Глава одиннадцатая. О метаниях Халдира и визите конунга Теодена в Изенгард

Халдир жил в понятном мире, где были ясные градации добра и зла. Он не считал себя мудрым, не считал даже особенно умным – для этого в Лориэне жили Галадриэль и Келеборн, но он любил упорядоченность мира и спокойствие защищенного запретного королевства. Но теперь, оставшись в одиночестве с незаживающей раной и один на один с приказом, который вдруг показался ему жестоким, Халдир осознал, насколько хрупкой на самом деле была его уверенность. Нэрвен больше не задавала ему вопросов. Дворец Медусельд встретил их приветливо, Эовин, знавшая о том, что Нэрвен помогала обвалить скалу на головы урук-хаев, готова была ей отдать свои покои, но она отказалась, оставшись с братьями. Халдир, спрятав искалеченную руку в складках плаща, старался не попадаться дочери Адара на глаза, но та искала встречи с ним, словно он был ей другом. Она ведь так и считает. Думает, что он из добрых побуждений рассказал ей правду о её семье. Сны приходят первыми вестниками неизбежного. В них у Халдира две руки, а Нэрвен не носит мужского платья. Она вообще ничего не носит, и Халдиру утром стыдно даже глядеть в её сторону, вспоминая собственные ночные мечтания. Она способ достичь цели, она природный враг, она дочь Адара – с тем же успехом Халдир может напомнить себе, что у него нет руки, его фэа покидает его искалеченное тело, и дни его сочтены. Нэрвен из сновидения сладко выдыхает его имя ему в губы и прикрывает глаза, покорная и ласковая, какой она не может быть в реальности. Наяву она воин, и даже её братья ей не соперники: она ставит на колени обоих, а потом идёт по залитой солнцем улице. Орки не могут выносить дневной свет, но она любит солнце и подставляет лицо лучам, зажмуриваясь, а Халдир медленно умирает, завидуя небесному светилу. Он чувствует себя смертным, ещё и предателем. Она приходит и расспрашивает его о самочувствии, глаза у неё тревожные, и в них нет зла – лишь то, что он сам посеял в ней: сомнение, обида, злость и разочарование. «Если она уйдёт во мрак, это будет твоя вина», — беспощадно говорит себе Халдир. Он сам отправится в Бессмертные земли или в Чертоги, как повезёт, а она останется здесь, тонуть в омуте, в который он её столкнул. Нужно было молчать. Нет, не так. Нужно было молчать перед ней и её братьями, а вот перед Адаром рот раскрыть как раз стоило: просить её руки, умер бы быстро и не пришлось бы мучиться совестью. Нэрвен снова и снова приходит к нему. Днём – в мужском платье с разговорами о том, что нужно жить; ночью — с подтверждением, что жить всё ещё стоит, даже если нет одной руки. Халдир трусливо пытается не спать. Амдир и Эльм заключают пари. Эстель заметила, что Нирнаэт постоянно крутится возле неё, не отходя ни на шаг. Раньше его и арканом было не притянуть, а теперь он нагло вклинивается между ней и Адаром, чтобы задать очередной бессмысленный вопрос. Энты, заполонившие Изенгард, не произвели на него должного впечатления: он сказал, что предполагал что-то подобное, когда заметил движение в лесу, но думал, что это живые деревья из сказок. Саруман вёл себя так, словно всё происходящее вообще его не касалось, но когда увидел, что Гэндальф облачён в белое, и понял, что ни на кого его речи особо не производят впечатления, выдал истинное нутро. Дом Эорла в его устах стал хлевом, сам Гэндальф — самодовольным выскочкой, а Арагорн — бродягой без шанса на трон. — Здесь не один претендент на трон, — заметил Леголас, на которого не действовало вообще ничего. — Не говори с ним, — тихо сказала Эстель. — Не о нём. — Не о ком? — громыхнул сверху Саруман. — Ты про того, кто объявил себя врагом самого Саурона, хотя Саурон и не помнит ни его имени, ни лица? — Саурон и своего собственного имени не помнит, — отозвалась Эстель, зло прищурившись. — В лицо ему владыку Мордора и не узнать, он же большей частью лицезрел его сапоги. — Так это правда, что ты ткнул Саурона мордой? — спросил Гимли, свешиваясь с коня Леголаса к Адару. — Правда, — хмыкнул Адар. — Он слишком близко принял к сердцу. — Наверное, он знает, что ты всем про это рассказываешь, — сказал Арагорн, чьё настроение после слов Сарумана, попавших в точку, ушло в глубокий минус. — А почему я должен молчать? Адар, только увидев Сарумана, сразу натянул лук и прицелился, дождавшись, пока Гэндальф лишит бывшего белого мага жезла, громко спросил, знает ли кто-то ещё, как создавать из орков урук-хаев, получил самодовольный ответ, что нет, лишь один обладает этим тайным знанием, и с чистой совестью снял колдуна тяжёлой стрелой. Тело полетело с башни, накололся труп на зубчатое колесо, и Эстель резко отвернулась. Адар глянул на неё и увидел, что её уже обнимает Нирнаэт, дав спрятать лицо на своём плече. У него снова заныли зажившие раны, нанесённые в конце второй эпохи: он снова не понимает, видит, чувствует перемены, но не понимает, от кого они. Неужели Эстель три тысячи лет спустя решила ему отомстить? Или у неё просто раньше не было возможности, а теперь дети выросли, и они на её стороне. Он сам сделал её для них фигурой священной, какой она была для него самого: тем самым прошлым, которое он не мог отпустить, хотя оно терзало его хуже всего своей близостью и одновременно недостижимостью. Но это он знает, а сама Эстель считает, что он у неё всё отнял, даже воспоминания. Когда она сказала, что видит его в своих первых воспоминаниях, он на миг похолодел, думая, что она вспомнила и узнала, но она лишь сочла это иллюзией искажения. Как и уверена, что он каким-то способом, колдовским или нет, заставил появиться на свет Амдира. Да, всё переменилось тогда, когда она увидела в воспоминаниях его и решила, что потеряла все связи с тем, кого искала. Неужели теперь именно она, перед кем он никогда не испытывал ни страха, ни даже опасений, станет тем, кто снова заставит его детей обернуться против него? Заметил движение наверху Леголас — и уже эльфийская стрела свистнула ввысь, и на смотровой площадке повалился на спину Грима Гнилоуст. Адар отвернулся от Эстель и увидел, как хоббит — о них ему рассказывала Эстель после совета — подобрал из воды странный чёрный шар. Гэндальф сразу же отобрал его, но Адар заметил тоскливый взгляд, которым полурослик проводил магический артефакт. Нирнаэт мучительно думал. Он слышал о том, что договор заключён между Адаром и эльфийской госпожой, той самой, что прислала им с Амдиром клинки в крепость, понимал, что не видать им собственной земли, если он будет мёртв. Надо сказать братьям и Нэрвен, послушать, что те предложат, но у него уже сформировалась идея, как сделать так, чтобы и Мордор им достался, и Адар… он так и не мог даже мысленно проговорить то, о чём помыслил. Все дети знали о том, что случилось в конце второй эпохи, и все они не могли понять, как могли те, о ком он заботился, предать его и ударить в спину. А что же теперь? С тем, что его тянет к дочери Адара, Халдир смирился. Его спасало то, что сама она, казалось, относится к нему просто с добром и участием, ни единого слова о любви или даже симпатии от неё не прозвучало. Если другие эльфы влюблялись, видя, как прекрасные девы танцуют, то ему повезло меньше: он увидел, как она сражается, и пропал. Халдир перестал уговаривать себя, что она — неподходящий вариант, потому что её отец урук из войска самого Моргота: сердце напрочь игнорировало эту причину, и он решил больше не пытаться вызвать в себе неприятие; он стал повторять себе, что умирающий калека ей не нужен. Эльфы любят лишь однажды, и его судьба — тянуться к той, кто в другом мире. Его мир прекрасный, правильный и умирающий, её же — сильный, жестокий, живой. Нэрвен садилась с ним рядом и рассказывала о том, что можно сделать вместо руки, а Халдир понимал, что в пример ему, стражу Лориэна, она ставит каких-то орков, живущих в горах и теряющих конечности в бытовых драках между собой. Хотя не только они могут быть образцом подражания: Халдир ведь сам рассказал об Эстель, чья душа была растоптана теми самыми сапогами, которые не простил Адару Саурон. Эстель наверняка предпочла бы лишиться обеих рук, чем то, что произошло с ней. Наверное, в глазах Нэрвен он вообще ничтожен в свете этого рассказа. Может, это было и так, но она всё равно приходила. Халдир только открывал глаза и сразу начинал выжидающе смотреть на дверь, поэтому ей лишь раз удалось застать его врасплох. Когда она явилась к нему ночью и легла в его постель, ничего не оставив на себе из одежды, вмешавшись в его полный запретного наслаждения сон. — Я не собираюсь за тебя замуж, если ты этого боишься, — она даже не дала ему рта раскрыть. — Но то, как ты смотришь на меня, я вижу. — Но эльфы... — начал Халдир. Пустое запястье пронзило горящей болью, словно собственное тело пыталось его отвлечь от того, как жарко прижалась к нему Нэрвен, цепляя пальцами край рубашки. — Я не эльф, — Нэрвен изогнула бровь и сильно прикусила нижнюю губу: выступила чёрная кровь, и Халдир даже не успел отшатнуться в отвращении, как Нэрвен мазнула губами по его и поцеловала его так, что у него не осталось в голове ни единой мысли. Он никогда не думал, что у неё чёрная орочья кровь; но разве эльфийка благородного происхождения легла бы в его постель сама, без приглашения и единого слова о любви? Она его хотела, и это чувство было новым, странным. Пугающим и притягательным. Нэрвен сбросила на пол покрывало и стянула с Халдира штаны до колен, обняла его ногами за пояс. Краем глаза эльф заметил, что она оставила открытой дверь, но никакого стыда или желания прикрыться в ней не было: увидят — и плевать. Её огонь прокатился по его крови, ударил в голову. Халдир пытался быть осторожнее, но она сама толкнулась навстречу со словами "Наконец-то!" и откинулась на подушку, предоставив ему свободу действий. Халдир, чувствуя, как стягивает губы её подсыхающая чёрная кровь, опёрся на локоть покалеченной руки — её снова пробило болью, но куда слабее, он смог это игнорировать, и двинулся, чувствуя, как касается её груди своей. Нэрвен, нахмурившись, потянула его на себя, словно приказывая увеличить темп, и снова закрыла глаза, отдаваясь наслаждению. Халдир даже не знал, думает ли она вообще о том, с кем она, или пришла просто за приятным времяпрепровождением. Они же дети Тьмы, и она сразу сказала ему, что быть его единственной, как принято у эльфов, не собирается. Наверное, ей всё равно, что у него теперь нет выбора, он принадлежит ей по законам, которые она ни во что не ставит. Нэрвен выгнулась, отвернувшись от Халдира, потом мягко высвободилась из-под тяжести его тела. — Сейчас уйду к себе, — пробормотала она, ложась рядом, но не прижимаясь. — Убери руку, жарко. Халдир, пытавшийся её приобнять, отпрянул. — Твоя семья соблюдает эльфийский закон о браке, — проговорил Халдир, явно ощущая, как всем своим естеством тянется теперь к ней. Его фэа вцепилась в неё, в её глаза, в теплое и мокрое прикосновение её окровавленных губ, и Халдир впервые с момента увечья ощутил себя если не целым, то вполне себе живым. Может, за этим ощущением и гнался Адар, когда всеми правдами и неправдами пытался заполучить Эстель? Эльфы любят лишь раз... Нэрвен открыла глаза, он понял это по отблеску в темноте. — И к чему это привело, — тихо сказала она. — Я никому не буду принадлежать. А тебе это и не надо, эльф. А то ещё кто узнает, что ты спишь с дочерью лорда-отца орков, позора не оберёшься.