Глава двенадцатая. О заговоре детей Адара и беседах на пиру между королями в изгнании

Арагорн петлял по залу среди накрытых столов, спасаясь от встречи с Эовин. Её присутствие наполняло его сердце странной тоской по Арвен, чем ближе оказывалась племянница конунга, тем яснее осознавал наследник Элендиля, что не будет ему покоя ни с кем другим, кроме эльфийки. Его не останавливало недовольство Элронда, не пугало то, что она всегда будет во всём превосходить его. Он должен был принять её жертву, и это заставляло его до боли сжимать зубы. Принять в дар её отказ от вечной жизни и самому жить с тем, на что он обрекает её одним своим существованием. Как ни странно, тянуло его к Эстель. Её история одновременно ужасала и восхищала его. Арагорн понимал, что об этом не сложат песен и не придумают легенд, но Эстель принесла в жертву своим детям вечность, которую должна провести с Адаром. И если жизнь Арвен станет конечна, если она останется с ним, то Эстель будет мучиться, пока не закончится мир. Или пока кто-то не убьёт Адара, но это маловероятно, он как древнее зло, словно Моргот после себя оставил источники тьмы в этом мире, и Адар – один из них. Эстель его защищает. У неё восемь причин. Сейчас последнее время, когда можно избавиться от Адара, но тогда её детям не достанется и Мордор, а Арагорн понимал, что она не рискнёт полагаться на милость переменчивого мира. Если всё сложится, и Адар вновь воцарится в Мордоре, он станет практически неуязвим: его орки будут с ним, его дети тоже, Эстель будет ни сбежать, ни победить. И она идёт на это с раскрытыми глазами и гордо поднятой головой. Почему так несправедливо мироздание, вздохнул про себя Арагорн. Эльфы в увядающем мире чувствуют себя отчуждёнными, поэтому у них не рождаются дети, они не могут хотеть их появления здесь, а Эстель, которая точно не желала бы стать матерью, стала ей восемь раз только потому, что Адар искажённый, и потому её желания рядом с ним не имеют значения даже на уровне тел. Почему тьма так легко справляется с чужой волей? Арагорн вдруг заметил Халдира и понял, что эльф выглядит куда более живым, чем до их отъезда. Он стоял рядом с Леголасом и даже бледно улыбался, наблюдая за тем, как тот вчистую уделывает гнома в пьяном поединке. Арагорн направился к ним и вдруг замер: поначалу ему показалось, что он видит Адара, но это был всего лишь Амдир – он закружил Эстель в каком-то диком танце под восторженные крики людей вокруг, и Арагорн вдруг понял, что эти танцы орочьи. «У них есть культура, — вспомнил Арагорн слова Леголаса, который пересказывал ему свою беседу с, как они тогда его называли, Анаро. — Я впервые подумал об этом. Язык, культура, даже кухня, хотя мне страшно даже представить себе, что у них там за блюда. Мы видим в них просто зло, а не форму жизни. Разумную форму жизни». Адара, естественно, не было в зале. Арагорн тихонько вышел через незаметную дверь и сразу же натолкнулся на урука, который стоял в углу, окутанный табачным дымом. Будущий владыка Гондора достал свою трубку и тоже закурил, удивляясь компании: эльфы не курили в принципе, а про орков он не знал. Украдкой разглядывая Адара, Арагорн пришёл к выводу, что не может представить себе, каким он был. Его черты не были искажены так уж сильно, хотя кожа была в шрамах, но словно что-то не позволяло вообразить его в свете. Он сам был тьмой, и Арагорн испытал к нему жалость. — Или отвернись, или кури в другом месте, — сказал Адар, даже не взглянув на него. — Почему ты называешь орков уруками? — спросил Арагорн, отвернувшись. — Ведь уруки — это только бывшие эльфы, а не их потомки. — Давай я стану называть людей домашней скотиной без шерсти, — отозвался урук. — А людьми только великих королей древности. — Понял, — кивнул Арагорн и оглянулся. Музыка внутри стихла. — Твоя жена танцует, — сказал он тихо и мгновенно пожалел об этом. — Она красиво танцует, — согласился Адар. — Я когда-то пел, чтобы она танцевала. Арагорн ушам своим не поверил. Но они ведь встретились, когда Адар уже был искажён, не может же быть, чтобы это было уже после Амдира и… того, что предшествовало его рождению? — Зачем тебе Мордор? — спросил Арагорн. — Не проще ли будет раствориться в мире, а не отгораживаться от него? Твои дети как эльфы, их не отличить, ты сам не тяготишься одиночеством. — Кто сказал? — негромко спросил Адар. — То, что я века был один, не значит, что это было моим выбором. — Разве тебе хочется держать рядом с собой ту, кто может прожить вечность в радости без тебя? — перебил Арагорн. — Да, — сразу и просто ответил урук и, наконец, посмотрел на собеседника. — И тебе хочется, не так ли? Но чтобы признать это, тебе придётся согласиться с тьмой внутри своей души, а ты этого боишься. — Я желаю ей счастья, — сказал человек. — Со мной или без меня. А Эстель с тобой несчастна однозначно. — Сначала пробудь в браке с моё, потом суди, — хмыкнул Адар. — О, так тебе же это не грозит. — Она могла найти своего мужа, если бы не ты. — Не могла, — коротко сказал Адар и снова уставился на горизонт. Арагорн отвернулся и вцепился в перила до боли в пальцах. Адар не сказал Эстель то, о чём очевидно знал сам: тот, кого она искала, давно мёртв. Возможно, сам Адар его и убил или видел его смерть, иначе откуда такая железная уверенность в сказанном. Наверное, с его стороны это и есть милосердие, подумал Арагорн. У Эстель есть семья, есть дети, которых она так любит, следовательно, есть смысл жизнь. Тьма Адара — это то, что является ценой этого смысла. — Зачем ты был так жесток с ней? — не вынес Арагорн и спросил то, что терзало его столько времени. — Ты молчишь о смерти её возлюбленного, и это милость, ты заботишься о ней, это видно, но ты принудил её к браку, а она эльф, и это жестоко. — Зачем ты связался с бессмертной? — возразил Адар. — Зачем вынудил её отказаться от вечности ради мгновения с тобой? Зачем лишил отца дочери? Это жестоко, — он привалился плечом к стене и затянулся. — Легко судить тех, кто и так во тьме, и называть жестокостью то, что вы в своём лживом свете зовёте жертвой во имя любви. — Откуда ты знал, что любишь её, если не видел её прежде, до лагеря? Адар закашлялся дымом, скрывая смех. — Ты даже представить не можешь себе, что такое время бессмертных, — проговорил он. — Когда ты умрёшь, пусть твоя вдова приходит в Мордор, нам будет о чём поговорить. Халдир оглянулся и увидел Нэрвен в окружении её братьев и роханских воевод. Она закинула руку на плечи Эомеру, перебрала тонкими пальцами его бороду и вдруг сверкнула улыбкой: под подбородком коневода блеснуло лезвие. Нэрвен со смехом убрала нож и отпустила своего пленника, оставив его в растерянности потирать шею. — Не стоило спорить с моей сестрой, — рассмеялся Эльм. — Я же говорил, она кого угодно заарканит. Халдир с трудом сглотнул, ощущая ком в горле. Нэрвен сразу же обозначила, что любви в ней нет, сам эльф ей не нужен, и если пока их обоих устраивает вместе проводить ночи, то она будет к нему приходить. — Ты можешь тоже, но лучше у тебя, у меня там братья. А теперь она обнимается с людьми, позволяя им не только смотреть на себя, но и дотрагиваться. Эомер, пусть и отскочил от Нэрвен, но глаза у него сияют, ещё бы, он ведь думает, что она эльфийка, а это так заманчиво. Халдир вспомнил, как ночью, пока она не проснулась и не ушла, почти благоговейно гладил её волосы, чёрные, как сама тьма, как её искажённая кровь. Он бы с радостью пробудился с ней рядом, ради неё забыл бы о своей боли, только чтобы видеть огонь её глаз, чувствовать тепло её тела… Но ей это всё казалось глупостью и лишними заботами. Нэрвен, истинная дочь своего отца, совершенно не желала участи своей матери, превыше всего теперь ценя свободу. — Ты сам сказал мне о маме, — на все его слова один ответ. — Он привязал её к себе этим вашим идиотским эльфийским законом. Я не эльф, я орк, отстань от меня. Какой же она орк, думает Халдир, разглядывая её профиль в сумраке. Красавица, каких мало, пока молчит, конечно, незабываемый образ, неземной – всё же кровь первых эльфов не шутки. Халдир знает о том, кто она, знает лучше её самой. Лишь Келеборн, Галадриэль, Халдир и сам Адар знают, что мечты Эстель на самом деле исполнены, только в искажённом виде. Нэрвен — второе поколение пробуждённых, и от её силы хочется склониться, как склоняются перед великими эльфийскими владыками. Но в ней течёт чёрная кровь, и Халдир чувствует страх, словно лежит в одной постели со свирепым зверем. Эстель страха не чувствует. Адар не внушает ей даже опасений, он просто есть в её жизни, и они идут плечом к плечу. Она знает, что в их странной семье произошли перемены, но полагает, что это лишь потому, что дети наконец-то вырвались из убежища Белых гор. Амдир теперь словно занял место главного, Нэрвен пропадает у этого однорукого эльфа — Эстель пыталась поговорить с ней, но это бессмысленно, она только скалится и исчезает, а среди ночи пробирается на свою постель, думая, что никто не замечает. Адар на взводе настолько, что к нему не подойти: чувствует, что сыплется выстроенная им за три тысячи лет система ценностей, где основание – он сам. Эстель радуется этому падению, потому что не понимает, что и кто столкнул первые камни. Галадриэль с Келеборном не разговаривают с тех самых пор, как эльфы, точнее то, что осталось от отряда, вернулись в Лориэн. Халдир потерял руку, и оба владыки знают, что это означает. — Зачем ты сказала ему вмешаться и сделать то, что сама считаешь неправильным? — это последнее, что сказал Келеборн супруге, прежде чем засесть у себя в башне и перестать появляться внизу в принципе. Галадриэль не находит себе места: не отдай она приказ, может, Халдир выбрал бы себе другое место на стене крепости, подальше от братьев, и не пострадал бы так… Он не вернулся в Лориэн. Или не смог, или не захотел, и неизвестно, что хуже. Когда любопытство Пиппина становится невыносимым, он крадёт палантир у Гэндальфа. Адар, который только улёгся, сорвался с постели с мечом наголо, влетел в комнату, где спали остальные, одновременно с Арагорном, и когда наследник Исильдура, схвативший палантир, без сознания осел на пол, выхватил мерцающий шар из его руки. — Даже не могу представить себе, что сейчас творится в Барад-Дуре, — чрезвычайно довольный Гэндальф едва ли не руки потирал. — Саурон понял, что в бой вступил наследник Элендиля, род людей не так слаб, как он думал, но это ещё не всё! Его давний враг оказался жив, здоров и с мечом в руках. — И напомнил ему про сапоги, — добавил Арагорн, ещё несколько бледный после беседы с Сауроном. Гимли и Леголас одновременно прикрыли рты, чтобы не рассмеяться вслух. — Не про сапоги, а про присягу, он же мне присягал, — поправил Адар. — Но да, это он пробубнил где-то в районе сапог. Сыновья Адара сидели за тем же столом, что и Гимли с Леголасом, и Нирнаэт упорно раскачивался всё сильнее, игнорируя жалобный скрип стула. Нэрвен опять не было видно, и Адар в упор игнорировал детей, надеясь в душе, что ему всё же кажется, просто паранойя разыгралась в преддверии большой битвы. — Теперь Саурон знает, что ты жив, — проронил Амдир наконец. — Убежищу конец, он тебя разыскивать будет. — Белые горы хранят мёртвые, — отозвался Адар. — Он туда не сунется. Но ротацию надо прекратить, иначе он выяснит, кто на деле кому верен. — Я отправлюсь в Гондор, — сказал Гэндальф. — Нам всем надо быть готовыми. Последняя битва у самых дверей. — Мы отправимся домой, — сказала Эстель, когда Адар и его сыновья вышли из дворца. Она ждала их на крыльце вместе с Нэрвен и Халдиром, предвидя неприятную беседу. — И отправимся все вместе, Амдир! — А что я, я ничего ещё даже не сказал. — Рохан обязательно придёт на помощь Гондору, — сказал Эльм. — И собираться они будут обязательно у подножия наших гор, или я ничего не смыслю в тактике. Там мы можем к ним присоединиться. Он переглянулся с братьями, и все друг другу кивнули. Эстель поймала взгляд Нэрвен и вздохнула. — Халдир едет с нами, — произнесла она и посмотрела на Адара. — Нет, — коротко сказал тот. — Это не вопрос. Нэрвен вступила в брак. Нэрвен закатила глаза, но промолчала: Эстель предупредила её, чтобы она не возражала против её слов, даже если сама полагает по-другому; Адар просто не впустит чужака в горы. А законному супругу препятствовать не станет. — Гони лориэнскую саблю! — просиял Эльм и пихнул Амдира в бок. Халдир и предположить не мог, что окажется когда-нибудь в поселении орков. Нэрвен ещё перед началом возвращения домой сказала ему о том, что она и её братья задумали, узнав от него: свергнуть Адара, чтобы никогда больше не смел даже смотреть в сторону Эстель. Амдир займёт место главы семьи и, тут Нэрвен явно намекала на то, что ждёт помощи, именно с ним возобновится договорённость Галадриэль о государстве Мордор. "А орки?" — спросил Халдир. "Что орки, — ответила Нэрвен. — Орки там жить и будут, как договаривались..." — Что вы хотите сделать с Адаром? — спросил Халдир, когда Нэрвен привела его к братьям, а стоило тем заворчать, как она выхватила нож и метнула в импровизированный стол, разом прекратив все разговоры о неуместности присутствия чужаков. — Мама должна решать, — мрачно сказал Амдир, чувствовавший вину за своё рождение особенно остро. — А она знает? — Нет, — Эльм вспомнил, как он шутил с отцом о том, что мама когда-то победила его в поединке и взяла в мужья. Знал бы, язык бы себе вырвал. Это он её победил и взял силой. Эльм вспоминал взгляд Эстель в тот момент — тогда он не понял, но сейчас одна мысль переворачивала в нём всё. — Пока нет. Халдир, когда видел Эстель с Адаром, не мог избавиться от ощущения, что совершил какую-то чудовищную ошибку. Рассказал правду по приказу, дети Адара поступают как раз так, как предвидела владычица Галадриэль, но что-то предвещало беду. И он не мог понять что именно. Нэрвен теперь ложилась с ним открыто, как Эстель с Адаром, демонстративно не замечая, как смотрит на неё в эти моменты сам Адар. Над Халдиром насмехаются все, кроме Эстель, но он сносит оскорбления Адара и едкие шутки братьев Нэрвен безразлично, они не задевают его — пока Нэрвен каждую ночь прижимается к нему и жарко ласкает, заставляя давиться стонами. Халдир не представляет, что какой-то другой эльф когда-то оказывался в той же ситуации, как он сам: костёр, напротив спит владыка орков, слева и справа — его дети, а лориэнский страж тем временем изнывает от блаженства в руках той, которая отказывается признавать с ним брак. Тьма освобождает — Халдир целует Нэрвен в улыбающийся рот и впервые засыпает спокойно. Впервые не стыдно — ни за себя, ни за ту, кто с ним. Адар его терпеть не может, но не осуждает. Впрочем, он пока не знает, что именно Халдир рассказал Нэрвен о нём. Вскоре их встречают орки: сторожевой маленький отряд. Они искренне рады видеть Адара и его семью, и Халдир едва сдерживается, чтобы не выхватить меч уцелевшей рукой. Нэрвен толкается с орками, хохоча во весь голос, все переходят на чёрное наречие, пока весь этот балаган не прекращает Эстель. Адар выслушивает новости, наклонившись с коня к старшему из орков, и вдруг издали раздаётся топот копыт. Из-за низкого леса выскакивает гнедая тонконогая лошадка, поравнявшись с Адаром, всадница резко останавливается и одним прыжком вылетает в объятия урука, хватает его за плечи обеими руками. Халдир смотрит на замерших братьев и Нэрвен: кажется, те совсем забыли о существовании младших. Эленве, любимая дочь, точно не отречется от него. — Это она пока не знает, — шепнула Нэрвен. — Я сама поговорю с ней. Халдир едва дышит: орки повсюду. Не скрываясь, не прячась, они снуют туда-сюда между пещерами, переругиваются у наблюдательных площадок, радостно рычат при виде Адара. Когда видят его, начинают скалить зубы в сторону Нэрвен, та только отмахивается и огрызается в ответ. И только в этот момент Халдир приходит в ужас. Падение иногда происходит незаметно. Где-то промолчишь, с чем-то согласишься, и вот ты уже совсем не тот, кем считал себя раньше. Адара пытали и соблазняли, он знает день и час своего искажения, а Халдир? В какой момент он свернул с направления в серые гавани — когда Нэрвен легла в его постель, а он чувствовал только радость и предвкушение, или когда впервые ему приснилось, как она разводит колени, проводя руками по своему белому телу? Или когда согласился исполнить приказ и обратить детей против их отца? Сейчас он среди орков, кругом говорят на чёрном наречии, пути назад нет и не будет, а впереди пропасть предательства, в которое он, он толкнул их всех. Среди эльфов одно из самых страшных грехов — это обратить оружие против родных. Он сам соблазнил их, как Саурон прельстил прежних детей Адара. — Только не убивайте его, — вырвалось у него, когда Нэрвен предупредила, что всё случится завтра. — Как пойдёт, — после паузы ответила Нэрвен. Энель и Линдис, обожавшие мать, план приняли сразу. Сириона уламывали все братья разом, а Эленвэ... она заливалась слезами, отказываясь верить единому слову, не принимала никакие расчёты и доказательства. И Нэрвен заперла её в своей комнате, пообещав, что сделает всё, что в её власти, чтобы с отцом всё было в порядке. Эстель часто просыпалась в одиночестве. Адар вставал рано и как хороший хозяин обходил свои пустые под рассветным солнцем владения один или с кем-то из сыновей. Но она никогда не открывала глаза в тишине. Орочье поселение всегда гудит, как раздражённый улей, постоянно кто-то ругается, гремят молоты в кузне, что-то вечно горит и падает. Но в это утро Эстель проснулась с ощущением, что она в этом мире осталась вообще одна, настолько было тихо, словно всё вымерло. Превозмогая беспокойство, она торопливо оделась, вышла в смежное с залом помещение... Все её дети и Халдир стояли перед ней молча, шеренгой. Никто не проронил ни звука. — И что это значит, — поинтересовалась Эстель, оглядывая напряжённые лица. Адара не было. — Мы знаем, — проговорил Амдир, и голос его дрогнул. — О том, что случилось с тобой в конце второй эпохи в лагере владыки Мордора. Что он с тобой сделал тогда и делал потом, когда мы все были его заложниками, чтобы ты ему подчинялась. Эстель показалось, что земля ушла из-под ног. Дети… дети не должны были узнать. Это позор не на Адаре, не на ней, а именно на них, они примут на себя вину, хотя вина здесь только одного – ладно, двух, Адара, который сдался своей тьме, и Саурона, который его в эту тьму затащил. Она качнулась, Нэрвен и Халдир мгновенно её подхватили. — Я не могу умалить твою боль, в которой я виновен, — продолжил Амдир. Голос у него был практически как у Адара, только без постоянной горькой насмешки, спрятанной в полутонах. Так мог бы говорить эльф, но в голосе теперь звучала тёмная неизбывная боль, взрослая и совсем не эльфийская. Само существование Амдира стало его проклятием в одночасье. — Но я могу вложить оружие мести в твою руку. Он твой. И дети расступились. Адар сидел на полу, и Эстель впервые заметила, что он худой и какой-то оборванный в старом доспехе и вытертой одежде. Он всегда казался внушительным из-за роста и широких плеч, потрёпанная кольчуга, похожая на чешую, казалась древней и мощной, но сейчас, связанный, с испачканными чёрной кровью волосами и щекой, он смотрелся до смерти усталым. Адар на неё не смотрел. На шею его была накинута петлёй короткая верёвка, которая приковывала его к толстенному столбу, держащему крышу. Пустые ножны на поясе дали Эстель понять, что он был вооружён, повстречавшись с детьми, но, скорее всего, даже не стал доставать меч. Или победителей здесь было бы меньше. Эленвэ трясло, она цеплялась за Нэрвен и плакала, всё лицо её было мокрым от слёз, но Адар не видел. Эстель показалось, что он вообще не видит, что вокруг него, он словно погрузился в какой-то транс. — Тебе решать его судьбу, — сказала Нэрвен. — Как ты скажешь, так и будет. — Оставьте нас, — еле слышно проговорила Эстель, не сводя блестящих глаз с Адара. Все вышли, не говоря ни слова. Нэрвен силой увела Эленвэ, которая цеплялась за дверную ручку, зовя Адара, и тот, словно очнувшись, поднял голову на звук, но к этому моменту они уже остались вдвоём. Эстель села на пол напротив Адара и закрыла лицо руками, глядя на него сквозь пальцы. — Что мы наделали, — шёпотом сказала она. — И что теперь? Он откинул голову назад, даже в таком положении словно глядя на неё сверху вниз, и выдохнул: — Тебе решать. Владычица Лориэна Галадриэль считала, что поступает правильно. Она признавала, что ошибалась, но считала, что ошибки её принадлежат прошлому, и вспоминать о них сейчас не стоит. Все принимали правила её игры, кроме одного, который сейчас сидел в башне и явно не собирался мириться. Галадриэль много дней не отходила от зеркала. Она хотела увидеть Халдира, но когда это исполнилось, отпрянула от забурлившей воды в ужасе: Халдир лежал в тесной комнате, перепачканные чёрной кровью губы казались рваной раной на лице, а рядом с ним лежала разнеженная дочь Адара, укрыв своими волосами и себя, и лориэнского стража, как платком. Леди Галадриэль готова была оплакивать смерть своего стража, но никак не ждала его падения. Впрочем, следующее, что показало спокойное уже зеркало — это связанного Адара, которого окружили его дети, шальные от осознания непонятной, непривычной свободы. Они явно решали, кто из них будет главным. У разделённой семьи нет власти... Наконец Галадриэль со вздохом отошла от магического артефакта. Что бы ни случилось с Халдиром, он исполнил её волю. Дни Адара сочтены, орки не прощают промаха своим вождям, и в Белых горах появится новый наследник трона Мордора, только вот трона ему не видать: договор заключён только с Адаром, только с ним одним. Его детям будет предложено выбрать себе стезю — но государства орков не будет на карте, и зло уйдёт из этих земель.