Глава двадцатая. О новом взгляде на былое и том, что свет не может искоренить тысячелетних привычек

Адар вдохнул и с удивлением заметил, как свободно расширились лёгкие, каким невесомым внезапно оказался его тяжёлый мокрый камзол. Он прижался спиной к холодной гладкой стене и закрыл глаза. Мир обрушился на него красками, как это было в первые мгновения после его пробуждения возле священного озера; как и тогда, он видел сейчас звёзды над головой, миллион бриллиантов на чёрном бархате. Прохладный воздух ночи в сочетании с тёплым ласковым ветром словно вливались под кожу чистой силой. Он посмотрел на свои руки и увидел, как растворяются шрамы от чудовищных ожогов. Адар сполз на каменный пол и закрыл лицо руками. Как тогда, после битвы за Эрегион, когда он надел кольцо — и мир рухнул на него, как океанская волна. Но сейчас у него хотя бы было время, чтобы прийти в себя: Арагорн ждёт его не раньше, чем через час, негоже королю представать пред заклятым врагом в грязи и поту. Есть время. Адар перелёг набок, пытаясь унять дрожь. Он чувствовал землю сквозь камни, как ощущается тепло кожи под тонким шёлком. Даже когда он пал во тьму, земля несла его ласково, а сейчас она была рада его истинному возвращению. Он услышал шаги по пустынной галерее, но не смог подняться. Он хотел испытать стыд за слабость, но его не было. Разум его был спокоен и чист, его не отравляли ни гнев, ни тревога, даже одержимость троном Мордора отступила. Лёжа на камнях, пока его кто-то пытался поднять, Адар осторожно подумал об орках, проверяя, как относится к ним, но его чувства не изменились, он продолжал любить их, далёких слабых потомков своих друзей, которых когда-то не смог сберечь. Его наконец подняли и подхватили с двух сторон Келеборн и Халдир. Молча, без единого слова завели в какую-то комнату, где положили на постель. Владыка Лориэна принялся жарче топить камин, а Халдир тем временем ещё неловко, он не привык управляться одной рукой, укрывал Адара тяжёлой мохнатой шкурой. Адара трясло так, что стучали зубы. Всё, что он делал в годы командования войсками Моргота, всё, что он делал во вторую эпоху, предстало в его памяти в свете. Он как и раньше помнил каждое лицо и каждое имя, но теперь образы стали чётче, боль острее. Эстель. Эстель, Эарин. Она искала его веками, не прекращая ни на день, ни на миг, она надеялась на встречу, не получив подтверждения его смерти, и запретила другим петь ему прощания. Теперь он помнил их ночь в лагере орков под стенами Эрегиона так же детально, как первую долгую ночь под звёздами. В её глазах отражались звёзды. Эстель, тогда ещё даже не Эарин, у них обоих ещё не было имён, лежала на траве, и волосы её терялись в стеблях. Адар, восторженный идеей того, что он видит и чувствует всё, трогал её лицо кончиками пальцев, запоминая соотношение ощущения и зримого. Она была вторым, что он увидел после звёздного неба, и теперь, когда он замечал в её глазах его отражение, любовь переполняла его. У них не было одежды и чувства наготы, им казалось, что они одни во всём мире. Адар знал, что его пробудили другие, но когда он открыл глаза, рядом никого не было. Он хотел искать их, но увидел рядом с собой спящую — и не смог отвести взгляда. Потом, он встретится с ними, но потом. Эстель коснулась его лица губами — в его разуме проносились понятия, знания, вложенные в него самим Эру. Ещё не озвученные, ещё не принятые. Линдис говорила Келеборну, что речь её отца благородна; это оттого, что он был одним из тех, кто её создал. Появление Эстель пробудило в нём эту способность к порождению наименований, которой она так восторгалась. Он осторожно дотрагивался до её тела, удивляясь и радуясь тому, как она подставляется под его руки. Его собственное тело было для него ещё новым, непознанным, потому он учился сразу о двоих. Любовь окутывала их тишиной и покоем, и в ней не было места боли; даже в момент первого проникновения оба чувствовали только удовольствие от близости. Поцеловались они уже позже, подсмотрев у других эльфов, и ещё смеялись друг над другом, потому что пока они занимались любовью, другие придумывали ритуалы ухаживаний. Адар и Эстель не относились к первым шести пробуждëнным, но словно были старше них. Пока другие смотрели друг на друга, они уже спали вместе; пока другие выбирали имена себе, они давали имена окружающему миру. Они были словно песня, где Эстель — голос, Адар — музыка. Он помнил дни у священного озера даже тогда, когда Моргот вывернул ему разум наизнанку. Лёжа на скале, он представлял себе, что под онемевшими пальцами прохладные травы и тёплые волосы. Он держался на одной мысли, что что бы ни случилось с ним, он вернётся, и Эстель его примет. Он действительно вернулся. Моргот отпустил его, напомнив, что если он хочет спать в тепле, в его интересах разочароваться и вернуться до того, как король мира отправится создавать ему соотечественников. Адар скрывался несколько дней, думая, что это уловка, что за ним следят, чтобы он вывел захватчиков к эльфийскому поселению, но нет, его действительно отпустили. Саурон закатывал глаза так, что зрачков видно не было, но перечить хозяину не решался. Когда Адар нашёл Эстель, она уже ушла от прочих на его поиски: он пропал много лет назад, и она скиталась, пытаясь найти хотя бы след. Как и все эльфы любящая воду, она устроилась на ночлег у спокойного как зеркало озера, расстелив плащ на камне и свесив руку до самой воды. Адар узнал её ещё до того, как увидел. Ещё обрадовался, что она спит, думал разбудить её, как тогда, в первую встречу... Но в серебряном озере отразилось отвратительное чудовище с горящими похотью глазами, тянущее к Эстель когтистую лапу, и Адар в ужасе отшатнулся. Найди он её хотя бы на несколько дней позже, его сердце уже очерствело бы настолько, что он без колебаний разбудил её и больше от себя не отпускал, какой бы ни была её реакция. Но тогда он боялся за неё и не хотел её испугать сильнее, чем желал её вернуть себе. Когда она пришла в его лагерь, он давно уже не был тем, что прежде. Он любил её, хранил в памяти её образ, ему снилось прошлое, но любовь его была теперь искажённой, как он сам, и обладание ему представлялось достаточным для удовлетворения. Ему нужна была Эстель, чтобы она каждую ночь ложилась с ним в постель, не сбегала и не лезла в его дела, потому что она не поймёт и только будет мешать своим никому не нужным милосердием. Хочет быть доброй — пусть проявит это по отношению к его детям. Она удивительно удачно столкнулась нос к носу именно с ним; Адар на автомате от неожиданности — всё же она застала его врасплох — одним движением выбил у неё из руки меч и рукояткой своего заехал ей по щеке, даже вынуть из ножен не успел. Она моментально схватила своё оружие, и Адар отступил, кивнув сопровождавшим его оркам, чтоб разобрались сами. "Повесьте её к этой, в клетке, чтоб обе не грустили", — велел Адар, что орки сочли дико смешной шуткой и потащили её в сторону клетки Галадриэль. Он узнал её. Она казалась ему тем самым недостающим неизвестным в уравнении, которое должно привести его мир к балансу. У двух уруков, даже бессмертных, рождаются смертные дети. Если бы другие мориондоры выжили, они пережили бы сотни поколений своих детей. Но Эстель эльф, и она его жена, принадлежит ему уже, а то, что она его не узнала... Это даже к лучшему. Он представил себе бесконечные слëзы, попытки вернуть его к свету, которому он не сдался, ужас от того, что он считает орков своим народом — нет, будет проще, если она его так и не узнает. Пусть любит того, кого легко, кто её не разочаровал, а с ним просто будет. Пара веков — и они подружатся, говорить же ей будет не с кем, вряд ли она примет орков как своих, как принял он. Отчасти это было его личной местью ей за то, что она не пережила то, через что прошёл он сам. Но о ней сложили песни, а по нему справили погребальный обряд над пустой могилой. Адар действительно терпеть не мог эльфийские легенды, как и собственное имя. И всё же она искала его. Все эти годы, века она не сдавалась, не прекращала поисков, говорят, была в руинах Уттумно и ходила к ведьмам, прочесала древний лес и поднялась на вершины гор. Будь он проклят, если с её головы хотя бы волос упадёт. Кто даже посмотрит на неё с ненавистью или презрением, умрёт страшной мучительной смертью. В конце концов, он владыка Мордора, его народ многочисленен и силён, и мало кто может сравниться с ним в могуществе. Перед ним вот-вот падёт Эрегион, и когда он убьёт ещё раз своего давнего врага, не останется никого, кто мог бы диктовать ему свою волю. Он был в рабстве, как и его народ, и он долго терпел жестокость и дал себе клятву, что сам не будет жесток. Ни к кому, ни к врагам, ни к своему народу, ни, тем более, к Эстель. — Повесь её так, чтобы через пару часов шевельнуться не могла, но без увечий, — велел Адар и поймал насмешливый понимающий взгляд Глука. — Ну что? — Наш Адар нашёл себе Нанет, — издевательски пропел орк. — А чего эта, а не белобрысая крыса? — Терпеть не могу белобрысых, — отозвался Адар. — И знаешь что, я провёл столько брачных церемоний, включая две твои, что могу позволить себе то же. — Так я не возражаю, если ты так спрашиваешь моего сыновнего благословения, — хмыкнул Глук. — Но не проще её припугнуть? Она тебе ещё бешеную страсть изобразит. — Припугнуть, её? — издевательски переспросил Адар. — Она на меня напала в моём же лагере при вас четверых, явно думая, что я соглашусь на поединок один на один на дуэльной площадке. — Нет разума, нет страха, девиз Гил-Галада, — заржал орк. — Ты её каждый день вешать будешь, как бельё на верёвку? Она тебя или пырнёт рано или поздно, или у неё руки отвалятся. — Мне её руки не нужны, — сказал Адар, по веселью собеседника понял, как это прозвучало, но исправляться не стал. — Привыкнет. У эльфов священный брак после первой близости, а она из тех, кто с этим законом в крови. — Ты её знаешь, — проницательно сказал орк. — Так бы и сказал сразу. Сколько веков по кустам её высиживал? А мне ещё советовал быть настойчивее с Хиш. Вот скажи, ты, как все эти нытики, втюрился, когда увидел, как она танцует? — Я тебя люблю, но прибью когда-нибудь, — сказал Адар. В сердце мгновенно отозвалось давнее воспоминание, как Эстель садилась позади него, обнимала и откидывала его голову себе на плечо. Он засыпал с открытыми глазами, продолжая смотреть на звёзды и чувствуя её объятия. Ему не нужен был восторг от созерцания, чтобы любить её. — Я тебя раньше, — отозвался орк, хлопнул его по плечу и ушёл делать распоряжения. С некоторыми из уруков Адар сближался практически против своей воли: с ними было весело, они его могли рассмешить даже в самой жуткой ситуации, и как он ни напоминал себе, что не стоит никого из смертных выделять, прикипал сердцем. С Глуком было именно так. Адар с ним вместе охотился за Хиш, его нынешней второй супругой, перебранивался с ним в штабе – орк был куда осторожнее его самого, Глук запросто входил в шатёр Адара без приглашения и мог перевернуть постель, на которой тот спал, если время позволяло шутливый поединок. Именно он добивал его потом под взглядом Саурона, но, как сказали Адару после исцеления, он ненадолго его пережил. Саурон тех, кто предал сразу и без пыток, не уважал. Но это было на следующий день, а тогда он вошёл в свой шатёр, где Эстель полусидела, распятая на решётке над постелью в орочьем шатре, чувствуя голыми ногами жесткость пыльной шкуры, и в нём шевельнулось сомнение. Она возненавидит его. С другой стороны, если он ей назовётся, она всё равно с ним по доброй воле не останется, но ещё и прошлого его перестанет любить. Выглядела она жалко, и он не мог сосредоточиться. Платье повисло на ней, разорванное на груди почти до низа живота, подол завернулся, не давая спрятать колени. В шатре было жарко натоплено, но Эстель не могла убрать со лба прилипшую прядь. Когда Адар вошёл в шатер, он был не один, но она не смогла посмотреть: её волосы, заплетённые вчера в косу перед битвой, были завязаны узлом вокруг одной из пик, так что и головы не повернуть, а сам он по беглому взгляду узнал одежду одного из стражников и эльфа под нею, взялся за нож, готовый мгновенно убить его, если хоть дёрнется, чтобы попытаться её освободить, но эльф просто ушёл, подтвердив теорию о непреходящей трусости нынешнего поколения. Волосы отрезали, своих не спасают. Ещё и от чего не спасают — Адар только представил, что при нём кто-то посмел надругаться над женщиной, он бы кишки выпустил в тот же момент. Себя к насильникам он не относил, потому что считал себя в своём праве, но для Элронда картина была совершенно иная. А он не помог. Эльфа убьют, в этом он на своих детей рассчитывал, потому даже тревогу не поднял... Хотя кого он обманывает: понадеялся на наблюдательность уруков, потому что был занят: Эстель, его мостик ко времени, когда он был счастлив, лежала в его постели, и его влюблённый искажённый взгляд не видел, что она едва дышит. Адар сел на постель, и она прогнулась под его весом, хотя под самой Эстель даже не примялась. — Законы эльфов достаточно однозначны, — проговорил Адар, глядя мимо её глаз; не было сил видеть в них отчаяние, она всегда смотрела на него только с любовью, всегда была так рада его видеть, даже когда они расставались на несколько минут. — С момента близости заключается брак, конец которому – лишь смерть. Я есть создание света изначально, как бы ни называл себя сам, создан я эльфом. — У меня есть муж, — прошептала Эстель, скрещивая ноги. От этого беспомощного жеста Адар даже улыбнулся. Он знал, что она обессилела в сражении против четверых и еще несколько часов провисела на верёвках, но всё равно пытается ему противиться. — Да, есть, — согласился он. — Я. Келеборн сел с ним рядом с металлическим стаканом с водой в руке, край больно ударил по зубам, но Адар припал к воде, словно не пил неделю. — Ты очень красивый, — честно сказал владыка Лориэна, отбирая стакан, за которым Адар невольно потянулся. — Как тебя зовут? — Адар, — отозвался тот. — Это имя имеет значение, только это. Келеборн кивнул и опустил его на подушку. — У тебя есть немного времени, — сказал он и замялся. — Адар, а ты... Ты же можешь говорить, как прежде? Как ты говорил с ним и с нами? — Тьма искажает, а не дарует чувство юмора, — проговорил Адар, удивляясь силе своего голоса. Дети у него были громкие, а сам он, чтобы призвать к порядку, был вынужден постоянно орать. А теперь простая речь наполняла помещение звуком, мощным и чистым. — На это я и надеялся, — кивнул Келеборн. — Отдыхай, я приду за тобой, — он сделал знак Халдиру, и оба вышли. — Если я отправлю тебя вестником, ты не сочтёшь, что я тебя отсылаю? Халдир сжал зубы, но покорно склонил голову. Этого следовало ожидать. Он бесполезен в бою, даже десятка не убил, Нэрвен здесь нет, а Келеборн вполне может выбрать себе в компанию Леголаса или даже Адара. — Что мне сказать владычице? — Не ей, — улыбнулся Келеборн. — И это не приказ, а просьба. Скачи в дом Адара, скажи Эстель, что и дети, и он сам живы. Халдир вскинул взгляд, ещё не веря, и Келеборн добавил: «Если я скажу, что это приказ, это избавит тебя от мучительного выбора?» Арагорн сидел в тронном зале перед накрытым платком палантиром и мучительно думал, что сказать Саурону. Особенно если учесть, что в прошлый раз он позорно упал в обморок от одного присутствия тёмного владыки. Да уж, ну и встреча была: Саурон внезапно узнал, что род людей не настолько слаб, чтобы не иметь законного короля, зато этот король теряет сознание от одного взгляда на себя, прекрасно, чудная репутация. Адар ещё: вот уж кому всё нипочём! Править желает бесплодными землями во главе орков, жена его ненавидит, он может это одной фразой переломить, но нет, ему не надо, всё нормально. Ему предложили кольцо — так он ещё и ломался и издевался над Келеборном, если можно это так назвать: с владыки Лориэна как с гуся вода любые оскорбления, такого спокойствия Арагорн не встречал даже среди эльфов. Элронда, как выяснилось, довести проще простого; а он-то наивно думал, что владыка Имладриса вне себя от его романа с его дочерью. Да он едва заметил, если сравнить с тем, что Адар за несколько минут вытащил из всегда мирного Элронда. Леголас заглянул в зал. — Хочешь, я могу пока с тобой посидеть, — предложил он. — Что мне ему сказать? — простонал Арагорн. — Что у тебя меч, который ему знаком, — ответил из другого конца зала звучный голос владыки Лориэна. Арагорн и Леголас оглянулись и увидели, что из потайной двери вышли двое: Келеборн и высоченный эльф с чёрными волосами. Арагорн разумом понимал, что это и есть Адар, вернувшийся к своему изначальному облику, но глаза отказывались верить. Он больше не прихрамывал и не сутулился и сразу словно стал занимать больше пространства. Одеяние, похожее на гондорское, но недоделанное, без серебряной вышивки, казалось на нём царской мантией. Движения у него были размашистые, свободные настолько, что казалось, будто в зале гуляет вольный ветер. Арагорн глянул на открывшего рот Леголаса и понадеялся, что не выглядит так же глупо. — Единственное, что мы нашли на него, чтоб не было вышивки, это сюрко, — немного виновато сказал Келеборн. — Не может же он бросать вызов Саурону мокрым, это как-то противоестественно. Доспехи ор… урука, сюрко Гондора: вполне себе для того, кто вернулся из Чертогов. — Я сам Чертоги, — сказал абсолютно непонятную фразу Адар и подошёл к палантиру. — А как с этим обращаться? Заклинание какое-то? — Просто прикоснуться, — сказал Арагорн, становясь рядом. Он проводил взглядом Келеборна и Леголаса и украдкой посмотрел на Адара. — То, что ты увидишь, будет лживо, — проговорил Адар, не глядя в его сторону. — Смерть близких, поражение, разрушения, собственная смерть — Саурон покажет тебе то, что тебе желает показать, а не будущее. — Что мне ему сказать? — тихо повторил Арагорн, словно палантир мог подслушивать. — У тебя к нему нет никаких претензий? — в свою очередь удивился Адар. — Меч покажи и скажи, что в следующий раз этим мечом ему отрежут не палец, а член, и лучше бы ему придумать себе воплощение без половых органов. Он наклонился над палантиром, осторожно трогая стеклянный шар кончиками пальцев, пока новоявленный король Гондора, вытаращив глаза, ловил ртом воздух. Когда Адар предстал перед ним в эльфийском облике, ему вообще хотелось перейти на эльфийский, говорить тихо и почтительно, ведь перед ним древнейшее существо, тот, кто видел свет Древ и священное озеро. Ему думалось, что Адар теперь чист, как сам свет, никакая пошлость и грубость ему не пристала, но Адар не мог просто вычеркнуть свой тысячелетний опыт. В нём больше не было потребности выпускать клокочущую ярость бранью, но способность никуда не пропала, как и желание.