Глава двадцать четвёртая. О коварных планах, честных благих намерениях и том, с чего начинается цивилизация

Леголас в Минас-Тирите только и делал, что лечил. Всю свою долгую жизнь он старательно избегал всего, связанного с медициной, у него душа не лежала ко всем этим травам и заговорам, но каждый дом в городе превратился в палаты врачевания, лекари не справлялись, и Арагорн, коронация которого была назначена через несколько месяцев, без устали навещал раненых: оружие орков часто было смазано соком ядовитых растений, и те, кто получал даже мелкие царапины, болели долго и трудно. Леголас друга не бросил, старательно вспоминал всё, что знал сам, и учился у него. К тому же Келеборн остался в Мордоре, что всех поставило в тупик. Линдис оставалась с Сирионом, которого переселили во дворец, поскольку теперь он был сыном короля соседнего государства. В отличие от брата она легко перенесла мысль, что в последней битве не участвовала. Леголас и Гимли рассказали ей о том, что там произошло, что пришли на помощь уруки Белых гор во главе с её матерью, братьями и сестрой. К ней приходил спасённый орлами Фродо, долго мялся у дверей, прежде чем сказать, что в Мордоре встретил орка, который молился её отцу. Он был ранен и вряд ли выжил, но он просил передать Адару своё имя. — И я его нарисовал, — смущённо сказал Фродо, протягивая ей свёрнутый в трубочку рисунок. — Это была его вера. Если б он не отпустил меня, я вряд ли дошёл бы до Ородруина. — Многие верят, — вздохнула Линдис и спрятала рисунок. — Чего ты так смотришь, спросить что-то хотел? — Как выглядит твой отец? — Фродо посмотрел на неё снизу вверх. — Я столько слышал о нём, но так и не увидел, а в Мордор мне что-то больше совсем не хочется. Линдис поманила его в комнату и указала на сидящего в одеяле Сириона. — Примерно так, — с усмешкой сказала она. — Только вместо вина у него пиво, а вместо книги нож. — Уйди отсюда, — заорал Сирион и бросил в неё огрызком яблока. — А вот это точное совпадение, — Линдис закрыла дверь. — Но... он же должен быть орком? — едва не плача от смущения, проговорил Фродо. — А вы эльфы. — Мы уруки, — поправила Линдис. — Мой отец когда-то был эльфом, это да. Но Моргот сделал его уруком, а мы родились уже после. — Но ведь Эстель эльф, — продолжил Фродо. Линдис вспомнила, как Эстель отчитала их, сказав, что не их дело — лезть в отношения между ней и Адаром, и вздохнула. — Это их история, — сказала она. — Не сказка, не песня, просто их история. Когда-нибудь кто-нибудь напишет об этом красиво и понятно, но пока что ничего не понятно и всё достаточно некрасиво. Адар рухнул на постель, из последних сил натянул на плечо одеяло и чуть не застонал от боли. Погребальные костры, море погребальных костров. Деревьев поблизости не было, приходилось отправляться до самого леса, рубить, привозить, складывать пирамиды, копать ямы для тел... Адар работал наравне с уруками — все орки теперь гордо именовали себя так. До его коронации оставалось несколько месяцев, и он хотел привести свой дом в порядок, прежде чем называть себя его хозяином. Город в горах был оставлен, все переселились в Мордор, пытаясь найти уцелевшие постройки, которые можно было приспособить под жильё. Уруки под руководством Олога принялись ровнять и строить, сказав, что палатки и шатры, это, конечно, здорово, но свободный народ живёт в камне. Бывшие орки смотрели на своих высоких собратьев из Белых гор с интересом и завистью. Любые ссоры и драки Адар старался пресекать, говоря, что эта земля достаточно пропиталась чёрной кровью, но всё равно то и дело они друг к другу цеплялись. Адар копал могильные ямы и возводил пирамиды. Он считал, что с погребения начинается цивилизация, и не дома нужны в первую очередь, а захоронения. В Мордоре не видали такого. Сначала Адар копал и жёг один или с Эльмом и Энелем, потому что Амдир лежал без сознания под присмотром Эстель, но потом орки несмело стали выходить из чёрных врат и прощаться. Могильщики Гондора, забиравшие тела своих и роханских воинов с поля боя, видели всё время, как в ночи зажигаются костры, слышали, как Адар ходит между рядами и прощается с каждым. "С пламенем возвращаешься во тьму" — и взгляд в лицо, чтобы запомнить. С каждым днём орков на погребение приходило всё больше. "С пламенем возвращаешься во тьму", — повторяли они за Адаром, украдкой поглядывая на своего владыку. У орков не бывает могил, это правило. Могилы есть у чёрных нуменорцев, у харадримов — но никогда никто не хоронил орков, тем более Адар обращается к каждому. Владыка-отец, лорд-отец, отец, Адар... У него свои бессмертные дети, но он зовёт своими детьми всех уруков. У него жена эльфийка и два эльфа ходят за ним по пятам: один вроде как лекарь и инженер, второй — муж его дочери, однорукий и молчаливый. Адар говорит, они не враги. Саурон говорил, враги, а Адар сказал, что на свободный и сильный народ никто не нападёт. Адар закончил войну, Саурон окончательно мёртв и не вернётся, и Адар простил им, что они пошли за Сауроном когда-то… Келеборн задыхался в Мордоре, но героически перевязывал лицо мокрым платком и давал указания, где проложить дорогу, куда поставить обоз. Эстель ходила за ним с водой и уговаривала поскорее вернуться в Лориэн, но тот отказывался. — Я уйду за море рано или поздно, а вы здесь останетесь, — говорил он. — Я хочу, чтобы всё было в порядке. Как если бы вы поселились здесь три тысячи лет назад. Адар обещал, что как только он всех похоронит, они двинутся вглубь Мордора к внутреннему морю в Нурн, где мягче климат, плодородная земля. Там уже сейчас Шегаш распоряжается по поводу небольших стад, которых пригнали из пригорья. Пастухов среди орков мало, но сейчас именно они держат на плаву всех. Запасы продовольствия, сделанные во время правления Саурона, подходят к концу: хотя орков стало меньше, некоторые склады ушли под землю, и новому государству грозит голод. Люди, бывшие рабы Саурона, новую власть встречают озлобленно, но отличия уруков от орков замечают, да и присутствие Эленвэ с эльфийской внешностью и появляющегося набегами Келеборна снижает градус напряжения. Адар никого не держит, если кто-то хочет уйти — оковы сняты, но если захочет остаться, то рабов в его землях не будет. — Попроси помощи, — Келеборн ходит за Адаром хвостом и надоедает ему непрошенными советами. — Арагорн тебе поможет. — Я справлюсь, — Адар сцепляет зубы и закидывает лопату на плечо. Он не знает, что в это самое время в Минас-Тирите другой ждущий коронации владыка с киркой разбирает завал на одной из улиц, чтобы достать тела погребённых под рухнувшей стеной. Но возвращаясь домой, во временное прибежище, Адар валился с ног, иногда прямо на пороге. «Лучше бы я камни таскал, — воды мало, колодцы засыпаны при землетрясении, потому даже напиться вдоволь не получается. — Но хоронить…» Эстель молчит. Она в принципе почти не разговаривает с Адаром, как тогда, после побега детей в Хельмово ущелье, но на сей раз у него вообще нет версий, что произошло. Он видел её перед битвой, может, и она видела его эльфийский облик, но разве это повод снова наказывать его молчанием? Келеборн не напоминает о кольце, Адар его и не трогает. Возможно, оно всё ещё способно изменять его внешность, но он снова отказался от этого. Могильщики Гондора работают под охраной своих солдат, оркам никто не собирается верить, даже если их возглавляет вроде как бывший эльф — от этого ещё страшнее. Он был в их городе, жил с ними, ходил по той же земле, замаскированный под эльфа, и никто не знал, что тьма проникла в самое сердце Минас-Тирита. Новый король бесстрашен, но не глуп ли? Верить орку! Оставить в живых порождения тьмы! Их снова тысячи, они снова в Мордоре, за сохранившимися стенами они обретут силу. Какая разница, кто сидит в Барад-Дуре, точнее, в том, что от него осталось? Мордор, точнее, плато Горгорот, теперь похоже на одну огромную кузницу. Чудом уцелевшие механизмы Саурона, позволявшие использовать жар Ородруина, снова отлажены, а кузнец Олог, вереща от восторга, разбирает чертежи того, что Саурон не успел воплотить: первая железная дорога, опоясывающая весь Мордор, канатная дорога в горах, паровой привод чёрных врат. Пока что приходится латать дыры в металлических конструкциях, повреждённых землетрясением, но урук Белых гор и его ученики ждут момента, чтобы наконец-то проложить разводные мосты и отлить движущиеся лестницы. Как и все уруки, Адар обожает механизмы, поэтому Олог получает добро сразу на всё — как только будет еда. «В твоих интересах придумать систему водоснабжения и побыстрее, пока мы все тут не сдохли». И Олог думает. В кузницах делают трубы и стыки, Эльм, весь перемазанный средством от ожогов, пробует паровой насос, расходуя на свои эксперименты драгоценную воду. Днём Мордор вымирает, только пастухи в Нурне, замотанные в ткань от солнца, выгоняют тощие стада, и отправляются обозы с водой на Горгорот — караван идёт днём и ночью, бесперебойно, без перерывов на отдых. Надсмотрщиков нет, Адар лично демонстративно переломил кнут одного из них, но никто не отлынивает и не пытается облегчить себе задачу. Среди орков распространился слух, что Адар хочет сделать из Мордора ту землю, что в его Чертогах, куда они попадут для посмертия, и орки стараются: им хочется посмотреть, что будет. Они недоедают, но видят, что и Адар прокалывает на болтающемся ремне новую дырку. Они жаждут — Адар и его сыновья кашляют от пыли и экономят каждый глоток. Сын Адара Амдир лежит при смерти, но сам Адар не сидит у его постели. Владыка-отец не обещал им легкой жизни, но сказал, что у них не будет господ, и они терпели, днём молча забивая ногами тех, кто смел высказать недовольство и затосковать по времени битв и трофеев, и выбрасывая их под солнце. — Ты будешь посылать приглашение Адару на свою коронацию? — поинтересовался Леголас. — Если что, это стоит сделать, но ты не обязан. — А твой отец явится? — спросил Арагорн, пытаясь снять с себя мокрую насквозь рубашку. — Потому что если да, то точно нет. — Лихолесье будет представлено мной, — усмехнулся эльф. — Давай я тебе воды полью, — он зачерпнул ковшом из стоящего рядом ведра. Арагорн отмывался прямо в палатах врачевания, потому что появляться во дворце в таком виде ему самому казалось кощунственным. Раненых было множество. Арагорн помогал их переворачивать, поднимать и перевязывать — женщины порой не справлялись с тяжёлыми воинами, а мужчины в большинстве своём или были ранены, или восстанавливали здания. — Нам надо отправить Сириона и Линдис в Мордор, — сказал Арагорн со вздохом. — Заодно передать приглашение Адару. Я хотел попросить тебя и Гимли сопроводить их. — Конечно, — слишком быстро ответил Леголас, стушевался и добавил. — Ну, раз уж ты просишь... Сирион уже без труда сидел в седле, хотя забраться сам не мог: любое напряжение сказывалось сильной болью. Но весь путь в любом случае придётся проделать шагом: Арагорн решил отправить обоз, подтвердить добрые отношения. Выбиваясь из сил каждый день, он представлял себе, что творится в Мордоре, где из лекарств раскалённый меч, чтоб прижечь рану, и нож в горло, если нечем помочь. Страшно представить, что там творится, в разорённой безводной пустыне рядом с вулканом. — Надо лекарства, — засуетился Леголас, и Гимли с Арагорном, которые до этого несколько недель выслушивали его стенания по поводу того, что он ненавидит врачевать, переглянулись. — Ну да, Адар скорее отдаст дочку лекарю, чем принцу, — хмыкнул гном. — Стратегически мыслишь, друг. Такие нужны! — Да я не поэтому, — залился краской эльф. — Сирион ещё нездоров. — Правильно, вылечишь его сына — и проси руки Линдис, он же тебе должен будет, — кивнул Арагорн. У них с Гимли стало любимой забавой представлять любое действие Леголаса как попытку завоевать сердце Линдис. — Хитро, хитро. — Его Келеборн спас! — Он хорошо к тебе относится, замолвит за тебя словечко. Очень верный расчёт! Линдис прекрасно знала обо всём, что говорят о ней и Леголасе, но не спешила опровергать. Ей нравилось то, как эльф, старше неё в три раза, теряется и краснеет, как человек, стоит ей взять его под руку или сесть слишком близко, чтобы коснуться коленом его ноги. Линдис прекрасно была осведомлена, что скрывается за мужским интересом: Нэрвен, раз в сто лет заводившая романы, хранила их втайне разве что от Адара, остальные прекрасно знали, куда она ходит днём. Линдис и сама думала, что когда-нибудь тоже попробует, но не решалась — Нэрвен неделю рыдала после каждых похорон, подтверждая слова отца, что связываться со смертными не стоит. Леголас не умрёт, это был уже однозначный плюс. Но вдруг он ей не понравится, и тогда что с ним делать? Он эльф, эльфы заключают единственный и вечный брак. Линдис не была уверена, что готова прожить тысячи лет с одним и тем же мужем, как мама; но у той выбора особо нет. А ещё Линдис его не любила. Он ей нравился, её смешило его глупое поведение рядом с ней, ей было интересно, но она видела Нэрвен с её мерзким мужем и понимала, что такого, как сестра, не чувствует даже близко. С другой стороны, можно как мама: выйти замуж за эльфа, пусть он потом потеряется, и тогда уже жить так, как хочется. А если семейная жизнь понравится, то никуда его не отпускать. Хороший вариант, решила Линдис, глядя на то, как Леголас бессовестно обдирает палаты врачевания на целебные травы и настойки, то и дело выглядывая и проверяя, сидит она ещё в проёме или нет. Линдис дождалась, пока он в очередной раз обернётся, и медленно потянулась, запрокинув голову, потом перекинула волосы на спину, открывая шею и вырез на груди. Нэрвен со смехом говорила, что если ей что-то нужно от любого из её любовников, она просто надевает его поддоспешник на голое тело и озвучивает требования в таком виде. Когда ей понадобился тот однорукий эльф, она пришла к нему ночью и легла в его постель. Ещё и сказала, что брак ей не нужен: это вообще действует на всех, мужчины сразу же доказывают, что нет же, женщине очень нужен брак, хотя до этого сторонились одной идеи, как солнечного света. Даже мама: насколько Адар перед ней стелился, уже детей восемь, а он всё доказывал, что является хорошим супругом. Даже эльфы поверили, что Эстель его терпеть не может, они все повелись, а мама сама потом встала на его защиту. Да, точно, надо так и сделать: сказать Леголасу, что ей бы хотелось с ним спать, но не замуж. И если он потом что-то станет говорить о браке, напомнить, что она предупреждала, и вообще, у уруков нет заключения брака после первой близости, мало ли что там отец маме наговорил. Никогда ещё Линдис так не скучала по Нэрвен! Вот кто бы точно подсказал, что делать, чтобы не одной страдать от насмешек Адара по поводу белобрысых. Линдис посмотрела из оконного проёма на белый город. Ей не хотелось покидать его, но она знала, где её место. Её народ должен жить не хуже, и она сделает всё для этого. Давным-давно, ещё когда не было ни Эленвэ, ни Нирнаэта, а самой Линдис было тридцать, они с братьями и сестрой договорились о том, кто что будет делать, когда они вернут себе Мордор. Сирион, оружейник и кузнец, горел идеей металлических домов. Нэрвен собиралась учить женщин воинскому делу. Амдир — защита границ и воли отца. Эльм собирался повторить славу Адара и изменить ландшафт: создать рукотворные реки. Энель, поражённый Морией, хотел обустроить мордорские пещеры. Они делили сферы, которыми будут управлять, и Линдис выбрала себе легенды: создать для уруков традиции и сказки, зафиксировать в книгах поверья и обычаи. Она опишет истории, движения танцев и особенности кухни, соберёт из своих записей настоящую библиотеку. Её народ не сможет без неё обойтись, а белый город только обрадуется её отсутствию. Она отвернулась от окна и сразу же натолкнулась на Гимли, который поджидал, пока она налюбуется. — Ты будешь что-то брать с собой? — спросил он. — Есть место для твоих вещей. — У меня ничего нет, — пожала плечами Линдис. — Так скажи королю, и будет, — рассмеялся Гимли. — Давай, разори его на платья! — Я ещё не скоро надену платье, — улыбнулась Линдис. Гном непонимающе на неё посмотрел, и она пояснила: — Мне рассказывали, как наш народ поселился в Белых горах. Первые несколько веков мы только работали, обустраивая жизнь. Платья истлеют прежде, чем я надену их. — Вас много, — напомнил Гимли. — Мордор обширен, — возразила Линдис. — А те, кто были рабами, трудно учатся нести ответственность за свою работу. Сменится несколько поколений, пока мы вернёмся к тому, к чему привыкли в горах. Гимли вздохнул и покачал головой. Ему сложно было воспринимать бессмертных как тех, кто намного старше него самого. И Леголас, и Линдис казались ему детьми, играющими в подростковую любовь. И видеть обречённость и жертвенность Линдис ему было больно. Ещё никак не укладывалось в голове, что всё это, все эти жертвы — ради каких-то орков! Да они прирежут своих благодетелей, стоит им только отожраться и перестать втягивать головы в плечи, слыша свист кнута. Линдис, оставшись в одиночестве в своей комнате, вдруг расплакалась. Ей было страшно возвращаться в незнакомый дом, где всё разрушено, где вместо знакомых уруков — освобождённые рабы Саурона, а ведь отец сам говорил, что нет ничего страшнее раба, получившего власть. Придётся забыть о беспечности, перестать ходить в одиночку: Адар со всеми девочками говорил на тему того, как придётся себя вести, когда они вернут себе Мордор и произойдёт воссоединение разделённого народа. Рабы всегда ищут самоутверждения. Не все будут счастливы перспективе трудиться в течение нескольких поколений, живя мыслью, что нормально себя почувствуют только далёкие правнуки. Отомстить Адару за обманутые ожидания можно через его детей и жену, а самое страшное в матриархальном обществе — это посягнуть на его женщин. Линдис вытерла лицо и умылась. В Мордоре ещё не скоро будет вдоволь воды, и им с Эстель, больше других любящим воду, придётся трудно. Она переоделась в простую тунику, надела сверху кольчугу. Ей и её семье придётся терпеливо заботиться о тех, кто будет то и дело проверять их на прочность. Она знала, что станет делать в первую очередь: рассказывать сказки тем, кто сразу готов слушать – детям. Наверняка их в Мордоре полно. Она ещё не знала о том, что Адар неожиданно для самого себя нашёл подход к мордорским оркам, причём появилась мощная связь: на его сторону стали орочихи после того, как он стал хоронить их умерших младенцев как взрослых, давая им имена и запоминая лица. Никогда прежде такого не было. Если орчонок ещё не говорил, его тело просто кидали варгам, а порой совсем маленьких выкрадывали и сжирали другие орки. Адар случайно набрёл на мать, потерявшую своё дитя: она пыталась закопать его в землю днём, не обращая внимания на сожжённые светом руки и шею. Адар, который под солнцем спокойно ходил, сначала набросил на неё свой плащ, а потом уже начал спрашивать, что она делает, и когда узнал, сложил для её сына отдельный погребальный костёр, не жалея древесины. Даровал ему имя и сказал, что обязательно запомнит его, а потом сидел рядом с воющей под его плащом орочихой, глядя на то, как серый дым уходит в небо, и рассказывал ей, как тоже не имел возможности хоронить своих детей. «Их смерть была цифрой, а моя боль называлась тогда моей слабостью. Ты молода, у тебя ещё будут дети в этом мире, но старший сын уже ждёт тебя в другом. Не печалься о нём, там хороший мир». Детей Адар хоронил днём, чтобы никто не видел, кроме убитых горем матерей, но теперь орочихи, только заслышав от супругов крамольные речи, отвешивали им таких тумаков, что о недовольстве Адаром даже речи не шло. Арагорн предлагал взять в провожатые воинов, но Леголас и Гимли отказались, подумав, что Адар такое проявление недоверия может расценить как оскорбление. Линдис и Леголас ехали верхом, Сирион поначалу крепился, но перестал геройствовать и пересел на повозку к Гимли. — Можешь лечь в телегу, — хмыкнул гном. — Там тебе самое место. — А что там? — оглянулся Сирион. Повозка, на которой они ехали, была первой, к ней хитро крепилось ещё две телеги, в одной были мука и ткани, а во второй, куда Гимли и предлагал Сириону прилечь, лекарства, врачебные инструменты, табак и вино. В повозке лежали семена и специи, лембас, который специально велел приготовить Арагорн, и множество фильтров для воды разных размеров и пропускной способности; об этом напомнил Гимли, разбиравшийся в ландшафте и угадавший, что с водой в Мордоре огромные проблемы. — Ты печалишься, — сказал Леголас, когда они с Линдис оказались впереди, вне зоны слышимости. Гимли демонстративно закашлялся, вызвав у Сириона смех и от этого стон боли, но они не обратили внимания. — Ты не хочешь туда ехать? — Это моя судьба, — ответила Линдис. — Неужели у тебя нет выбора? — горячо проговорил Леголас. — Какого выбора? — усмехнулась Линдис. — Жить среди людей или эльфов, боясь каждое мгновение, что поранюсь, и все увидят цвет моей крови? Быть заложником? Быть изгоем? Леголасу почудилось обвинение в её голосе, и он стал оправдываться, что никто не думает о её крови или происхождении, но если она не желает, она не должна возвращаться в дом, который не считает своим. — Отец сказал мне остаться с Сирионом не потому, что наказал меня, не потому, что боялся, что меня убьют в бою, — сказала Линдис. — Он думал, что если кто-то увидит кровь Сириона, то он будет убит в собственной постели. Скажешь мне, что его опасения были напрасны? — Да, скажу, — ответил Леголас. — Никто не убивал бы раненого. — Ты настолько наивен, что это перестаёт казаться милым и начинает казаться глупым, — отрезала Линдис. — И ты, и Гимли, и Арагорн — исключения из правил, но любой другой из ваших народов постарался бы нас убить. — А Келеборн? Халдир? Гэндальф? — напомнил эльф. — Не многовато ли исключений в твоём правиле? Линдис сжала губы. — Мордор мой единственный дом, — наконец проговорила она. — Мой народ всё ещё бедствует. Я должна быть с ними. — Позволь быть с тобой, — проговорил Леголас. — Моих навыков недостаточно, чтобы управлять наделом, но я могу помочь тебе и твоему народу. — Ты хочешь остаться в Мордоре? — удивилась Линдис, которая планировала задержать его там, когда они до него доберутся, а эльф её опередил. — Я обещал Гимли побывать с ним в пещерах Хельмова ущелья, но не думаю, что отлучусь туда надолго. В любом случае предстоит коронация Арагорна, которую я никак не могу пропустить, потому что представляю на ней королевство своего отца… А в остальное время — да, я хотел бы остаться, пока помощь от меня будет тебя радовать. Путь из Минас-Тирита до Осгилиата и парома занимал сутки, от Осгилиата до Мордора — пять дней. Четыре ночи предстояло провести на стоянках. Сирион, как раненый, от дозора был освобождён, поэтому спал во всё той же телеге, которую ему изначально пророчил Гимли. Гном был в дозоре в первую ночь, во вторую — Леголас, а на третью Линдис решила всё же осуществить свой план. Что-то подсказывало ей, что если она решит соблазнить Леголаса в доме под одной крышей с Адаром, тот нутром почует, что кто-то посягнул на его дитя, и всё закончится очень быстро и плохо. Всё же у Линдис не было опыта Нэрвен, которая могла закрыть любовнику рот рукой и, не прекращая двигаться, спокойным голосом отвечать отцу, что переодевается и выйдет позже. Линдис знала, что эльфы чаще всего спят, не закрывая глаз, но Леголас на сей раз заснул крепко, поэтому Линдис успела раздеться и быстро лечь рядом с ним под его плащ, пока он ещё не успел прийти в себя и начать задавать вопросы. Он приподнялся на локте, внимательно и строго глядя на Линдис, и та сначала даже опешила, но взгляд смягчился — он просто не до конца проснулся в первый момент. Линдис обняла его ладонями за шею и поцеловала в губы; он ответил, но это было больше вежливо, чем страстно. Она растерянно посмотрела в его глаза и не решилась поцеловать снова. Затея теперь показалась ей очень глупой, все сигналы, которые она ловила и считывала — иллюзией. Вдруг ей показалось? И он просто общался с ней по-доброму, а её воображение и шутки Арагорна и Гимли доделали остальное? Линдис почувствовала острое желание одеться, но не успела отодвинуться: Леголас мгновенно её поймал и уложил на прежнее место. — Неужели ложе принцессы — это старый плащ и храпящий гном в трёх метрах? Я хотел застелить твою постель белым шёлком, — шёпотом сказал Леголас, коснувшись губами её гладких чёрных волос. Линдис едва удержалась от смеха; облегчение было такое, словно с её плеч сняли многотонный груз. Она снова поцеловала его, на сей раз уже по-настоящему, чувствуя его ладонь на груди, потом рванула завязки на его штанах, но он мягко перехватил её руку и вернул к себе на плечо. Ладно, если хочет сам, пусть — Линдис развела колени и прижалась к нему животом, прикрыла глаза, чувствуя, как его ладонь гладит её по боку. Он приподнялся — она мгновенно легла под него, не позволяя разорвать поцелуй. Нэрвен рассказывала, что ей достаточно обнажить грудь и облизнуть губы, чтобы кто угодно оказался у её ног, но у самой у неё не получалось: Леголас не позволял себе ничего, кроме поглаживаний, не избавился ни от одного предмета одежды, не зашёл дальше поцелуев, а когда Линдис злобно спросила, что с ним не так, провёл пальцем по её щеке и сказал, что никогда не станет обращаться с ней так пренебрежительно. Нет, он прибудет в Мордор и попросит её руки у её отца, как положено. — И умрёшь. Обидно пережить битву с Сауроном и умереть через несколько недель после этого. — Я не могу поступить с тобой иначе, — улыбнулся Леголас и поцеловал её в лоб. — Ты представить себе не можешь, каким счастливым меня сегодня сделала. Но я хочу, чтобы ты помнила радостный праздник, и я не хочу красть у тебя эту ночь. — Не переживай, девочка моя, он травок попьёт, всё нормально будет, — раздался голос гнома из телеги. — А то ты напугала этого папенькиного сыночка, он без одобрения кого-то из взрослых не размножается. Трандуила нет, так и Адар сойдёт. Леголас приподнялся и с ювелирной точностью запустил сапог Линдис в телегу так, чтобы тот упал точно на лицо Гимли. "А вот и не попал! — торжествующе воскликнул гном. — Запоминай, ты эту фразу ещё не раз услышишь!" Леголас бросил второй сапог и на сей раз, судя по ойканью, угодил в цель. "Вот об этом я и говорил", сказал Леголас умирающей от стыда и смеха Линдис и нашёл в темноте её тунику, которую та бросила на землю. Линдис поскорее натянула её через голову, села, чтобы поправить подол и надеть штаны; Леголас вдруг взял обе её руки в свои: — Можно мне целовать тебя? — спросил он, заглянув ей в глаза. — При свете дня и при чужих взглядах? — Я начинаю понимать, почему вы вымираете, — хмыкнула Линдис. — Ты так каждый раз будешь спрашивать? — Не каждый, — несколько растерянно отозвался Леголас. — Просто... я не хотел, чтобы ты делала то, что тебе не нравится просто потому, что от тебя этого ожидают. — Я и так не делаю того, что мне не нравится. — Но ты возвращаешься в Мордор. — Я сто раз тебе сказала о причинах! — вспылила Линдис, одним движением натянула штаны и вскочила. Уже занимался рассвет, поэтому она не стала укладываться в другом месте, просто отсела подальше, кипя от злости. Вот надо же было всё испортить! Гимли поставил перед ней её сапоги и сел рядом. — Бесит, — сказал он. — Ещё как! — жарко согласилась Линдис. — Такой вот он, — вздохнул гном и наконец посмотрел на неё. — Он очень любит тебя. — Он меня даже не хочет, — отозвалась Линдис. — А это меньше любви. — Так он ведь эльф, — пожал плечами Гимли. — Вообще не уверен, что им знакома страсть. Тем более в сравнении с тобой, — он подмигнул. — Что в тебе, что в твоём отце и братьях такой огонь, что тепло всем, а порой и жарко. Не забывай, он собирается любить тебя вечно, а не пропылать пару веков и навеки остыть. — Знаток эльфийских нравов, тебя теперь так называть? — усмехнулась Линдис. — Можешь, — польщённо кивнул гном. — Но вообще я просто друг. Его друг. А раз ты с ним, то и твой.