Глава шестнадцатая. О городе в горах, отличии орков от уруков, об истинном имени и творении Моргота

Леголас и Гимли ждали Арагорна с лошадьми, своей и его, проводили Адара настороженными взглядами. Глянув на них, Арагорн сразу же понял, что они собираются следовать за ним и возражений не примут. Он быстро кивнул им и нагнал урука. «Я буду рад твоему гостеприимству, — сказал Арагорн так, чтобы его услышали и эльф с гномом. — Мои друзья пойдут со мной через горы, поэтому и к тебе я бы пришёл с ними». Первым, кого увидели гости города Адара, был Нирнаэт. Он сидел возле ворот, скучающий и злой, но когда увидел отца, подобрался и спрятал трубку. «Что у него с лицом? — спросил Гимли. — Такой фонарь из любого глаза око Саурона сделает». Адар хмыкнул, скрывая смех: — Мои дети пробовали меня на прочность, — сказал он и присвистнул. Из вольера, который заметил поначалу один Леголас, раздался рык, и Адар вдруг выдал в сторону клетки глухое волчье ворчание. Лапы ударились о клетку изнутри, и Адар, просунув руку внутрь, потрепал мечущееся внутри чудовище по холке. — Ты ездишь верхом на варге? — спросил Леголас. — Рост не позволяет, — вздохнул Адар с явным сожалением. — Только лошади, или придётся сидеть с поджатыми коленями, никакого упора. Но мой народ их давно объездил. Путники жадно оглядывались в ночном городе. Повсюду горели факелы. Орки, нет, уруки – уруки бегали по крытым узким улочкам; подняв головы, они заметили, что наверху тоже есть улицы. Адар не избавился от идеи многоуровневых построек. Говорили, если можно назвать вопли разговором, все кругом на чёрном наречии, изредка вставляя слова на всеобщем. Арагорн давил в себе чувство враждебности: это просто язык, надо воспринимать это просто как средство общения. «Чтоб тебя Адар забыл, косорукое отродье!» — крик из какого-то окна заставил всех троих оглянуться. Странное проклятие, подумал Леголас. Неужели Адар помнит всех, действительно всех? Адар вдруг наклонился и кого-то схватил, пронёс несколько метров, не сбавляя шага, потом отпустил. Маленький орчонок взвизгнул, падая в лужу, потом вскочил, готовый наброситься на взрослого обидчика, но увидел, кто перед ним, и засопел. «Будешь кидаться под ноги, получишь, — ровно проговорил Адар. — Беги в мой дом, скажи, что я буду с гостями». Орчонок кивнул и словно сквозь землю провалился. Леголас уставился наверх, скрывая дурноту. Что бы он ни говорил, как бы ни стремился его разум к миру, но видеть своими глазами орков, их потомство, ему было тяжело физически. — Как зубочистка, владыка-отец? — громыхнул хриплый голос: отворилась дверь, и в клубах пара и дыма возник силуэт огромного орка. Огромного для орков: он был одного роста с Леголасом и на полголовы ниже Адара. Кузница за его спиной казалась настоящим адом: алый свет, чудовищный жар. Леголас вспомнил эльфийские мастерские – просторные, с огромными окнами и сложными системами подачи жара и воды. — Сегодня опробовал, — отозвался Адар. — Кровью напоил? — оживлённо спросил кузнец, потирая чёрные руки. — Дай глянуть! Эльфийской, людской? — Если бы, — с притворной грустью вздохнул Адар, отвязывая окованные латунью ножны от пояса. — Фехтование. Владыка Элронд подзабыл, что уже проигрывал мне в поединке, пришлось напомнить. Орк гулко захохотал, бережно удерживая ятаган. Арагорн наконец смог рассмотреть кузнеца поближе – и опешил. Адар был прав, его уруки отличались от орков, которых он видел раньше и которых представлял себе. Зеленовато-серая кожа на лице урука не была сморщенной, как он привык видеть, скорее, он был толстый, потому она казалась натянутой и лоснящейся. У него была тяжёлая и мощная нижняя челюсть, на которой красовались острые кривые клыки, выступающие на верхнюю губу. Маленькие, широко посаженные глаза смотрели весело, а редкие волосы были собраны на затылке в тонкую косу. У него были длинные, слишком длинные руки и очень широкие плечи, в обхвате он был как бочка. Арагорн вдруг подумал, что в жизни не видел толстых орков. Они за редким исключением вождей, которые разжирались до состояния, когда не могли ходить, ноги не держали их гигантские расплывшиеся тулова, все были худые, низкорослые – кроме урук-хаев, но тех усовершенствовали искусственно магией, а здесь был просто здоровенный орк, страшный, но не вызывающий болезненного омерзения. Он казался здоровым, и это тоже было странно, потому что обычно орки были хромые, перекошенные, со странными бугристыми опухолями под пергаментной кожей, слишком тонкой для существ, живущих в таких условиях. — Опять ты дверь открыл, кабан тупой! — раздался сварливый вопль изнутри. — А ну захлопни пасть и дверь и работай! Адар велел доспех выправить! — Это я, Шегаш, — сказал Адар, и в дверном проёме, бесцеремонно отпихнув кузнеца, появилась орочиха. Она была чуть пониже, худее, но с такими же длинными мускулистыми руками, на которых трещали от натяжения кожаные браслеты, надетые на крутые дуги плеч. Волосы у неё были немного гуще, но косичка была тонкой, а острые уши так и истыканы серьгами. — Заходи, мы обедать будем, — велела Шегаш, словно не заметила спутников Адара, а может, и не заметила. — Я домой, — покачал головой Адар. — Хочешь, Олог мяса принесёт? Твоя королева в жизни не сготовит. — Можно я отдам Нэрвен твоему мужу второй женой? — спросил Адар. — Хочу стать тебе братом и обедать у тебя до конца жизни. Пусть принесёт. Орочиха расхохоталась, держась за круглый живот, и Арагорн вдруг понял, что она в положении. Кузнец что-то пробормотал, они распрощались с Адаром, и все четверо продолжили путь. — Я думал, ты король, — сказал Арагорн несколько смущённо. Беременная орочиха не выходила из головы. Гимли что-то говорил о том, что гномьих женщин никто не видел, потому и есть поверье, что гномы появляются из расщелин в земле, сразу бородатые и с кирками; гномы гномами, а вот про орков как-то все негласно и решили, что те размножаются почкованием. Никто ведь и не думал об их… семьях? Наверное, их вообще воспринимали на уровне животных. Перед глазами встал образ хохочущей Шегаш и насупленного Олога. Они не были похожи на людей, скорее, на кого-то, кого Арагорн прежде и не встречал. Новая раса, действительно отдельный народ, не похожий ни на кого – ни на смертных людей, ни на бессмертных прародителей. Те, кого встречал он раньше, были всё же кривым зеркалом эльфов: тонкие пальцы, нежная кожа, часто большие глаза с густыми ресницами, достаточно часто — длинные волосы, которые орки заплетали в косы или срезали. Эльфы, замечавшие какие-то сходства с собой, свирепели. Эти же были грузные, чем-то похожие на южные народы: тяжёлые челюсти, нависшие лбы, крошечные глаза, широченные плечи и сильные руки. В них словно было что-то от диких животных, быков или даже олифантов. Клыки как у вепрей распирали рты, но на широких плоских лицах это смотрелось… самобытно. Не похоже на эльфов, не похоже на людей. Вот как выглядят орки, которых оставили в покое на три тысячи лет; что ж, Мордор Адарова толка имеет все шансы на существование. — Корона ждёт меня в Мордоре, — отозвался Адар. Они свернули и остановились перед тёмным деревянным фасадом, словно растущим из нависающей скалы. Свет из окна упал на лицо Леголаса, и Арагорн с волнением заметил, что эльф по цвету может сравниться с бледным до синевы Адаром. Неужели на него так повлияло увиденное? Гимли же смотрел на пещеры на противоположной стороне и явно терзался невозможностью расспросить подробнее. Из дома раздался яростный нечленораздельный вопль, звук удара, грохот и крик на эльфийском. Адар открыл дверь и сразу шарахнулся в сторону; мимо уха свистнул короткий нож, следом в дверной проём из одной из комнат вылетел один из сыновей. — Сели все!!! — поймав сына отточенным годами движением за миг до соприкосновения со стеной, рявкнул Адар, перекрывая шум. — Что на сей раз? — Я тоже хочу на войну! — тот из сыновей, которого выкинули за дверь, вырвался и вскочил на ноги. — Амдир и Нирнаэт были, чем я хуже? Я Нирнаэта одной левой сделаю, а Амдир вообще еле ходит! — Нет, — Эстель не было видно, но слышали все. — Двоих хватило. — А Эльм?! Он гору подорвал! Может, я тоже подорву! Ородруин! — Вообще-то это я гору подорвал, — заметил Адар. — По одному говорите, я ничего не разбираю! — Воины Рохана идут в Гондор, — сказал более-менее спокойно Эльм, до этого приветственно кивнувший Арагорну, Леголасу и Гимли. — А кто напал на Гондор? Саурон. Значит, это и наша война тоже. — Нет, это моя война, а вас она не касается, — поправил Адар. — Точнее, будет касаться меня, когда будет битва за Мордор. Ради Гондора я даже не встану, не при короле это будет сказано. — Ты король? — младшая дочь Адара, которую раньше не видели, вылезла из-за стола и подошла к Арагорну, смерила его взглядом. — Наследник Исильдура и трона Гондора, Арагорн, сын Араторна, — ответил вместо Арагорна Леголас. — То есть как отец, в изгнании, — разочарованно отошла та. — Я бы не назвал Саурона наместником, — оскалился Адар. — А вот возвращения короля в Гондоре ждут. — Приветствую, — Эстель наконец показалась в арочном проходе. За ней, прихрамывая куда сильнее, чем Адар, вошёл Амдир, приветственно хлопнул по плечу Леголаса и Арагорна, кивнул Гимли. Гости переглянулись: по сравнению даже с Нирнаэтом, на Амдире живого места не было. Адар говорил, что дети против него взбунтовались, видимо, бунт он подавил силой в прямом смысле слова. — А где Халдир? — тихо спросил Арагорн. — Вернулся в Лориэн, наверное, — ответил Адар. — Свергнуть меня не вышло, и он решил, что его здесь ничто не держит. — Если ты думаешь, что он вступил в брак с Нэрвен, чтобы к тебе подобраться, то это невозможно! — запальчиво сказал Леголас. — Он эльф, эльфы любят по-настоящему лишь раз! — А не по-настоящему? — спросил Адар, повернувшись к нему. Леголас не нашёл, что сказать, у него не было ни единой мысли, почему Халдир так поступил. Он знал, что Нэрвен половину ночи проводила в его комнате, видел, как она выскальзывает из двери и идёт к братьям, разгорячённая настолько, что её тело словно светится в темноте. Леголас ещё смеялся про себя, что Халдир, свысока смотревший на всех, включая гномов и людей, вдруг склонился перед дочерью урука, воистину, судьба-насмешница. А сейчас выяснилось, что он хотел свергнуть Адара, а когда не вышло, просто ушёл, оставив Нэрвен. Нэрвен, которая наверняка тоже выступила против отца, а он взял и бросил её с ним. Настолько уверен был, что Адар не решит сократить количество своих детей, даже если те угрожают его власти? Или ему было всё равно, план не удался, и ему нечего было делать рядом с Нэрвен? Словно поняв, что говорят и думают о ней, Нэрвен повернулась к гостям. Три дочери Адара были похожи, но красивы по-своему. Нэрвен походила на древних эльфов, воителей и мастеров: сила чувствовалась в ней, даже не дух, а именно физическая мощь. В каждом повороте головы, в каждом плавном движении. Она была как пантера на белом снегу: чёрные длинные волосы укрывали её до пояса, прямые под собственной тяжестью, но более короткие пряди немного вились, как у самого Адара. Линдис можно было спутать с лесным эльфом: тонкая, быстрая, с более изящными чертами и лисьим хитрым взглядом. Волосы у неё были прямые настолько, что казались мокрыми, словно стекающими вниз. Она была насмешницей, это сразу становилось очевидно при первом же взгляде на неё, но стоило ей мягко улыбнуться, как захватывало дух. Первое же слово, которое пришло на ум Арагорну, когда он встретился с ней взглядом, это "грех". Линдис показалась ему самой опасной из всех детей Адара, даже если сравнивать её с Амдиром и Нирнаэтом. Эленвэ была ребёнком. С точки зрения эльфов, она вообще едва вышла из пелёнок, всего шестнадцать лет. И она или в силу возраста, или по характеру — вылитый орк: несдержанная, то и дело срывающаяся на крик и брань, но с теми, кого любит, ласковая как кошка. Стоило Адару сесть во главе стола, как она сразу же подлезла под его руку, заглядывая в глаза. Арагорн юных эльфов не видел, потому её детское поведение в сочетании с вполне взрослым по меркам людей телом казалось диким. Эстель предложила гостям сесть, и Арагорн оказался напротив погружённой в свои мысли Нэрвен, Гимли рядом с Эльмом, а Леголас возле Линдис. Линдис мгновенно расцвела улыбкой и подала эльфу каменный кубок. — Это из Мории, — сказала она. — Кубок, не напиток. — Но это не гномья работа, — мгновенно повернулся к ней Гимли. — Не гномья, — согласно кивнула она. — Лет... может четыреста назад отец и Амдир привели из Мории несколько семей. — Это были те, кто собирал дань для Саурона, — оскалился Адар. — И забрал я их вместе с данью! — Эти два ведра митрила будут сниться мне в кошмарах, — хмыкнул Амдир. — Кто-нибудь когда-нибудь ездил на лошади с вёдрами? — Ты забрал из Кхазад-Дума митрил? — переспросил гном у Адара. — Да, — отозвался урук. — В Мории не осознавали его ценности, вообще считали за обычное серебро и не понимали, почему Саурон требует именно его. А я узнал металл, из него же было сделано кольцо Элронда. Которое я потом отдал Галадриэль, не при супруге моей будет сказано, что я кому-то когда-то дарил кольца. Уже знакомый гостям Олог вошёл в двери и торжественно шлепнул на центр стола кабанью ногу, отказался присоединиться и исчез. — Помнишь, я говорил про кухню? — сказал Амдир Леголасу, который на мясо взирал с ужасом. — Попробуй, тебя потом за уши твои острые не оттащишь. — У тебя самого такие же, — вяло огрызнулся Леголас. — Страшно? — оскалилась Эленвэ. — Сын короля эльфов боится кабаньей ноги? — Ещё немного, и я сочту сегодняшний обед дипломатическим приёмом, — фыркнул Сирион, которого и выбросили из дверей, когда Адар и его гости только вошли. — Король Мордора в изгнании, король Гондора в ожидании, сын короля эльфов в ужасе от кабанины, а ты... — он повернулся к гному. — Есть у тебя родственники голубых кровей? — Мой кузен Балин был государем Мории, а сам я из рода Дурина, — ответил Гимли, и сердце у него сжалось от воспоминаний. — Пей, — тихо сказала Линдис и вдруг прижала край кубка к губам лесного принца. Он глотнул, и словно огонь разлился по телу, настоящий, обжигающий огонь. Он едва вдохнул, думая, что подавиться и умереть за столом Адара от орочьего пойла — это худшая смерть во вселенной, как в голове прояснилось, словно не было бессонной ночи и долгого перехода до этого. Он мгновенно почувствовал себя настолько отдохнувшим, что даже неудобно стало по сравнению со сгорбленным от непроходящей усталости Арагорном. — Что это? — спросил он у Линдис. — Я будто ожил. — То, что тебе было нужно, — колдовски улыбнулась та, сверкнув белыми зубами. Эльфы редко улыбались во весь рот, особенно последние столетия: всё было им скучно, ничто не радовало. Линдис опустила ресницы и вдруг вскинула озорной взгляд… — Линдис, — Адар наклонился так, чтобы оказаться на прямой траектории с дочерью. — Нет, Линдис. Нет. Гимли тоже повернулся и весело уставился на вспыхнувшие щеки Леголаса, которого словно снова застиг отец за тем, что он примерял женское платье. «Ауле, да ты ж весь красный! — радостно во всеуслышание заявил гном. — Лицо горит так, что факел не понадобится!» Леголас опустил голову, не находя, что ответить, и сразу же упёрся взглядом в кусок кабанины, заботливо подставленной прямо ему под нос. Резкий запах каких-то трав ударил в лицо жаркой волной. Эльф украдкой посмотрел по сторонам — все едят, ну, Гимли-то понятно, гномы жареное мясо уважают в любом случае, даже если его орки готовили, Арагорну после похлёбки Эовин вообще ничего не страшно. Адаровы сыновья ещё и пивом каким-то запивают, хмельной дух идёт на весь дом. Линдис поймала его взгляд и чинно принялась резать свой кусок боевым ножом, демонстрируя манеры. — Попробуй, — велел Гимли, заметив, что Леголас так и не смог себя пересилить. — Эй, как там тебя! Предпоследний мужского пола! Пива ему налей, а то он не решится без горючего! — Сирион, — огрызнулся тот под смех братьев. — Река была такая, не очень сложно запомнить, даже гном справится. — Ещё я буду все реки эльфийские запоминать, — фыркнул гном. — Вообще вашему отцу награду надо давать, что он вас помнит по именам. — А я не помню, — отозвался Адар. — «Эй, ты» ближайшему, или «эй вы», чтобы все собрались. — Ты и своё имя не помнишь, — подначила Линдис. — Даже мама только прозвище твоё знает. — Как и он не знает моего настоящего имени, — ответила Эстель. — О тебе слишком много песен, чтобы я не знал, Эарин, — ухмыльнулся в ответ Адар и мгновенно пожалел об этом. Она посмотрела на него растерянно, словно он из рук у ребёнка забрал долгожданный подарок, и повесила голову. Он ненавидел в такие моменты и себя, и её, и свой язык, который когда-то и привёл его к той жизни, которая у него сейчас. Мог ведь не издеваться над Сауроном в человеческом облике — тот бы не стал подбивать на предательство его детей; мог не зубоскалить в лицо Галадриэль, говоря, что она ученика Моргота в зеркале найдёт, может, не вела бы она себя так отчаянно; мог, вися на цепях, не подначивать Моргота насчёт новой расы, мол, будет Тёмный властелин пару веков сидеть в окружении люлек и горшков, глядишь, и не оставил бы тот его в живых, спихнув на него заботу о смертных изуродованных детях погибших друзей. Он глянул по сторонам и увидел, что Арагорн замер, глядя на Эстель, но счёл это проявлением сочувствия. Человек был милосерден, и Адар это чувствовал. Тем оскорбительнее было его сопереживание: словно он при всех ударил Эстель, и теперь тот, кто не встал на её защиту, просто глядит на неё в беспомощном волнении. Арагорн тем временем снова судорожно вспоминал всё, что когда-либо слышал об Эстель. Имя Эарин среди эльфов не звучало нигде и никогда, он вообще прежде не встречал его, что было редкостью: имена эльфы зачастую давали в честь предков. У нуменорцев было имя Эариэн, похоже, но не то, а в именах каждый звук имеет значение. Впрочем, у Эстель детей до Адара не было, некому было называть в её честь других. Это стало ещё одним элементом мозаики в дополнение к тому, что в ярости сказал Элронд: «Я верну тебя в землю, из которой ты вышел». Эстель, то есть Эарин, была одной из пробуждённых, древнейших эльфов, она была рождена самой землёй, не ушла за море, потому что осталась разыскивать пропавшего супруга… тоже рождённого землёй. Вышедшего из земли. Арагорн посмотрел на Адара и постарался мысленно убрать с его лица все ожоги и шрамы, но не смог. Если Эстель одна из пробуждённых, и Адар тоже, то они должны друг друга как минимум знать, и Адар её знает, знает её настоящее имя, которое, вопреки его словам, никогда не звучало в легендах. Арагорн всегда исходил из того, что Адар младше, но Элронд сказал, и Галадриэль знала, Адар упомянул это, Келеборн догадался…Мог он любить её в то время, когда ещё был эльфом? И если она ещё тогда отвечала взаимностью... Адар сказал тогда в Рохане, когда они курили, что он пел, чтобы она танцевала. Вот теоретически, просто теоретически, мог ли Адар быть не просто одним из ста сорока четырёх пробудившихся, а тем самым пропавшим мужем Эарин? Ведь они первые эльфы, задуманные верными. Арагорна пробила дрожь от одной мысли: столько веков в разлуке, потом Эстель Адара просто не узнала, а он, уже ошалевший в окружении Моргота, Саурона и орков, видимо, просто разучился вести себя нормально. Почему он не сказал ей? Неужели считает, что она разочаруется сразу, как только поймёт, что это он и есть? Или его гнетёт то, что вместе с ней в бессмертных землях ему не бывать… или преступления его настолько чудовищны, что он не хочет, чтобы Эстель связывала их с его прежним именем. Леголас тем временем проживал все стадии принятия кабаньей ноги, и Арагорн разозлился: из-за его дурацкой щепетильности он прослушал такой разговор, а когда ещё выпадет время всё обсудить? «Ешь уже, — прошипел он. — Никто не умер!» «Кабан умер, — услышав его слова, влез Энель. — Зная Олога, страшной и мучительной смертью. Худший охотник из всех, кого я видел за свою жизнь! Дичь умирает от позора, а не от его стрел». Гимли мгновенно схватился за нить разговора и спросил, чем вообще занимаются орки, раз пока нет войны, кроме того, что готовятся к войне, конечно же. — Скотоводством, охотой, — пожал плечами Адар. — Земледелие зависит от солнца, поэтому хлеб никто не растит почти, редко. Уруки хорошие кузнецы, если дело касается даже тонкой работы, не ювелирной, конечно, но оружие, механизмы... Подгорное дело. Пивоварение, тут вообще нет равных, но пиво крепкое, свалить может. На уруков действует по-другому, кровь более тяжёлая и густая. — Твой народ выглядит не как орки, которых мы видели прежде, — сказал Арагорн. — Представь, что твой народ будет жить в рабстве, его детьми будут кормить псов за малейшее неповиновение, а наказанием за любую самостоятельную мысль будет смерть, — спокойно сказал Адар. — Я просто дал им жить, не прячась, учил их ремёслам и не отправлял на верную гибель. — И всё? — Гимли никак не мог поверить. — Всё, что ты сделал, это оставил их в покое? Они поэтому выросли так? Вот скажу тебе откровенно, я от твоего города ждал чего угодно, но не того, что никто не обратит на нас внимания. — Ну, вы были со мной, — Адар наклонился вперёд, заглянул в свою кружку и горестно вздохнул. — Но в целом, да, я оставил их в покое на несколько сотен лет. И мечтаю, что когда-нибудь все сделают то же. — Почему тогда во вторую эпоху ты вёл войско, а не мирный народ? — спросил Арагорн. — Ты вырезал целые поселения на своём пути. — Ты говоришь про вторую эпоху, когда эльфы охотились на мой народ без войны, без цели, просто из развлечения и мести? — спросил в ответ Адар. — Мне нужно было дойти до тех земель, которые я потом назвал Мордором. Конечно, можно было бы остаться в Уттумно, точнее, в том, что от неё осталось, но у меня с этим местом плохие ассоциации. И там холодно, а я холод с некоторых пор тоже не переношу. — Ты был там… искажён? — подобрал слово Леголас. — Можешь сказать «создан», эльф, — усмехнулся Адар. — Несколько лет пути потребовалось, чтобы я перестал везде видеть высокую скалу, и несколько веков, чтобы снова смог пить вино. Саурон, скотина, после того, как Моргот Адара освободил от цепей, только вино с ним и распивал, зная, что потом урука будет нещадно выворачивать, а отказаться было нельзя, всё же Саурон был правой рукой, а Адар всего лишь главнокомандующим. Адар выбрал жизнь тогда лишь потому, что Саурон, сидя рядом с ним на скале, рассказывал о том, как они переделают мир. А потом принёс Адару, тогда ещё носящему другое имя, вино и хлеб и, сняв с себя меховую накидку, укрыл его, пока шла беседа. Из всех воспоминаний эти были худшими. Он мог умереть, он этого практически хотел, почти поставив крест на попытках Моргота вывести новую расу, но лишь уловив тень доброго отношения к себе от майа, вцепился в жизнь так, что даже Моргот поразился. Он стал первым из тринадцати, и одна мысль о том, что остальные сломались, глядя на него, заставляла его испытывать почти физическую боль. Адар в войске Моргота был тем, кто придумывал конструкции и отвечал за тактику. Специально для этого учился у Саурона и самого Моргота, которого имел право звать Мелькором до самого конца и сидеть в его присутствии. Да что уж, он порой в тронном зале Ангбанда бессовестно спал возле очага, что неспящие Саурон и Моргот находили безмерно смешным. Ему там даже одеяло положили, чтобы он не умер от перенагрузки — кузни, карты, битвы, дети, варги, всё это было на Адаре, и стоило ему только взвыть на тему того, что он не вывозит, как Моргот сразу же предлагал ему отказаться от орков. И Адар терпел, но тело подводило, и он периодически просто валился с ног. Почему Моргот ему всё это позволял — он считал его своим творением и доказательством, что он может создавать, как Эру, а не только искажать. Почему-то только его, возможно, из-за того, что он был первым, и больше никто ему для самоутверждения не был нужен. Собственная ложь Моргота была столь убедительна, что он поверил в неё сам, а разубеждать его никто не спешил. Саурон бесился, что Адар не говорит «мой повелитель», а называет всех по именам, а урук, поняв, что имеет возможность выбить какие-то привилегии, говорил во всеуслышание, что создание может называть своего творца как хочет, а вот слуга и ученик — он да, ограничен в формулировках. Мелькор знал об Эарин, потому что планировал пленить эльфов парами специально для размножения. Адар тогда на первый же его вопрос о ней набрал побольше воздуха в грудь и принялся врать, что он единственный одинокий эльф во вселенной, врать так, как не врал никогда и никто из эльфов, вдохновенно и безупречно, отчего Моргот гулко расхохотался и сказал, что этот точно выживет. И пусть от него не родится никто, новой расе нужен будет глава и представитель. Адар уже прикинул, как сейчас наобещает чего угодно и в любых количествах, а потом сбежит, главное — получить в руки оружие, любое оружие, но Моргот подошёл к нему, на ходу меняя форму на более приближенную к эльфийской, чтобы не наклоняться при разговоре: — Я вижу тебя. Насквозь, — тихо сказал тёмный владыка. — Ты мой враг, но твоя ложь — это твой первый шаг мне навстречу. Во тьму. — Мы вряд ли подружимся, — ещё эльф, ещё целый, слишком юный для того, чтобы понимать боль, не почувствовав её собственным телом и духом, будущий Адар усмехнулся, думая, что за насмешку Моргот убьёт его сразу, легко и быстро, но тот даже не оскорбился. — Мне не нужны друзья, мне нужны рабы. И на эльфа обрушился ад. И всё же Адар не вспоминал этот момент с такой болью, как тот день на скале, когда к нему пришёл Саурон. Он сам рассказал Саурону об Эарин. Что его так прорвало, непонятно, возможно, устал от безмолвия, хотел окунуться в прошлое. Нельзя было рта раскрывать, нельзя, но его так вымотали холод и темнота, сменяющиеся огнём и острой болью, что он провалился в воспоминания о своём пробуждении, ища в них силу и спасение, а Саурон оказался рядом с притворным участием и грамотными вопросами. Из воспоминаний его выдернули слова Амдира о том, что уруков не так много. За Адаром тогда, в конце второй эпохи, ушло около тридцати семей, многие погибли в горах. Сейчас некоторые находятся в Мордоре на так называемой ротации: Саурон к оркам относится с таким презрением, что у него под носом можно туда-сюда гонять до сотни, он даже не заметит. Адар испытал невыразимое желание уйти из собственного дома. Проблема была даже не в том, что в нём посторонние, а в том, что ему претили дипломатические реверансы. Он не сомневался в том, что выживет, а Саурон будет повержен: в нём не было исконного страха перед Темным властелином, потому что он видел, как побеждают того, кому Саурон и в подмётки не годился. Он не боялся того, что эльфы не исполнят договор: исполнят. По крайней мере, первое время после победы все будут опьянены счастьем, а он за это время успеет закрыть чёрные врата изнутри, и когда эльфы спохватятся, Мордор снова будет его. Если он сейчас проявит себя как союзник короля Гондора, люди не присоединятся к эльфам, а у этого короля жизнь долгая, лет на сто будет гарантировано спокойствие. Он успеет. Успеет сделать Мордор самодостаточным и укреплённым государством, в которое никто не посмеет сунуться. Нужна вода – он пустит реки по пересохшим руслам; нужны строители – уруки вкалывают так, как не снилось многим, в них осталось присущее эльфийской сущности желание преображать мир вокруг, но, в отличие от эльфов, им было плевать на исходный материал и красоту результата. Но как же тошно сидеть с ними за одним столом! Они не знали боли и потерь, они читали страшные сказки и плакали по ночам, а он в этих сказках жил. Леголас с его брезгливостью, Гимли, Арагорн — они казались детьми, получившими серьезное оружие в качестве игрушек. Адар не мыслил категориями личностей, он привык нести ответственность за целый народ. Смертный народ. Привязываться к ним было нельзя, но он привязывался. Любить их тоже было нельзя, но он любил, и каждая смерть наносила новую рану. Раздался звук закрывающейся двери, и Адар почувствовал, что это Эстель. — Что ты делаешь? — напряжённо спросила она. — Жду убийц, которым велел прикончить гостей, естественно, — повернулся он к ней и показал трубку. — Покурить вышел. — Зачем ты привёл их? — Когда будет новый совет, на который тебя не допустят, король Гондора скажет, что я был на его стороне, а эльф и гном подтвердят, что мои сыновья сражались с ними в одном ряду, — ровно проговорил урук. — В договоре сказано о том, что мои дети примут участие в войне, но не сказано об их количестве. Амдира и Нирнаэта с их побегом вполне хватит. — А те, кто в Мордоре? — спросила Эстель. — Кто будет командовать ими, когда будет великая битва? — Когда будет битва, я сам приду к чёрным вратам, — Адар выпустил дым изо рта и глаза его мрачно сверкнули. — Я задолжал Саурону нож в спину от тех, кого он считает своими.