Глава четырнадцатая. О выборе Халдира и том, кому теперь принадлежит жизнь Адара

Орки радовались, словно у них наступили все праздники одновременно. Адар, по-древнему, по-настоящему злой, нещадно гонял сыновей в поединках на потеху всем. Кровь лилась на песок: настоящее, боевое оружие, никакой пощады, кроме самого последнего момента, когда Адар удерживал острие в миллиметре от смертельных ран и выкидывал условно "убитого" за пределы круга. Амдир понимал, что Адар таким образом подтверждает незыблемость своего главенства, но считал, что это бессмысленно: никто и не оспаривает больше, он ведь сам сказал, что будет так, как решит Эстель. Эстель, вопреки всему, чего от неё ждали, освободила Адара и встала на его сторону. Амдир был этому в глубине души рад — он отчаянно желал, чтобы всё, что он узнал, стало ложью, чтобы надо было забыть всё это и жить по-прежнему. Адар с ними пока ни словом не обмолвился, и Амдир этому был несказанно счастлив, хотя и понимал, что вечером, после публичной порки, приватный разнос будет немилосердный. Нирнаэт по дороге на площадку пророчески сказал, что отец из них дух выбьет, Эльм согласно кивнул. Ни один из них не винил Эстель: они её не предупредили и действительно не спросили, что она сама думает и хочет. Немудрено, что она вспылила, особенно если слухи преувеличивают. — Может, у них только знакомство не задалось? — с надеждой спросила Линдис. Она вместе с сёстрами ждала возвращения Адара с экзекуции. — Или эльфы под согласием полагают ежесекундные вопросы, можно дотронуться, можно поцеловать, можно штаны снять, — передразнила Эленвэ. — А если мужчина промолчал, то сразу изнасилование. А вы дуры. — Ты вообще ещё мелкая лезть в это! — вскинулась Нэрвен. — Оттого что ты себе в постель смазливую грелку кладёшь, ты не стала взрослой, — отрезала младшая, которую ситуация с отцом перепахала так, что она до сих пор не могла успокоиться. — И вообще, это твой мерзкий муж всё рассказал. — А вот и нет, он вообще не хотел ничего говорить, я сама из него вытащила! Он его ещё и защищал! — Идиотка, — припечатала Эленвэ. — То, что у него мозгов чуть больше, чем в твоей пустой башке, не делает его защитником. Если бы он сразу тебе сказал "убей отца", даже ты бы сообразила и его послала, а так уши развесила. Ослица. — Прекратите, — к ним вышла Эстель. — И так уже достаточно зла на сегодня, прекратите ссориться хотя бы вы. И помогите своим братьям, я даже отсюда кровь чую. Нирнаэт и Эльм притащили Амдира домой на руках, вместе с ними была лекарша. Адар шёл следом с щербатым мечом старшего сына в руках. — Не трогай, — велел он Эстель. — Пусть сами. — У него шрамы останутся, — Эстель прекрасно знала, что орки вообще не заботятся о том, останутся ли следы от ран, даже наоборот, считают шрамы доблестью, чем их больше на видимых частях тела, тем более храбрым и свирепым считается орк, тем выше его статус. — Значит, останутся, — проговорил Адар. — Ну уж нет, — Эстель решительно отодвинула его в сторону. — Я не собираюсь вспоминать сегодняшний день каждый раз, взглядывая Амдиру в лицо. Нэрвен, мне нужны вода и лёд, Линдис — принеси мою сумку с травами, Эленвэ, поставь воду на огонь. — Отец сказал ничего не делать, — напряжённо проговорила младшая, Эстель остановилась и долго на неё посмотрела, и Эленвэ, опустив голову, отправилась к очагу. Возразить Эстель, которая внезапно доказала, что её роль главной вовсе не номинальная, она побоялась. Отец явно не собирался перечить супруге. — У меня ещё с двумя воспитательная беседа, а потом девочки, — сказал Адар, небрежно кинув меч на скамью. — Завтра утром все в кузню, — он повысил голос. — Кто ещё доползёт до кузни, — пробормотал Эльм брату. Нирнаэт бросил на него полный страдания взгляд и потихоньку стал отлеплять от себя пропитанный кровью подкольчужник. Орки неистовали. В честь чего такая показательная порка, они не знали, но им нравилось. Амдир, слушая восторженные вопли, проговорил едва слышно, что его бы их народ в качестве короля не принял бы никогда. — И никто не отдал бы тебе Мордор, — добавила Эстель, выкладывая сочные листы прямо на рану. — Договор заключён с Адаром и только с ним. Нэрвен быстро подняла голову, вгляделась в лицо матери. — Так ты... — начала она, но Эстель её перебила: — Если когда-нибудь ты действительно создашь семью, ты поймёшь, что свет даёт тени. Или в браке нет ничего и никого, кроме одной лишь любви, или приходится идти на компромиссы ради того, что ещё существует между мужем и женой. Мы с твоим отцом не существуем в пустом пространстве. С нами вы и его народ, а это даёт множество теней. — Ты его любишь? — прямо спросила Нэрвен. — Давай только честно. — Честно? — переспросила Эстель. — Он часть моего мира, и если его не станет, мой мир рухнет. — Ты ответила, — криво улыбнулась Нэрвен. — Я так и думала. — Я ответила, но ты не поняла, — возразила Эстель. — Я не переменила бы ни дня своей жизни. — Из-за нас. Ты и освободила его, чтобы у нас был Мордор, потому что договор только с ним. — Ты не можешь знать, — Эстель вдруг вспыхнула истинным гневом, вспомнив, что Адар обещал ей избавить её от своего присутствия. Может, сказал в моменте, может, действительно устал от жизни, как эльф, которых он так презирает... Впервые тогда она подумала, что путь в гавани для Адара — это просто отказ от существования. Иногда она задумывалась, кто он на самом деле: эльф, изуродованный злом, или чудовище, по иронии судьбы принадлежащее с ней к одному виду, чтобы она могла дать жизнь его детям: ничего в них не было от неё. Адар не был изощрённо жесток или зол, хотя искренне не любил никого, кроме своего народа. Возможно, потому, что только орки его и принимали и любили, он просто платил взаимностью. «Ты простишь им? — спросила Эстель, когда он сидел над её доспехом, оттирая его песком до блеска. — То, что они связали тебя». Язык не поворачивался сказать правду — «предали». Как и раньше предали и обратили против тебя свои мечи другие твои дети. «Куда я денусь, — вздохнул Адар, не отрываясь от своего занятия. — Они же мои дети. И твои. Они пытались защитить тебя». «От меня», повисло в воздухе несказанное, но услышанное обоими. Адар осмотрел кольчугу, со вздохом перекинул её через колено и достал маленькие щипцы, наклонился, придирчиво осматривая плетение. На Эстель он старался не взглядывать, понимая, как трудно ей далось решение — особенно после того, как она призналась ему, что из-за него не помнит лица своей любви. Почему же она отдалась ему — сама, внезапно и страстно, словно не было между ними непрошибаемой стены его молчания и его преступления против её воли? И когда решила сохранить ему жизнь, до или после? — Я сохранила тебе жизнь, — вдруг напомнила Эстель. Адар выпрямился, глядя перед собой, едва удержался от усмешки: — Хочешь сказать, что моя жизнь теперь принадлежит тебе? — поинтересовался он, глядя на Эстель в отражении на её доспехе. — Не забывай это, — проронила Эстель. Когда придёт час, она сама напомнит. Он не посмеет уйти и бросить её одну в его мире. Халдир встретился с Нэрвен уже ночью. После разговора с Адаром он никого из его семьи не видел, пока Нэрвен не явилась домой и не сползла на пол у самого порога, не обняла колени и не застыла так, уставившись в одну точку. Халдир поднялся, опёрся на стол, позабыв, что у него нет руки, и ударился локтем; запястье как гвоздём пробила фантомная боль. Нэрвен вскинула взгляд. — Что он сказал? — тихо спросил Халдир. — Что он действительно сломал маме жизнь, и ей понадобилось три тысячи лет, чтобы построить её, он помогал ей как мог, а мы сегодня сломали её снова, — проговорила она бесцветно. — И ей понадобятся новые три тысячи лет, но теперь это не его вина, а наша, мы его освободили от груза. — Он просто сказал так, — Халдир сел с ней рядом на пол. Нэрвен покачала головой. — Мы её предали. Их обоих, — она повела плечом. — Поверили тебе, как идиоты, Эленвэ права абсолютно. Ты же эльф, а вы всегда только и хотите, что истребить нас. Я просто забыла, что больше, чем в своей постели, ты хотел бы видеть меня в земле. Халдир уставился на неё, поражённый несоответствием чудовищных обвинений и абсолютно спокойного голоса. — Разве не так? — Нэрвен усмехнулась по-отцовски, одним уголком рта. — Руками Амдира и моей матери убрать истинного владыку Мордора, а потом убить весь наш народ, всех, в ком чёрная кровь. Ведь у нас не стало бы прав на Мордор, и ваша королева опять открыла бы охоту на орков. Разве она не этим занималась всю вторую эпоху, подняв на знамя память погибшего брата? — Это Адар сказал? — Халдир сжал зубы. Проклятый урук со своим шантажом, ведь он поверил, что тот будет молчать, храня собственную тайну! — Нирнаэт сказал, — ответила Нэрвен. — Он услышал, что отец сказал о договоре, что он только с ним одним, а про охоту на орков кто только не знает. Пусть поздно, но до него дошло, что ты не просто так заговорил с ним и назвал его по имени в крепости у людей. Знаешь, а мы на людей не охотимся. Ну, вот просто чтобы пойти и убить как можно больше людей просто за то, что они люди, или на эльфов… мы так не делаем, никогда не делали. — Земли вокруг Мордора пустынны и полны безымянных могил, — проговорил эльф. — Но это вы пришли в Мордор и усеяли эти земли своими телами. — Адар уничтожил Эрегион. — Слепота Келебримбора уничтожила Эрегион. Не поселись у вас там Саурон, отец бы даже с трона не слез. — Я люблю тебя всем сердцем, — Халдир погладил её по щеке. — Но ты не столкнёшь меня во тьму. Моя дорога видна мне всегда, и мой путь правильный. — Ваш свет и есть тьма, — ответила Нэрвен. — Просто вы закрываете глаза, как дети, и верите, что всё, содеянное вами, свято и велико. А мы видим мир таким, какой он есть. Вы называете это искажением, а это всего лишь истина без прикрас. Ты толкнул нас на предательство, разве это не худшее преступление из возможных? Или раз мы дети тьмы, то нам и всё равно, грехом меньше, грехом больше? — Я говорил тебе, что не желаю смерти Адара, тем более не от рук его детей. — Сначала ты говорил другое. Ты внушал мне, что он враг моей семье. — Ты так слышала меня, — возразил Халдир. Нэрвен посмотрела на него насмешливо: — Я тебя не сужу, — сказала она. — Но не надо мне лгать. Халдир всю ночь слышал звон металла из кузни. Амдир, измученный болезненными ранами, метался в лихорадке, возле него сначала сидели Эстель и Линдис, потом встала и Нэрвен, чтобы их сменить. Адар вылез из постели, дошёл до сына, посмотрел на него, хмыкнул, что выживет, и ушёл спать снова. Халдир прислушивался к шагам и голосам, понимая, что начинает привыкать к вечному гулу. Ему хотелось остаться здесь, надеть навеки чёрное, завязать волосы куском шнурка, приладить к запястью крюк и ездить с братьями Нэрвен в дозор. Ему хотелось ложиться с ней в постель и просыпаться вместе, пока не кончится мир. Хотелось двоих детей со смоляными волосами и смоляной же кровью, которые будут рычать в поединках и приручать волков. Хотелось упасть в спасительную тьму, где снаружи жгучий холод, а внутри тепло и несвятая, порочная и сладкая любовь, как это, видимо, сделала Эстель, выбрав назло всем словам о блаженном свете эльфов своё одомашненное зло. С чего Галадриэль решила, будто Адара можно свалить идеей мести, что Эстель спит и видит его терзаемый воронами труп на ветке дерева? Только лишь потому, что сама она когда-то была местью одержима, а сейчас увидела в Адаре того, кто совершил такое же преступление, какое было совершено против её дочери? Мир во тьме — палитра серого, а не чёткое деление на чёрное и белое. Эстель может ненавидеть Адара за то, что он сделал, но любить и защищать за то, что он делает сейчас. Она не знает, что он и есть тот, кого она столько искала, но очевидно любит его. Возможно, считает себя предательницей, забывшей клятву, но так о ней думает она сама, другие эльфы, но только не сам Адар, которому, наверное, плевать. Тьма освобождает. Цена велика, но… Бежать. Бежать отсюда, пока есть шанс остаться собой. Халдир снова вслушался в речи за закрытой дверью. Адар рявкнул из спальни, что сейчас он опять встанет, и тогда все точно лягут, Эстель в ответ огрызнулась, что он сам виноват со своим воспитанием, сначала не научил детей правильному, а теперь спохватился и решил за сутки всё исправить боевым оружием. Урук всё же снова вышел, судя по всему, вернулся с ведром холодной воды и принялся сам менять на Амдире повязки. Халдир сцепил зубы. Бежать, бежать! Его тоска и стремление уйти из этого мира словно остались в Медусельде, когда Нэрвен впервые легла в его постель и прижалась своей обнажённой грудью к его. Страсть, словно маковое молоко, приглушила страдания духа от потери руки; то, с чем не мог справиться Маэдрос, Халдир превозмог одним моментом, когда Нэрвен доверчиво закрыла глаза и мягко склонила голову на его плечо. Маэдрос потом нашёл силы в своей клятве, но бесславно погиб, впустив в сердце тьму. Нэрвен — его сокровище и его слабость, ещё немного, и он согласится на всё ради неё. Бежать. Он не может отречься от света, даже если из тьмы его будет звать она. Халдир вылез через окно во двор, где стояли лошади, отвязал свою. Кажется, его кто-то видел. Рука сразу начала пульсировать и болеть, но он принял эту пытку с мужеством и смирением: ещё одна плата за выбор, словно недостаточно разрывающегося от тоски сердца. Он снова устремится в гавани, как было раньше. Как нужно. Как должно. Он вернётся в Лориэн и оттуда отправится на запад, пока ещё остался шанс сохранить себя пусть не целым, но не искажённым, он пронесёт любовь к Нэрвен через вечность в первозданном виде, она не будет отравлена временем с ней. Халдир знал, что если останется, то станет одним из них: как яд растворяется в воде, и весь сосуд становится отравой, так и его суть станет тёмной. Если бы он верил, что может вернуть её к свету, он был бы с ней до конца, но сколько бы ни было воды, при соприкосновении с ядом она его не нейтрализует, лишь сама станет им. Разве Эстель не подтверждает эту мысль? Она выбрала урука, его жизнь и его власть, а сейчас, когда Амдир под его руками успокоился и наконец провалился в спасительный сон, вернулась с ним в одну постель, словно не было у неё шанса от него избавиться раз и навсегда. Последний взгляд на дом — и Халдир сел верхом, сжал коленями бока лошади. Его никто не задерживал. Орки, восторженно перебраниваясь и обсуждая сегодняшний день, ковали Адару новый ятаган, кривой, зазубренный, разрывающий плоть рваной лохматой раной.