Глава восемнадцатая. О подозрениях Эомера, планах на будущее и том, чего Халбранд так и не добился от Галадриэль, а Келеборн смог

Линдис была обучена воинскому искусству, как и говорила, но в то же время чувствовалось, что её душа не лежит к ратному делу. Леголас старался не упускать её из виду, зная, что именно те, кто не ловит ритм боя, погибают первыми. Среди эльфов часто встречались те, кто не был предрасположен к лишению жизни в принципе, и в битвах это приводило к трагедиям. Линдис была такой. Жестокой и холодной лишь на словах. Она стреляла в пиратов, стоя с Леголасом рядом, но в глазах её он видел жалость и отвращение. — Она не воин, — шепнул Сириону Леголас. Тот развёл руками: — Стреляет лучше многих. — Но она не воин! Она не выказывала страха, стоя рядом с королём мёртвых на захваченном корабле, она первой доставала меч и натягивала лук, но Леголас ощущал постыдную панику, что сейчас она умрёт. Сейчас начнётся настоящая рубка, и она погибнет. — Вели мёртвым охранять её, — наконец не вынес Леголас и подошёл к Арагорну, стоявшему на носу пиратского корабля и напряжённо вглядывающемуся вдаль. — Чего? — не понял тот. — Вели мёртвым охранять Линдис, — смирившись со своим позором, повторил Леголас. Хотел было объяснить, рассказать о том, что видит в ней эту опасную отстранённость от битвы, но Арагорн глянул на едва сдерживающего хохот гнома и кивнул. — Конечно, — он положил руку Леголасу на плечо. — Я рад за тебя. — А я за твоего папашу, остроухий, — не вынес Гимли. — Бедняга Адар, к нему скоро явятся все эльфийские короли отбивать его зятьёв. Сколько там у него дочерей, три? Ну, две уже при деле, одна осталась. Может, у Элронда есть сынок? Ну, чтоб весь набор. — У Элронда два сына, так что есть выбор, — значительно проговорил Арагорн. — Я не… — начал было Леголас и вдруг понял, как его друзья услышали его просьбу. — Нет, вы меня не так поняли, я… — Я поженю вас возле древа короля, — изо всех сил стараясь не улыбаться, продолжил Арагорн. — Она будет в доспехе, ты в платье. Гимли будет держать кольца. — Я их из митрила сделаю, ради тебя-то, — подхватил гном. — Только держать не получится, я всю церемонию буду отбивать атаку двух отцов, которые впервые объединятся во имя общего дела. — Один будет орать, что никакой чёрной крови у его внуков, а второй, что ненавидит всех блондинов, — Арагорн мечтательно прикрыл глаза. — И так как идти вам будет некуда, Гимли поселит вас в Эреборе. — Я поставлю вам раскладушку на кухне. Или эльфы предпочитают гамак? Тогда я повешу гамак. — Трандуил будет думать, что они живут в Мордоре, Адар — что в Лихолесье, а они будут жить у тебя на кухне! — Адар говорил, что орки кузнецы, а это значит, что у нашей белобрысой принцессы родится орчонок, и я сам обучу его кузнечному делу! — А потом можно и Трандуила в Эребор пригласить! — И Адара до кучи, и вход сделать за золотой, не меньше! — Вот мы и восполним казну после войны, — закончил Арагорн. — Леголас, я вас благословляю. За спинами их раздалось мерзкое хихиканье, и они резко обернулись, растеряв всё веселье: это покатывался со смеху король мёртвых, ударяя себя по колену. Сирион и Линдис посмотрели на призрак с недоумением и отвращением, потом Линдис осторожно обошла его и тронула за рукав Леголаса. — Что это с ним? — Нашёл чувство юмора своего короля крайне забавным, — отозвался эльф, недовольно поглядывая на Арагорна и Гимли. — Они говорили про вашу свадьбу, — сообщил мертвец и снова захихикал. — Я сберегу жизнь твоей невесте, эльф. Линдис так и замерла с открытым ртом. Сирион, который слышал последние слова, подскочил к ней: — Ты совсем с ума сошла? Нэрвен только что с таким же лесным эльфом такого дерьма отхватила, что на сто лет хватит, и ты туда же? Когда успела вообще? — А ты мне не указ, — резко пришла в себя Линдис и демонстративно встала за плечом Леголаса. — Не нравится, можешь прыгнуть за борт. — Отец тебя за борт выкинет. Не за то, что мы ушли, а вот за это вот, — Сирион ткнул пальцем в Леголаса. — С другой стороны, спасибо тебе, теперь мне за побег точно не влетит. — Ну подожди, подожди, — вмешался гном. — Сейчас мы и тебя на плаху отправим. Леголас, у тебя есть сестра? Адар нагнал войско Теодена достаточно быстро. Его конь был приучен и к нему, и к горам, в целом, никакие животные его не сторонились, как сторонились орков, и эльфийский язык помогал. Адар не ездил без седла, как ездила Эстель и большинство лесных эльфов: он всегда помнил, что в любой момент может начаться бой, а это значит, что ему понадобятся стремена для упора. Многие нолдор ездили с богатой сбруей как раз из этих соображений. Обнаруживать своё присутствие Адар не желал. Он догадывался, что вряд ли войско Саурона состоит из одних только орков, там наверняка есть и люди, а их он пустит уже во вторую очередь. Он понимал, что Саурон орков презирает и использует только в качестве расходного материала, а это значит, что первая волна, что накатится на неприступный Минас-Тирит, будет именно из них. Адар не желал обращать свой меч против тех, кого считал родичами своему народу. Пусть они потомки тех, кто предал его, пусть они стали лишь более раболепными перед своим хозяином, не чета свободным урукам Белых гор — ему было их жаль. И он примерно рассчитал, что войско Теодена подойдёт к Гондору как раз тогда, когда захлебнётся первая атака и пойдёт в бой свежий резерв. Он знал, кого ждать: харадримы и их олифанты. Сам он не боялся, но понимал, что конь может перестать слушаться, и потому на первом же привале — он шёл тенью за войском секретной тропой над главным проходом — перепроверил сбрую. Конь должен чувствовать малейшие движения. Эомер ощущал, что за ним следят. Он сто раз обернулся, чувствуя себя глупо, над ним уже стали подшучивать. Точно кто-то следит, и следит сверху. Он вскинул голову, ожидая увидеть ворона-соглядатая, но небо над горами было ясным, ни пятнышка. — Это хранитель гор, — сказал Теоден, когда Эомер поделился с ним опасениями. — Он нагнал нас на исходе первого же дня. — Он не эльф, — мрачно сказал Эомер. — Я чувствую. — Может, полуэльф? — Теоден вспомнил своего недавнего гостя. — Как Элронд. — Полу-эльф, а полу-кто, — проворчал Эомер едва слышно. — Если б не уши и не рост, я б решил, что он орк поганый. — У орков уши тоже острые, — напомнил Теоден. — Но Арагорн и Леголас называли его эльфийским прозвищем. — Он хромой, — напряжённо сказал Эомер. Теоден заинтересованно посмотрел на племянника. — И ты подумал о Морготе? Тот кивнул. Он старался держать свои опасения втайне от всех, боясь непонимания и насмешек, в конце концов, Моргота победили давным-давно, но... Но Саурона ведь тоже побеждали, а он всё равно продолжает кошмарить Средиземье всё более изощрёнными методами. — Он древний, я это чувствую, — проговорил Эомер. — Когда он ходит, земля стелется ему под ноги. Я не много знаю древних легенд, но кое-что слышал. И Саурон ему личный враг — не потому ли, что бывший ученик? — Моргот стремился к хаосу, — покачал головой Теоден. — А хранитель гор жаждет мира и порядка. Я не думаю, что он какое-то воплощение Моргота. Но я думаю, что он его знал. О том, что его раскрыли, Адар узнал наутро: открыв глаза, он увидел перед собой завязанный небольшой узел, тронул ножом, ткань раскрылась, открывая кусок мяса и ломоть хлеба. Урук вздохнул. И ведь даже не услышал, так и прирезать могли — всё бы проспал. В Уттумно, где крики звучали практически беспрерывно, он первые годы не мог глаз сомкнуть, только когда практически терял сознание от усталости, тогда и засыпал. Во времена скитаний вместе с орками, убив Саурона, спал так, что его разбудить не могли вообще ничем, осознание свободы притупляет любое чувство опасности. Когда стал жить в горах, спал в дозоре: всё равно из-за мёртвых никто не сунется, а дома, где пятеро вечно дерущихся сыновей, не отдохнёшь. А здесь его просто вырубило, как будто ударом по голове. Может, сказалась усталость, может, наконец-то он оказался в одиночестве без ответственности за всех и вся. Решив отомстить за то, что подкрались, Адар следующей же ночью неслышно проник в лагерь и возник за спиной Эомера практически в разгар беседы. — Приветствую, Адар, — прервался Теоден. Голос его прозвучал так спокойно, словно урук не выступил из темноты, как призрак. Эомер резко обернулся. — Присоединишься? — и король указал на свободное место перед расстеленной скатертью. — Только и делаю последнее время, что трапезничаю с королями, — ядовито сказал урук, но приглашение принял. — О чём говорят в шатре конунга? — Есть мнение, что ты — воплощение Моргота, — в лоб сказал Теоден. Эомер закашлялся, не ожидая такого, Адар замер: этот человек, старый, совершенно не впечатливший его поначалу, вот уже дважды умудрился поставить его в тупик. — И ты пригласил меня, — проговорил он. — Я так не считаю, — невозмутимо сказал конунг. — Но думаю, что ты знал его лично. — Знаю, — согласился Адар. Он не воспринимал Моргота как прошлое: он всегда в нём, в его жизни, каждое мгновение он с ним. Это не просто шрамы — его прикосновения. Не просто кошмары и видения — отзвук его голоса. Адар знал истинное положение вещей, что он сам является прямым творением Эру, но годами он соглашался с ложью Моргота, что он — его создание, и эта ложь вошла в его мысли. Злости на него у Адара не было: это всё равно что злиться на часть собственного тела, бессмысленно и бесполезно. — Тебе трудно стало жить без него? — проницательно спросил Теоден. — Без того, кто убил моих братьев и сестёр, а со мной сделал вот это всё? — уточнил Адар. — Я в бессчётное количество раз младше тебя, но моя жизнь длинна в человеческих мерах, — сказал конунг. — И я не знал жизни без войны, боли и потерь. Я не думаю, что доживу до победы. Не потому что я не верю в неё: верю всем сердцем. Но лишь те, кто молоды, могут построить мир на пепелище, а мы, дышащие своей болью, можем лишь сидеть на собственных задах в окружении павших и рассказывать сказки о доблестной смерти. Эльфы уходят из этого мира, и я их понимаю, но людей не ждут серые гавани. — Я не могу себе этого позволить, — отозвался Адар с затаённой улыбкой. — Какова бы ни была моя боль, мой долг тяжелее моей усталости. — У тебя дети, ты делаешь это ради них, — вздохнул Теоден. — Мой сын мёртв, и меня не было с ним рядом, я лишь похоронил его. Будь он жив, я говорил бы иначе. — Я хоронил тысячи своих детей, — ответил Адар. — Это был твой народ, — возразил конунг. — Как бы ты ни называл их. Но ты второй раз бросаешься за своими сыновьями в битву, которую не считаешь своей. Разве ты сделал бы так для каждого? Некстати Адару вспомнилось, что тролль Дамрод, согласившийся на союзничество, убил орка-посланника. И что тогда почувствовал сам Адар, глядя на оторванную голову? Досаду, которую быстро подавил удовлетворением от наличия в его войске такой махины. Даже представлять не хотелось, что бы он сделал, если бы кто-то хоть пальцем коснулся его детей, кроме него самого. А вот и причина, по которой в него всадили нож столько раз. — Нет, — честно сказал Адар. — Но в битве я иду впереди своего народа. — Я слышал легенду о том, как Моргот похитил эльфов, и что он с ними делал, — сказал Теоден, глядя в глаза Адара. — Твой народ — это орки, ты сам орк, не так ли? Адар не стал на сей раз пускаться в рассуждения о верном названии, просто кивнул. Эомер в ужасе смотрел то на своего короля, то на свой меч, который лежал слишком далеко. — Мне казалось, орки едины. Все они — слуги Саурона, — проговорил конунг, словно то, что он узнал, никак его не удивило. — Я снял рабский ошейник и с себя, и с них, — отозвался Адар. — Мы жили рядом с твоими землями тысячи лет, и ты не знал о нас. — Арагорн говорил, тебя предали. Я так понял, что те, кто предали, сейчас в войске Мордора. Если Саурон падёт, ты примешь их? — Я приму всех, кто придёт ко мне, — тихо сказал Адар. — Предательство их отцов — результат моих собственных ошибок. Дети не предают родителей без причины. Смерть Саурона освободит их. — Ты примешь и тех, кто сражается сейчас против нас? — спросил Эомер. — Даруешь им дом и спокойную жизнь? Милосердно для орка. — Что будет, если я не сделаю этого? — Адар повернулся к нему. — Они будут скитаться, отвергаемые всеми, у них не будет иной дороги, кроме пути убийц. Им нечего будет терять, и это лишь умножит их жестокость. Вы будете убивать их при свете дня, они вас — под покровом ночи. Это не закончится никогда. Я не прошу вас умалять беды, которые обрушатся на целый народ, просто не мешайте мне. Я не милосерден ни к ним, ни к вам, но это и не милость: они не мои враги. Они не предавали меня, они всего лишь родились у тех, кто когда-то совершил ошибку, и в этом вся их вина. — Ты вообще знаешь, что они творили на землях Рохана и Гондора? — Эомер, взяв пример со спокойного Теодена, старался говорить ровно, но это давалось ему с каждым мгновением всё труднее. — Исполняли приказы, за неисполнение которых их ждала бы мучительная смерть? — предположил Адар. — Да они всё это творят для потехи! — взорвался Эомер. — Не может быть таких приказов! — Я был главнокомандующим у Мелькора, — отозвался Адар. — Приказы бывают разные. Тебя самого изгнали приказом короля, насколько я знаю, и никто не удивился. — Это был Грима! — Это был приказ короля. А тот, кто исполнил его, потом сохранил должность при короне. — У тебя разведчики в Медусельде? — поинтересовался Теоден. — Дети внимательные, — усмехнулся тот. — Только бегут от тебя, только представится возможность, — не выдержал Эомер. Адар посмотрел на него долгим нечитаемым взглядом, потом отвернулся с таким выражением лица, словно глупее слов в жизни не слышал. Галадриэль, спускаясь для того, чтобы проводить супруга и стража в последний поход, вдруг поняла, как другим было трудно любить её. Она уходила мстить за брата, когда война уже закончилась, и заставляла тех, кто любил её, продолжать терзаться ожиданием. Келеборн никогда не поступал так с ней прежде, он берёг её покой, даже когда он пропал, она думала, что он в Чертогах, не надеялась на встречу, не переживала. А она сама? Элронд, наверное, так устал от неё за вторую эпоху… Келеборн был весел и спокоен, словно отправлялся на простую верховую прогулку по лесу. На нём из доспехов была только кольчуга: ни шлема, ни перчаток. Даже Халдир рядом с ним был экипирован сложнее. — Я буду ждать тебя назад, — тихо сказала Галадриэль. — Я не уйду в гавани без тебя. — Не жди, — улыбнулся Келеборн. — Великая победа всегда требует жертвы. Галадриэль подошла совсем близко и погладила его по колену, а он наклонился с коня и поцеловал её. Раньше всегда было наоборот: она, воительница, склонялась к нему с высоты, но новое прозрение поразило её. Свет Лориэна — это его свет. Он никогда не впускал тьму в сердце, никогда не был подвержен её тлетворному влиянию. Не мстил, не завидовал, не испытывал гнева. Невероятная сила духа была в нём, та, которую прежде никто не видел за её ослепительностью, а теперь, когда он покидал свой дом навсегда, всё тепло и радость уходили вслед за ним, оставляя Галадриэль только холодный блеск её собственного могущества. — Отдай кольцо, — внезапно сказал Келеборн, и Галадриэль уставилась на него, приоткрыв рот от изумления. Никогда, ни разу за всю жизнь Келеборн не просил даже примерить, даже снять, а сейчас отдать? — Ты хочешь биться с его помощью? — опешила Галадриэль. — Но ведь… — Я хочу познакомиться с Адаром, — перебил Келеборн. — Всегда мечтал взглянуть в глаза тому, кто посадил тебя в клетку и остался жив, а потом ещё и развёл тебя на целый Мордор за минуту и простил тебя, а ты перед ним извинялась. Гил-Галад этого ведь так и не дождался? Да, я определённо желаю с ним познакомиться. А кольцо поможет мне залечить раны, которые он мне нанесёт за твою дерзость. — Перестань, — Галадриэль отпрянула и растерянно уставилась на свою руку. — Скажи без шуток, зачем тебе моё кольцо? — Боюсь, мне не справиться с Ангмарским колдуном без помощи, — просто сказал Келеборн, как будто не признавался сейчас в том, что ему может не хватить сил. Галадриэль бы скорее умерла, чем призналась в слабости, но в Келеборне не было и гордости. Ничто не затеняло его света, и владычица Лориэна подумала, что в мире не было более достойного владельца кольца, чем тот, кого она никогда не рассматривала на эту роль. Собственная слепота обескуражила её: она думала, что зеркало показывает ей многое, даёт понять, она была проницательна до такой степени, что окружающие казались ей раскрытыми книгами. И только Келеборн, тот, кто был ей ближе всех, вдруг оказался написанным на неизведанном языке. И она сняла кольцо с пальца. — Усиль стражу на границах, — Келеборн не стал надевать кольцо и просто убрал его. — Настанет день, и мы встретимся за морем, любовь моя. — Пусть осветит Элентари твой путь к свету Валинора, — проговорил Халдир, не глядя на владычицу, и поклонился. — Халдир! — вдруг воскликнула она, и он вскинул взгляд. — Прости меня. Глаза и разум заставили умолкнуть моё сердце. Я не должна была просить тебя об этом. — Я мог не встретить её, если б не было твоего приказа, владычица Галадриэль, — ответил Халдир. — И мир мой остался бы навсегда нерасцветшим. Сейчас он увядает, но я видел, и я помню. Мне есть, что помнить. Келеборн не сказал больше ни слова и почти сразу пустил коня рысью, продолжая кланяться тем, кто его провожал. Галадриэль смотрела ему вслед, вспоминая, какой сама отправлялась в походы, взвинченной, с одной идеей мести на душе, и понимала всё яснее, что мир вокруг теперь не увядает, а гниёт. И так продолжалось бы, даже если бы кольцо осталось в Лориэне: Келеборн, как летнее солнце, сдерживал вечную осень. Халдир даже не думал о том, что сама идея отправляться в битву без руки и на грани смерти, это абсурд. На миг в нём промелькнула надежда, что Келеборн сейчас отдаст кольцо ему, и это исцелит его тело, чтобы он был полезен в бою, но он практически сразу отмёл её. Ему не нужно кольцо. Его боль — это плата за его выбор, сделанный тогда, когда он стал разделять семью Адара, восстанавливая против него его детей. Если он исцелится, это и станет тьмой: он останется безнаказанным за своё преступление. — Знаешь, зачем я взял кольцо у Галадриэль? — спросил Келеборн на коротком привале. Халдир сначала нервно дёргался, когда его владыка принялся за готовку, но потом смирился: Келеборн даже слышать не хотел о том, что друг станет ему прислуживать. Наоборот, он словно сам стал слугой, понимая, что Халдиру трудно с одной рукой, он ещё не привык. — Ты же сказал, чтобы биться против назгула. — Я до этого сказал про Адара, — Келеборн даже рассмеялся от того, насколько он был доволен собственной идеей. — Я после битвы с ангмарцем, если буду жив, отдам кольцо Адару, чтобы он явил свой светлый облик перед всевидящим оком Саурона, а дальше тот сам додумает страшную версию: Валар его прислали из Чертогов, он сам вернулся из Чертогов, он не эльфом был, а майя… Кстати, если я умру, кольцо ему должен будешь отдать ты. Страх заставит Саурона делать глупости, как всегда. И он сам вступит в битву, выведет все резервы. Уничтожить кольцо после смерти воплощения проще, это даст Фродо шанс. — Ты пожертвуешь Адаром? — спросил Халдир. — Посмотрел на меня с высоты своей морали? Приятно? Верю. Я прикрою ему спину, он останется жив. Или ты сделаешь это вместо меня. Но ты просто представь, давний и злейший враг Саурона, единственный, кого могут начать слушать его легионы и которого он считает мёртвым… — Не считает, — прервал Халдир. — Адар смотрел в палантир вместе с Арагорном, так что в Барад-Дуре уже паника: два короля в изгнании возвращаются на троны. — А теперь он увидит его эльфом! Пробуждённым эльфом, созданием Эру! — возликовал Келеборн. — Валар, чем вы там занимались в Медусельде, что Арагорн и Адар вместе смотрели в палантир? Я даже не могу вообразить ситуацию, при которой это пришло им в голову. Халдир долго думал, прежде чем спросить, но всё же решился: — Почему ты так хочешь его страха? Страха Саурона? — Страх заставляет ошибаться, — легко сказал Келеборн. — Так было прежде, так будет сейчас. Румиль говорил, что гневу нет места на поле боя, а я скажу, что места нет страху. Страх сажает противника на коня; страх даёт ему ещё один меч. — И чего боится Саурон? Адара? — Нет, конечно, нет, — Келеборн покачал головой. — Незнания. Когда что-то выходит за рамки его понимания, его охватывает ужас, а ужас — предвестник погибели.