойным, но волнение прорывалось всё равно. Халдир посмотрел вперёд, туда, где стоял Амдир вместе с Леголасом и Гимли: ближе к воротам. Найти его было легко, светлые волосы Леголаса светились в ночи, как свечка. — В их броне брешь, — сказал Леголас. — Шея открыта. — Цельтесь в шею! — крикнул Арагорн на всеобщем, потом подумал, что эльфы Лориэна всеобщего могут и не знать. — Стрелять в шею! — раздался звонкий крик на эльфийском со стороны лучников Халдира. — Что это, я не могу понять? — тихо спросил Леголас. — Анаро, смотри: левый фланг, повозка. Рогожа сползла, но там что, бутылки? Огромные бутылки. — Может, зажигательная смесь? — отозвался эльф. — Ещё раз наступишь мне на ногу, гном, и я выброшу тебя со стены. В доказательство своих намерений он схватил хохочущего Гимли, приподнял – гном вцепился в зубья стены и уставился туда, куда только что указал Леголас. — Это взрыв-заряды, — уверенно сказал он. — Только огромные. Я в жизни таких не видел. Они заложат их под ворота, если в их черепушках есть мозг размером хотя бы с горошину. — Достанешь? Горящей стрелой, — Анаро быстро глянул на Леголаса, тот покачал головой. — Слишком далеко, да и попасть надо не в повозку, а в горлышко бутылки. Только если ближе подвезут. — Не подвезут, — уверенно сказал гном. — Они потащат по одному, мы в бою даже не поймём, когда взлетим. И снова захохотал.