Глава двадцать вторая. О нраве дочери Адара и последствиях, с которыми пришлось столкнуться эльфу Халдиру

Халдир прибыл в Белые горы к ночи и, к его удивлению, его легко пропустили. Амдир, куривший возле двери, уставился на него оценивающе. — Жизнь надоела, эльф? — поинтересовался он. — Нэрвен сейчас не дома, но скоро вернётся, и останутся от тебя только уши твои. — Я пришёл с вестями, — отозвался Халдир, отдавая коня орку, который с удивительным мастерством с ним обращался; эльф и сам не заметил, с какой лёгкостью это сделал. — Твой отец жив, твои брат и сестра тоже, но Сирион ранен. — Ранен? — из окна выглянула Эленвэ. — Мам, тут этот эльф Нэрвен про Сириона говорит! Халдир вошёл в уже знакомый дом, чувствуя себя не в своей тарелке. Всё здесь было чуждым, словно ощетинившимся после того, как он покинул Нэрвен. Амдир, ещё с ссадинами на лице и перевязанной рукой, поскорее сел, словно держаться на ногах ему было сложновато. Эстель на сей раз была в мужской одежде, что показалось Халдиру непривычным и одинаковым с Нэрвен. Халдир подробно рассказал о том, что произошло во время битвы за Минас-Тирит, умолчав о Линдис и Леголасе, не ему надо об этом сообщать, но поведал о том, что Сирион был ранен в битве с самим королём-колдуном назгулом. «Зная Сириона, он даже в бой вступить не успел, — как в воду глядел Энель. — Пришёл, покрасовался, подставился — и уносите тело». Эстель спросила о Линдис, и Халдир сказал, что Адар был зол на неё и оставил её ухаживать за братом, пока тот окончательно не поправится. «Зол, — покрутил головой Эльм и рассмеялся. — Это он так радость выразил, что она жива, будь он зол, он бы её ремнём выдрал, чтоб месяц сесть не могла». Наконец, ответив на все вопросы, Халдир осторожно спросил, где он может найти Нэрвен. Эстель резко вспомнила, что у неё какие-то неотложные дела в глубине дома, Амдир и Эльм переглянулись и одновременно опустили головы. Халдир осмотрелся и, наконец, глянул на ту, кто точно сестру прикрывать не собирался. — Эленвэ? — Она у любовника, — сказала она, нагло глядя эльфу в глаза. — Ты сам её бросил, так что нечего на меня пялиться коровьими глазами. — Крыса, — прошипел Энель на чёрном наречии. — Сам ты крыса, — оскалилась Эленвэ в ответ. — Ещё не хватало, чтобы она его назад приняла, мне не сдался такой брат! А так он сам сейчас хвост подожмёт и свалит. — Халдир, это её друг просто, — Амдир со вздохом выпрямился. — Не слушай эту идиотку, ей лишь бы сестре нагадить. — Просто друг, который её просто трахает, — невинно дополнила Эленвэ. — Так, что её вопли через улицу слышно. — Да заткнёшься ты когда-нибудь?! — Энель бросил в неё пустым стаканом. — Пошли покурим, — Амдир тяжело поднялся и вывел Халдира на улицу, где стало уже непроницаемо темно, и потому город стал постепенно оживать: зажглись факелы по скалам, заработали печи и кузни. — Ты пойми, для Нэрвен они все не любовники, они… — Они? — переспросил эльф. — Они смертные, — пояснил Амдир, пожав плечами. — Нэрвен переживала, когда ты сбежал — свинство, кстати, с твоей стороны — и это её способ почувствовать себя лучше. Не принимай на свой счёт. — Это как, — бледно улыбнулся Халдир. — Вы не вместе, — отрезал Амдир. — Ты её подставил, и нас тоже, кстати, сбежал и не можешь ни в чём её обвинить. Если ты это не принимаешь, лучше уезжай сразу, даже не говори с ней. — Я не обвиняю, — тихо сказал Халдир, опустив взгляд. — Просто мне больно узнать. И только сейчас, в этот момент, до него дошло, что единственные смертные в городе Адара — это орки. Его замутило, но мысли отказывались отпустить. Он видел их, слышал их разговоры. Это кто-то из тех, кто встречал их за воротами тогда, в его первый приезд? Орки обступили Нэрвен, которая соскочила с коня, они её обнимали, гладили — теперь он видел это совершенно по-другому. Так как он не воспринимал орков как равных, ему представлялось, словно Нэрвен резвится в окружении страшных животных, как если бы она была среди варгов или волков, которых по странной прихоти приручила. Но теперь, в свете узнанного, всё казалось опошленным и грязным; в сто раз хуже, чем было прежде. Как она могла, как так вообще могло получиться, что она – с ними – после того, как была с ним? Не судить. Он скрутил свою гордость и затолкал обиду подальше. Он не должен ждать от неё верности или тоски по себе после того, как поступил сам. Но воображение продолжало издеваться над ним, подсовывая картины одна другой хуже. Эленвэ сказала, что Нэрвен кричит: от боли? От страсти? Как она может испытывать наслаждение с теми, кто так омерзителен? Словно нарочно мимо них с Амдиром прошёл кузнец Олог, высокий, грузный, с огромными ручищами и кабаньими клыками, растянувшими губы. Страшный, но не омерзительный. Видимо, Амдир заметил взгляд собеседника на орка и тихо сказал: «Нет, не он. Он женат, и его жёнушка даже Нэрвен ушатает, если заподозрит». Она росла в их окружении, кроме них с ней рядом только её братья. Конечно, она могла испытывать к ним... привязанность, наконец нашёл слово Халдир, но легче ему не стало. Люди влюблялись по пять-шесть раз за свою короткую жизнь, меняли жён и мужей, разводились и сходились; также поступали и гномы. К непостоянству смертных Халдир теоретически относился с пониманием. Но здесь была бессмертная Нэрвен и смертные орки. — Эленвэ сказала, что он её любовник, а не супруг, — проговорил Халдир, пытаясь не ощущать иглы во рту от этих слов. — Значит ли это, что она ничем не обязана ему? Что она всё ещё моя жена? — Пусть кто попробует ей что предъявить, — вздохнул Амдир. — Отец уничтожит, да что там, сама Нэрвен уничтожит. Даже... — он замялся. — Говори, — беспощадно к самому себе попросил Халдир. — Ну были двое, лет... Нэрвен лет пятьдесят было ещё. Сватались, отец чуть на месте не преставился, отказал, но Нэрвен всё равно, ну и лет семьдесят они прожили. А потом они умерли, причём почти одновременно, даже костры жгли в одну ночь. Нэрвен два дня лежала на пепле и рыдала, и с тех пор к смертным старается не привязываться. Что ты думаешь, ты живой до сих пор? Отец как вспомнит, как он её из пепелища тащил, так ему плевать, эльф ты или кто, только бы она потом так не страдала. Нэрвен стиснула зубы и с трудом повернулась набок. Тело приятно болело, только содранные колени горели огнём. Сделав ещё одно усилие, она перелегла на спину и закинула ногу на плечо сидевшему рядом с ней орку. — Иди к балрогу, — тот сбросил её ногу и отодвинулся. Нэрвен пихнула его пяткой и тоже села, вытащила из-под себя свои спутанные волосы и попыталась расчесать их пальцами. — Ну что тебе? — спросила она устало. — Ты ещё плакать начни. — Пользуешься мной, — тоскливо сказал орк. — Стерва. — Тебе же нравится, — Нэрвен оскалилась и подползла ближе к нему. — Я тебя в отдельную пещеру не тащу, подарков не требую, живи как хочешь. — В том и суть, — тот повёл плечом. — Когда тебе скучно, ты меня манишь пальцем, а когда я не нужен, мне и на глаза нельзя показаться. Я тебе говорил сто раз, дай я попрошу благословения Адара, нет, ты упёрлась. — Хорошо, я больше не приду, — Нэрвен ласково дёрнула его за ухо, поднялась на ноги и принялась одеваться. — Придёшь, куда денешься, — фыркнул орк. — Посмотришь, как Адар твою матушку в спальню толкает, вспомнишь свою лесную фею, загрустишь и придёшь. Прискачешь. — Может, не к тебе, — Нэрвен затянула пояс на талии. Орк поймал её за штанину, притянул к себе ближе. — Мой век короток в сравнении с твоим, — сказал он. — Я не смогу ждать так долго, пока ты передумаешь. Соглашайся, всё равно лет через пятьдесят станешь весёлой вдовой. И найдёшь другого. — Зачем тебе? — без улыбки спросила Нэрвен. — Потому что это ты, — как что-то, само собой разумеющееся, сказал орк, незаметно развязывая её пояс и шнуровку штанов. — Хоть сколько, но побудем семьёй. — Я тебя не люблю, Грумзах,— Нэрвен переступила через свои стянутые вниз штаны и села к нему на колени, обняла за шею, почти коснулась своим носом его. Её белая кожа казалась светящейся, особенно по сравнению с ним: он казался чёрным, раскосые глаза были жёлтыми и смотрелись горящими огоньками на застывшем широком лице. В отличие от многих орков, клыки у него не торчали, но искривляли губы словно вечной насмешкой. — Ты никого не любишь, — сказал он. — Я пыталась, мою любовь не приняли. — Сама виновата, выбрала какого-то идиота. Я бы тебя любил. Ещё как… — он перевернулся вместе с Нэрвен, и она упала спиной на пол, но только расхохоталась, играючи отталкивая его от себя. Можно быть собой. Она раскинула руки и закрыла глаза, полностью отдавшись грубым движениям. Её тело не требовало осторожности и бережного обращения, ей нравилось, её собственный огонь только разгорался, когда её брали без ласки и трепета. Он придавил её к полу всем телом, провёл языком по щеке — Нэрвен запрокинула голову, подставляя шею и плечо под его зубы. Адар один раз увидел её с укусом — кнут хлестал разъярённой змеёй, Адар, как ищейка, рыскал, кто смел обидеть его дочь, но виновный себя не выдал, а Нэрвен рычала из запертой комнаты, что сама разберётся, а потом лежала на этом самом полу и до слёз смеялась, что отец так и не понял, при каких обстоятельствах её укусили. Только с Халдиром было по-другому. Ей вообще было всё равно, что он с ней делает, главное, что это происходило с ним, в его постели, его руки касались её: пусть слишком нежно, пусть он старался быть аккуратным, как будто она от любого его прикосновения может почувствовать невыносимую боль, пусть ей приходилось практически укладывать его на себя и самой задавать темп — она обожала каждый момент близости с ним, хотя не могла полностью расслабиться, как сейчас. — Дай воды, — жалобно попросила Нэрвен, растирая плечо. Боясь Адара, который мог вернуться в любой момент, Грумзах не решался кусать её до крови, хотя она периодически била его за отказ, но кожа над ключицей у Нэрвен потемнела от синяков. — Не приказывай мне, — огрызнулся тот и закрыл лицо ладонями. — Всё-таки плачешь? — ухмыльнулась Нэрвен, приподнялась на локте и охнула. Спина болела нещадно из-за неровного пола. — Где вода у тебя, в этой помойке не найти ничего! — В колодце на углу улицы, — едко отозвался орк. — Не развалишься, наберёшь. Или иди пить к себе домой. — А ещё у отца моего что-то спрашивать хотел, — Нэрвен нашла наполовину пустое ведро, принюхалась — чистая вода, опустила туда руку и принялась умываться. — Он бы тебе даже щенка не доверил, не то что дочь. — Ну, если у него дочь тупая и беспомощная, как щенок, то это конечно, я его пойму, — Грумзах перевернулся на живот. — Но я вроде не Эленвэ в жены хочу. Нэрвен фыркнула и облилась. Потратив всю воду до капли, привела себя в порядок, оделась снова, обходя орка по широкой дуге, чтобы он снова её не поймал и не повалил на пол. Грумзах вздохнул. — Останься, — с трудом проговорил он, глядя в пол. — Полвека для тебя не срок, а для меня вся жизнь. Я буду тебе служить, как Адар служит твоей матери. Я поклонюсь твоим братьям. Если не захочешь, у нас не будет детей, и я никогда не стану просить об этом. — Тебе надо было сказать это раньше, — жестоко ответила Нэрвен. — Этот поганый эльф не тебе жизнь поломал, а мне, — орк натянул штаны и прошёлся по пещере. — Тогда уходи уже. Видеть тебя не хочу. Нэрвен пожала плечами и вышла наружу — и сразу же увидела Халдира. Амдир стоял за его спиной с такой виной на лице, что Нэрвен на миг его стало даже жаль. Эльф подошёл к ней, ещё держащейся за ручку двери чужого дома, и молча увёл на несколько шагов. Амдир изо всех сил сжал пальцами переносицу и зажмурился. Ему было даже страшно просто представить, что сейчас наговорит Халдир, особенно с учётом того, что он ему рассказал, и во что его превратит разъярённая Нэрвен. Единственный, кто порадуется, это Грумзах: вон мелькнула его рожа, наблюдает, ждёт. Но не выходит, чтобы не попасть под горячую руку; потом, когда Нэрвен будет плакать над могилкой безвременно ушедшего по вине своей узколобости и принципиальности эльфа, Грумзах будет утирать ей слёзки и заделывать детишек, может, кого-то Халдиром назовёт и будет пороть нещадно бедного ребёнка. Кошмар какой. Амдир открыл глаза и обалдел. Халдир стоял на коленях, прижимаясь губами к запястью Нэрвен, а та, бледнея и кусая губы, изо всех сил свободной рукой натягивала воротник так, чтобы не видно было чёрных синяков и засосов. В доме Грумзаха что-то очень громко упало. — Может, хотя бы не при всех будете позориться? — предложил Амдир, замечая, что орки останавливаются и начинают переговариваться, глядя на них. — Нэрвен!! Нэрвен подняла своего милого на ноги чуть ли не за шкирку и за руку потащила в сторону дома. Амдир, бросив взгляд на замерших зрителей, бросился за ними. Эстель сидела во главе стала и как никогда прежде скучала по Адару. Дети в очередной раз испытывали её на прочность. Нэрвен демонстративно усадила Халдира с собой рядом и рыкнула на Эленвэ, которая только заикнулась, было ли у неё время искупаться, или она из одной постели сразу в другую перепрыгнула. Халдир держал лицо и молчал, словно всё происходящее его не касалось. Амдир и Энель не проронили ни слова, чтобы не стать частью дискуссии, но Эльм и Нирнаэт развернулись по полной программе, и в конце концов Нэрвен схватилась за тесак. — Замолчите, — тихо сказала Эстель, и её не услышали. — Мама велела заткнуться, — поймав её беспомощный взгляд, рявкнул Амдир по-адаровски, и все автоматически стихли. — Говори, мам. — Я не могу просить вас идти со мной или, наоборот, остаться дома, — проговорила она. — Но, как передал Халдир, впереди последняя битва у чёрных врат, где решится судьба в... нашего дома. Я должна отправиться туда. — Я с тобой, — быстро сказала Нэрвен. Халдир только рот открыл, но она на него так глянула, что он покорно кивнул. — Мы все, — посмотрев на братьев, сказал Нирнаэт. — Эленвэ останется в роли наместника. — В роли наместника останется Амдир, — грустно улыбнулась Эстель, погладив по руке старшего сына. — Тебе не место в бою в таком состоянии. — Я старший, — отозвался Амдир. — Уруки не пойдут ни за кем из вас, кроме отца и меня. — Нельзя их отправлять! — воскликнула Нэрвен. — Солнце, долгий путь, на нас ещё и местные какие-нибудь по дороге нападут! — Это и их дом будет тоже, и их право сражаться за него, — отозвался Амдир. — Часть в Мордоре, они перейдут на нашу сторону. — В Мордоре и сотни нет, — сказал Энель. — Отец забрал, кого мог. А у Саурона легионы, он даже сам не знает их числа. — Ему же и хуже, — оскалился Амдир. — Выступим на закате. С солнцем в пути я справлюсь, а у чёрных врат нам поможет сама тьма. Эстель не могла бы точно сказать, почему она внезапно решила отправиться к чёрным вратам и тем более взять с собой детей, что точно бы не одобрил Адар. Но его нет, а сидеть здесь и ждать, чем же всё закончится, она просто не могла. Халдир сказал, что в Минас-Тирит прибыл Келеборн, но умолчал о кольце, и когда Эстель сказала, что прибудет на битву, похолодел от ужаса. Она узнает его, и мир её падёт. Или не узнает. Келеборн говорил с ним о природе искажения ещё до того, как объяснял это Арагорну и Леголасу. Эстель не помнит истинного лица Адара не потому, что у неё что-то не так с памятью, а потому что его не существует. Он стёрт из мира и вписан в него заново другим, а память эльфа не может хранить то, чего нет. Даже увидев его в эльфийском облике, Эстель его вряд ли узнает — иначе она могла бы посмотреть на своего старшего сына и понять, чья он копия. Лишь признание, и знание, и принятие истины вернёт узнавание. В этом и есть весь ужас положения первых мориондоров. Им не верили, поэтому их не узнавали. Они не были обезображены до такой степени, что их невозможно было признать, но искажение стирало их истинные лица. Адар вернул себе вид, но не суть. Его кровь теперь красная, разум спокоен, но душа никогда не станет чиста и полна света. Войско уруков собралось в тайной долине Эред Нимрайс. На зов Амдира — он сказал, что с ним должны пойти только добровольцы — отозвались многие. В сравнении с армиями Мордора и войском людей, их было мало, но Амдир знал, что каждый из них стоит пятерых. Прямые, закованные в начищенную сталь мечники и копейщики, лучники в тяжёлых гибких кольчугах, волчьи всадники. Амдир почему-то вспомнил урук-хаев Изенгарда и даже головой тряхнул, прогоняя ассоциацию. Эстель и Нэрвен с удивлением увидели неожиданные элементы одежды, похожие на харадримские, которые закрывали лица и давали тень на глаза: видимо, Амдир давно разрабатывал то, что поможет урукам беспрепятственно ходить под солнцем. Сам он, бледный и постоянно оскаливающийся от боли, был впереди всех на своём диком коне. — Сдохнет ведь, — вздохнул Энель. — Ещё и вперёд полез, как отец. Хотя ни ума, ни силы его. — Твоё дело, чтоб не сдох, — повернулась к нему Эстель. — А твоё, чтобы нас не перебили наши союзнички, — отозвался Энель.