Глава двадцать пятая. Об иллюзии Саурона и её последствиях, а также о том, как Леголас осознанно пошёл на безрассудство

Эстель лежала без сна в постели. У Адара на руках кровавые мозоли, Амдир кашляет чёрной кровью после того, как тролль переломал ему рёбра, Эльм и Энель в ожогах, Нирнаэт ходит как призрак, Келеборн во сне стонет от усталости — а она смотрит днём в свете пробивающегося в импровизированный дом солнца на профиль своего спящего супруга и не может забыть. Саурон и её ввёл в иллюзию, заставил её заново прожить самый страшный и позорный день в её жизни. Только ещё и был наблюдателем, сделав воспоминания ещё более болезненными. "Знаешь, кто он? — спросил Саурон светским тоном, словно Эстель сидела за столом переговоров, а не задыхалась на постели под телом насильника. — Ты столько веков пряталась в мечтах о том, что где-то на берегу священного озера осталась нетленной твоя любовь. Вот твоя любовь. Как ты его не узнала, Эарин?" Эстель украдкой глянула на Адара, и всё в ней застыло от ужаса и горя. Она смирилась с тем, что он стал её мужем, не только назвался, но на самом деле занял место в её жизни. Не зная любви, он пытался её добиться, как-то получить, хотя шёл на это совершенно варварскими способами. Она согласилась с этим. Она перестала искать своего первого супруга, оставшись с этим искалеченным существом и их детьми. Но она даже в страшном сне не могла предположить, что в это чудовище превратился тот, кого она считала совершенным, кого она любила без памяти, кого никогда и ни в чём не могла обвинить. Эладор, её первое воспоминание. Он сам пробудил её, не в силах справиться с нетерпением, так любил её с первого взгляда. И каким недолгим оказалось их счастье! Адар был главнокомандующим, возглавлял легионы орков, под его началом эта озлобленная яростная армия уничтожала всех на своём пути. Это Адар, её Эладор, отдавал приказ "убить всех, кто дышит воздухом". Он повинен в гибели тех, кого Эстель знала и любила. Когда это был просто Адар, ей было проще. Она была той, кого принудили и не оставили выбора, старалась сделать хорошую мину при плохой игре, но теперь... Её память не обманывала её, подставляя Адара в давние воспоминания; он действительно был в них. И он сам помнил её, иначе зачем вообще она ему понадобилась. Все эти годы он спокойно смотрел, как она терзается виной и стыдом, ухмылялся, когда она говорила, кого любит. — Он вернул себе эльфийский облик, — заметил Саурон. — А твои дети будут вынуждены мучиться со своей искажённой природой и чёрной кровью до конца времён. Наверное, тебе придётся родить снова; на сей раз полноценного эльфа, а эти восемь... Будут в числе народа, которым твой наследник — единственный наследник — будет повелевать. Эстель постаралась отрешиться от мысли, что происходит с ней, это ведь иллюзия, не реальность, но не могла. Сценарий диктовал ей слёзы и ненависть, их вдоволь было тогда, они жгли глаза и сейчас. — Забери у него кольцо, — сказал Саурон. — Он издевался над тобой, наплевав на то, с чем ты жила всё это время. Твои дети станут выше королей этого мира. Я разделю Арду на восемь стран, и в каждой воцарится один из твоих детей. Мне не нужно кольцо. Пусть оно будет у тебя. Эстель посмотрела на Адара, жалея, что даже в иллюзии не может высвободить руку. Стоило подумать об этом, как цепь на руках исчезла, и Эстель увидела нож на постели, лежащий так, что ей легко было до него дотянуться. — Я прощаю, — тихо сказала Эстель, погладив Адара по щеке. Иллюзия сменилась так резко, что она не успела даже понять, как оказалась в комнате в ещё недоделанном доме в Белых горах. Адар только вернулся из своего трёхдневного исчезновения с Амдиром, после которого посоветовал Эстель следить за словами. "Я прощаю тебя", повторила Эстель и зажмурилась, проваливаясь в новую сцену. Огромный чёрный зал. Адар лежит на одеяле возле огня, разложив вокруг себя карты, и отмечает эльфийские поселения, которые будут вырезаны его орками. Моргот, огромная тёмная фигура на троне, наблюдает за ним, ухмыляясь. — Всех соседей перечислил? — Кого помню, — отозвался Адар, и Эстель видит, как он отмечает последнее: то, где жили они. К тому моменту она уже отправилась на его поиски, поэтому её не убили, но он не щадил никого. Даже её саму. Возможно, не убил бы, но так же овладел и держал в своём плену, просто дольше. Наверняка Моргот позволил бы ему завести себе игрушку. "Я прощаю, — едва различая силуэты от слёз, проговорила Эстель. — Ты не ведал, что творил". Нет, он знал. Он знал и мстил другим за испытанные им самим боль и страх. Эстель смотрела раз за разом, как он убивает, перерезает горло, наотмашь бьёт кулаком, лишая жизни одним ударом, и видела его прежнего, творящего эти ужасные вещи. Тот эльф, который укладывал её на мягкие травы под светом звёзд, потом убивал собственных братьев по одному приказу своего хозяина, создателя, как он его называл. Последнее, что увидела Эстель, это Эладора, стоящего в окружении мёртвых тел. — Они были орками, Эарин, — проговорил он, и золотое кольцо на его пальце сверкнуло. Амдир, Нэрвен, Эльм, Энель, Сирион, Линдис, Нирнаэт, Эленвэ: цепочка имён, державшая её на плаву, стала цепью, тянущей на дно. Мертвы, все мертвы и залиты чёрной кровью. — Мы создадим тех, в ком не будет скверны Моргота. Я очистился от неё и стёр с лица земли всё искажение. Дай мне руку, Эарин. — Попался, — тихо улыбнулась Эстель. — У тебя нет власти надо мной, Саурон. Адар может убить, солгать, что угодно, но Моргота он называет исключительно Мелькором по дарованному им ему праву. Это не моё будущее — это твоя ложь, — она посмотрела на Адара, ставшего Сауроном, и как можно более язвительно произнесла на чёрном наречии. — Попроси у него своё кольцо сам, вдруг он будет милостив к бывшему соратнику? Саурон пал, но Эстель теперь знала и не могла забыть. В обожжённом лице Адара легко угадывались черты Эладора, и ей теперь было странно, что она не узнавала его. Но она не знала, что делать теперь. Любовь, дававшая ей силы, иссякла, словно кто-то уронил валун на источник живой воды. Она двух слов не сказала Адару после битвы, но рано или поздно поговорить придётся. Но что сказать? Как я рада, что ты нашёлся? — Что было бы, если б ты сразу узнала его? — Келеборн во имя душеспасительных бесед готов отложить любое дело, но в действительности он совмещает. Орки не знают эльфийского, поэтому он не таится и говорит вслух. — Ты взывала бы к нему прошлому, и он был бы жесток с тобой из мести за напоминание. — А он не был? Я думала, что нарушила свою клятву, а он просто смотрел, как меня это терзает! — Он видел, что ты любишь его, его прошлого, и эта любовь была для него важнее честности. Он искажён, Эстель, — напомнил Келеборн. — Его любовь — это страсть и желание обладать и лишь воспоминания о том, каково это было, быть любимым. Он боится, разве ты не видишь? — Что Саурон показал тебе? — спросила Эстель. — Ничего, — ответил Келеборн. — Он ничего не смог придумать, что сделало бы мне больно. Он не знал ни единой моей тайны — или чужой, чтобы открыть мне. — Я сказала, что прощаю, там, в видении, — Эстель покачала головой, словно не веря собственным словам. — Но я не прощаю. Не могу. Я ненавижу его ещё сильнее, чем раньше, потому что прежде я думала, что он тянется к свету со дна мира, а на деле это было его падение во тьму. Он лгал мне столько лет, а до этого... это ведь он убил тех, с кем мы жили вместе. Он открыл места поселений Морготу. — Мне очень жаль, — искренне сказал Келеборн. — Галадриэль не хотела поначалу мне говорить, что она, пожалев, привела чужака к эльфам, а он оказался Сауроном. Но в моей жене свет, и она верила, что во мне будет сила на прощение, и была права. В Адаре тьма. Он не верит и не надеется на твою милость. Пусть он ошибётся, Эстель. Прости ему его страх. — Но те, кто погиб по его вине? Как мне быть с ними? — Он был слугой, Эстель. Веками его дух лишался воли, но что он сделал, когда сбросил ярмо? Не он начал эту войну, но он её закончил. — Почему он не сказал мне? У него было три тысячи лет, чтобы сказать. Я никуда не делась бы от него и детей, его правда ничего не поменяла бы. — Да, наверное, — кивнул эльф. — Но мы не знаем, что было бы. Мы живём лишь сейчас. Ты больше не любишь его? — Я больше не знаю его, — горько сказала Эстель. — Думала, что знаю двоих, но на деле не знаю никого. — Всем тем, что осталось от его души, он любит тебя и твоих детей, — напомнил Келеборн. — Твоя клятва исполнена, и твоё время выбрать: остаться с ним или уйти в гавани. — Он не отпустит. — Отпустит. И Эстель вдруг поняла, что да, отпустит. — Я уже выбрала его, когда мои дети привели его ко мне связанным, — сказала Эстель. — Как трудно быть тем, кто судит, — тихо проговорил владыка Лориэна. — Насколько проще стоять на эшафоте и ждать приговора. — Что бы я ни решила, я буду сожалеть об этом вечность, — сказала Эстель. И теперь лежала рядом с Адаром, не зная, что же делать. Оставить его и тем самым добить? Или остаться и провести вечность с ним, смирившись с тем, что он сделал? Ей было его жаль даже будить, но она понимала, что если не скажет, этот яд будет отравлять её и дальше. Пусть он сам прижжëт её рану раскалённым мечом, пусть избавит — в конце концов, это его вина. Его ложь и его враг, который отравил её этим ядом. — Эладор, — позвала она, тронув его за плечо. Адар раскрыл глаза, словно не спал секунду назад, и медленно перевёл взгляд на её лицо. — Ты узнала меня? — тихо спросил он, сжав в руке её запястье. Эстель выразительно посмотрела на свою руку, и он нехотя отпустил. — Саурон сказал мне. Адар прикрыл глаза и сжал губы, словно эти слова причинили ему физическую боль. — Почему сказал мне он, а не ты? — Я был с тобой тем, кто я есть, — ответил Адар. — Не призраком далёких времён, который разочаровывал бы тебя вечно тем, что не существует. — Я думала, что предала тебя... — Я же тебя заставил, — пожал плечами Адар. — Твоей вины не было в любом случае. — Потому что полюбила, — договорила Эстель. — Эладор, я полюбила урука. Я увидела свет в его тьме, похожий на звёзды на ночном небе, которые я видела, когда ты меня пробудил. А вот это было полной неожиданностью. Адар посмотрел на неё и удивился муке, отразившейся в её взгляде, хотя ждал этого и избегал всеми силами. То, чего он боялся, и произошло, и его страшили слова, в которые она облечёт свою боль и его преступление. — Я нашла в тебе то, что достойно любви. Твой ум, забота, твоя нежность ко мне и к детям. Я изменила Эладору с его же собственным палачом, который теперь носит его же кожу. Я полюбила тьму, которая тебя поглотила. Впервые ему страшно было прикоснуться к ней. Он всё равно сделал это, но Эстель больше не чувствовала успокающего тепла, как бывает, когда греешься возле пожара, в котором догорает твой собственный дом. Ей захотелось смыть с кожи его касание. Он, забыв о ноющей боли и усталости, заставляющей слабеть, сжал её руки в своей и придавил к постели всем телом. — Останься со мной, — вырвалось у него. — Я не просил твоей любви прежде и не прошу сейчас. Я думал, так будет проще нам обоим. — Ты просишь, чтобы я осталась здесь? Или осталась с тобой? Он чуть не сказал, что не отпустит её, что бы она там себе ни придумала. Но в нём неясным огоньком вдруг забрезжила надежда, что сейчас вдруг внезапно судьба и Саурон своим полным непониманием отношений подарили ему шанс. Все чувства, что получал его призрак, он может обрести — сейчас. Даже врать не придётся, хотя это было первым, что пришло на ум: наговорить тех слов, которые она желала бы услышать. — Не важно, — быстро сказал он. — Останься не из памяти обо мне и не из долга перед детьми. Я не был честен с тобой, но и ты не была. Только узнав моё имя, ты признала, что меня полюбила. Что мне сделать теперь, чтобы ты осталась? — Говори правду. Адар кивнул, даже не думая соглашаться. — Почему ты не сказал мне своё имя, когда дети связали тебя? И даже врать не пришлось, хотя он был готов сказать что угодно. — Я не хотел жизни любой ценой, — отозвался он. — Ты могла мне не поверить, если бы ты не поверила, ты не увидела бы моего истинного лица, такова природа искажения. Но сомнение терзало бы тебя вечно. — Ты сказал бы мне когда-нибудь? — Мне не нужна твоя жалость, — ответил он. — Я и сейчас сожалею, что ты знаешь. Ты будешь искать во мне того, кем я был настолько давно, что уже забыл об этом. — Ты был в облике эльфа в начале битвы, — напомнила Эстель. — Это эльфийское кольцо Галадриэль, она передала его с Келеборном, — ответил Адар со вздохом. — Но это обман, как все кольца. Я не стану зависеть от чужого творения. Хотел использовать в битве, но не пригодилось... а больше оно мне не нужно. — Ты бы не выбивался из сил, будь у тебя кольцо. — Это кольцо власти, а не силы, а власть и так в моих руках, — Адар невольно посмотрел на свои ладони, разбитые инструментами и в трещинах от сухого горячего воздуха. — А Мордор — страна уруков, а не эльфов, и я не буду прятать свою природу. Эстель осторожно положила руку ему на грудь и вытянулась рядом с ним, как кошка, прижавшись боком. — Ты заставил меня по-другому взглянуть на орков, — признала она. — Если бы ты был один, не стал их вождём и не назвался бы их отцом, я бы думала лишь о том, что тебя постигло несчастье. Но ты сделал то, что не было под силу никому другому, ты дал им страну и освободил. А за три тысячи лет они изменились, я вижу, то есть это возможно. — Мне пришлось тебя неволить, чтобы ты поняла, — отозвался Адар. — Мне нужно было заставить тебя посмотреть, а не отворачиваться, как делают те, в ком свет. Я не горжусь и не считаю, что я был прав, но у меня не было другого выхода. Я не видел его. Саурон хотел разрушить нас, думал, что ты не выносишь меня и не примешь. Но он ошибся. Мы оба ошиблись, потому что твой свет выше нашего понимания. Эстель решила не отвечать: всё было сказано. Голос его был странно спокойным, но она ощущала, как его сердце бешено бьётся о её рёбра — она может сказать, что уйдёт в гавани, и он не сможет удержать её, потому что она теперь знает, кто он, знает, на что он способен, как бы ни обманывал себя сам. И именно в этот момент тоска по Эладору отпустила её. Она знала, что это Адар, но приняла его отказ от былого имени. Оно действительно не имело смысла. Нет смысла оплакивать того, кем он был — никакие слёзы и сожаления не исправят прошлого. У них есть страна, дети и народ. Но она не простила. Приняла, но не простила. У чёрных врат обоз встретил Нирнаэт. Леголас подумал, а Гимли сказал, что выглядит он отвратительно, как будто не ел и не пил неделю. "Примерно", хмыкнул тот и дал знак смотрящим на башне открыть ворота. Леголас закрыл глаза, пока его конь вступал в тень скал и ворот с тёплого солнца, а когда открыл, опешил. Величественное плато Горгорот раскинулось во всём своём страшном масштабе. Орки сновали туда-сюда, отовсюду слышался гул и стук. Обоз въехал на дорогу, проложенную поверх изрезавших плато проходов-улочек, и внизу эльф заметил движение: орки носили воду, от усталости уже даже не ругаясь друг с другом. — Добро пожаловать на родину, — оскалился Нирнаэт. Взвизгнул вдалеке бур. Гимли, оглядываясь по сторонам, спросил, куда направить обоз: лошади, не привычные к оркам и шуму, уже начинали нервничать. Нирнаэт указал, а сам перетащил Линдис на своего коня, усадил перед собой. — Если хочешь, можешь отправиться в Нурн, я придумаю поручение, — услышал Леголас. — Здесь тяжело: воды нет, пока мы не сделаем дорогу с мостами, частых поставок не будет. В Нурне, вроде, терпимо. — Мне надо к родителям, а потом туда, где дети, — спокойно ответила Линдис. — Маму не задели в бою? — Она... молчит, — неловко сказал Нирнаэт. — Говорит только с Келеборном. Брат и сестра тревожно переглянулись, Леголас весь превратился в слух, но они больше ничего не сказали. Впрочем, всё и так было ясно: Нирнаэт опасается, что она захочет уйти в гавани вместе с эльфами. Дом, куда пришли Леголас и Гимли, сопровождая Сириона и Линдис, был бывшим домом надсмотрщиков: многоэтажный, с металлической винтовой лестницей посередине, уходящей в высокую башню. «Я думал, ты посадишь свой зад на Сауроновский стул в Барад-Дуре», заявил гном Адару, который вышел из-за занавески, протирая красные от недосыпа и сухого воздуха глаза. Адар усмехнулся: — Я на его троне ногами до земли не достаю, уверен, что и он тоже подставку себе ставил, — Гимли захохотал в голос, Леголас опустил голову, скрывая улыбку: гному можно смеяться на уруком, но не эльфу. — К тому же оттуда ничего не видно. А бедный Энель замучается бегать с донесениями и моими ответами. Вы-то зачем приехали? Отправили бы Линдис с Сирионом одних. Нам коней поить нечем в таком количестве. Или Арагорн волнуется, как я тут с хозяйством справляюсь? — Элессар, наследник Исильдура, взошёл на трон Гондора, — сказал Леголас как можно более официально. — Он приглашает тебя на коронацию в Минас-Тирит. — Битва с Сауроном не прошла для него бесследно, и теперь у Гондора будет безумный король, — Адар дохромал до стола и сел на его край. — Иначе зачем ему ещё меня звать? — А я так сразу и сказал, — добавил Гимли. — Но клянусь, я отдам мешок золота за то, чтобы увидеть лицо Фарамира, если на коронацию придёт отец орков. — Коронация… — проговорил Адар. — Выставить меня, как прирученного зверя, перед теми, кто считает жизнь моего народа ошибкой. Думаешь, я не слышал, что говорили те, кто забирал тела в Гондор? — Он хочет мира, — отрезал Леголас. — Страх ещё долго будет жить в сердцах тех, кто видел от твоего народа только зло. Дай им увидеть что-то другое. — Мне некогда праздновать воцарение короля людей, — сказал Адар. — Я занят. У меня страна после войны и всего четыре инженера, один из них эльф, который скоро сдохнет от отсутствия прекрасного, а второй урук, который не знает эльфийского, и они друг друга не понимают. Хорошо ещё, вы Сириона привезли, хотя бы переводить будет. — Если тебе нужна помощь, ты можешь просто сказать, — невинно протянул Гимли. — В качестве аванса: если ты не закрепишь балку, твоя лестница рухнет тебе же на голову. — Да скорее бы уже, — пробормотал Адар. — Но лестница хороша. Особенно в качестве оборонного укрепления, по ней же не пройти, что-то себе не сломав. Боишься покушения, Адар? Или что, у тебя там спальня наверху, никто не зайдёт не вовремя? — Он по ней не ходит, — весело сказала Эстель, появляясь в проёме; Амдир пришёл в себя, пусть и ненадолго, но душа её теперь пела. Страх перед его гибелью отступил, и она впервые почувствовала счастье. Посланники Гондора заметили, что Адар дёрнулся от звука её голоса. Он отвык. И радости в её тоне не слышал слишком давно. Она перестала с ним говорить, и после единственной ночной беседы, где она назвала его давним именем, как только он её отпустил, отвернулась. В любое другое время, поступай она так в Белых горах или в лагере, он без сомнений взял бы её силой снова: наказывать гордым молчанием того, кто говорит «молчание — знак согласия» и раздвигает тебе колени, довольно бессмысленно. Но теперь Эстель словно видела его насквозь и одним взглядом доставала до запертой глубоко внутри сущности первого эльфа, который надышаться на неё не мог, так любил. Адар чувствовал, что прежнее имя связало ему руки и посадило на цепь на радость Саурону, будь ещё жив этот ублюдок, не умеющий держать язык за зубами. Заметив побитый взгляд Адара, Эстель поскорее отвернулась. Она не знала, что ей делать. Знание его имени и в ней всё перевернуло. Вина от измены никуда не делась, хотя она разумом понимала, что Эладор и Адар по сути своей один и тот же эльф, просто в разные периоды своей жизни. Но она представляла себе, что он забавлялся её терзаниям, вытирал ей слёзы, когда она стала получать удовольствие в постели с ним и от этого провалилась в отчаяние на несколько лет, а внутри смеялся… Это было слишком. Он смял её волю, махнул рукой на чувства, но почему-то именно то, что он задел её гордость, стало последней каплей. Она каждый день говорила себе, что простит. В сравнении со всем, что он сделал, ложь – не самое страшное. Простит – но потом. — Времени не было, — сказал Адар. — У нас тут недостаток всего, и в первую очередь прямых рук. — И честных языков, — добавила Эстель, обращаясь к Гимли. — Иначе уже можно было бы признать своё неумение и попросить тебя о помощи. Гном принялся раскланиваться, объясняя, что и как сделает. Адар стиснул зубы, глаза снова мучительно резануло. Ему хотелось подойти к ней, встряхнуть за плечи, заставить её замолчать или, наоборот, высказать всё, что накопилось, чтобы пробить эту стену между ними. Он помнил, как в Белых горах её поведение только раззадоривало его. Но сейчас… сейчас он чувствовал себя безоружным. Эладор внутри него, тот самый призрак, которого он сам боялся, внезапно ожил и схватил его за горло, запрещая даже рот раскрыть. Саурон, подонок, напоследок нагадил так, что Адар уже и не сомневался, что тот предвидел свою гибель, иначе зачем так расстарался. — Грустное зрелище, этот Мордор, — сообщил гном, когда они с Леголасом вышли за порог. — Ещё грустнее, что скоро воодушевление орков от слова «свобода» иссякнет, и Адару и его детям придётся туго. Эстель уж не знаю как, но Адара достала до печёнок, ты видел его лицо? Он скоро собственным ядом отравится. И ты не получишь его отеческого благословения и так никогда и не женишься. — Ты же гном, — протянул Леголас. — Невероятная наблюдательность, эльф. — Гномы чувствуют землю. Может, здесь есть поблизости источник? — предположил Леголас. Когда Гимли во второй ворвался в дом Адара, его борода была покрыта известковой пылью, а в глазах горел огонек инженерного азарта. Адар, который едва не отключился прямо за столом над картой и чертежами, глянул на него сурово, но гному было всё нипочём. Эстель снова покинула дом: оставлять Келеборна одного с орками было нельзя, его присутствие в Мордоре переваривали только тогда, когда с ним рядом был кто-то из семьи Адара. Эльфы воспринимались как враги, и думалось, что так будет ещё долго, но если кто-то из «адаровых» составлял компанию, это сразу же давало эльфу статус «гость или военнопленный», и орки успокаивались. Эстель эльфом не считалась, только на уровне «владыка Адар захотел и женился на эльфийке, что хочет то и делает, какой могущественный у нас владыка». — Проблема не в том, что в этой дыре нет воды, — заявил Гимли, отряхивая руки. — Проблема в том, что сауроновские надсмотрщики были ленивыми идиотами, которые заставляли таскать воду ведрами из лужи, вместо того чтобы подать её наверх! Вот, смотри, Адар, ты, горе-строитель, — гном ткнул пальцем в схему. — Под фундаментом башни второй проходит естественный источник. Он сильный, но его завалило ещё тогда, когда ты тут экспериментировал. Твои уруки могли бы это раскопать за шесть часов, но они, похоже, боятся лишний раз взять в руки кирку, вдруг что-то да получится. Адар нахмурился, вглядываясь в чертеж. — Откуда ты знаешь об источнике? Мы искали воду повсюду здесь, после землетрясения всё ушло ещё глубже, даже бур не достал. — Я гном, Адар. Я слышу воду сквозь камень, — Гимли хмыкнул, довольный произведенным эффектом. — Суть в том, что если прочистить завал и установить простую шлюзовую систему, вода поднимется на второй ярус. Но ты, конечно, можешь досверлиться хоть до Морготовой бабушки в самом сухом месте Мордора, если тебе так принципиально. Рассвет в Мордоре был встречен молчанием. Орки под навесами молча пили воду, от важности момента никто даже звука не издал. Чудесная земля, которую обещал Адар, снова забрезжила в их простом сознании: ведь прошло так мало времени после смерти Саурона, а уже есть вода, не надо никуда идти. У тех, кто умер, есть могилы. Орки, проходя мимо огороженного низким заборчиком навеса, с интересом заглядывали: среди тощих, серых малышей сидела бледная от усталости Линдис и рассказывала сказки о своём отце, не называя имён. Леголас и Гимли, отдыхающий от трудов праведных, тоже слушали, и Леголас со всё растущей горечью осознавал, что пути назад у него не будет. Эта скудная, неласковая земля станет его домом, если он сейчас же не передумает. Его всё ещё потряхивало от вида урукских семей, особенно если это касалось мордорских. И никак не отпускала мысль о том, что Адар в бою отвернулся от своего сына. Он жесток, нечеловечески жесток даже к тем, кого любит. Как жить здесь? Его дети так похожи на него. Гимли, сидевший рядом на перевернутом ведре, шумно выдохнул, словно услышал мысли друга. — Не дрейфь, остроухий, — велел он, глядя на то, как эльф побелевшими пальцами вцепляется в свои колени. — Земля как земля. Приберёмся, лишнее на переплавку к Ологу, он со своим самоходным обозом не успокоится, дороги уже есть… одна есть дорога, но будет ещё! Ты посмотри, уже есть, что попить, ещё месяц пройдёт, и до еды дойдём. — Это безумие, Гимли, — прошептал Леголас. — Отец никогда не примет этого. Лихолесье никогда не примет этого. Я стану изгнанником. И ради чего? Чтобы от меня отвернулись, когда появится что-то более значимое. — Ты станешь мужем, если не зассышь, — отрезал гном. — Нахватался я от уруков, прости. Линдис сама тебе не верит, потому что видит, как тебя крючит, но она не Адар и полезла в битву за орков; ты только представь, что она ради тебя сделает. Нэрвен ради твоей однорукой подружки терпит всё, что ей говорят. Они все — не он, и не надо видеть его в них. А изгнанник ты или нет — зависит от того, с какой стороны забора смотреть. Трандуила сюда вряд ли пустят, так что он своего рода тоже изгнанник. Линдис рассмеялась и погладила одного из орчат по лысой голове, поцеловала его. Леголас весь передёрнулся, только представив себе ощущение. Не касаться скверны. Это было правилом для эльфов и верных людей. Не касаться скверны. Линдис позавчера ловила губами его губы, а он, едва держа себя в руках, позволил ладоням скользить по её телу. У неё чёрная кровь и багровые отсветы в зрачках. Скверна, так они называли орков. Орки оказались весьма честны, скрывая от всех свои поселения, женщин и детей. Воевать с мужчинами всегда просто, легко назвать безликим словом "скверна" всех тех, кто держит оружие и рычит из темноты. Не кто, а что; не живые существа, а слепые орудия зла. Леголас был поражён одной мысли, что у них есть дети. За все годы он ни разу не думал, что у орков есть жёны, и встреча с Адаром и его семьёй заставила его усомниться во всём, что он знал. Линдис возится с маленькими орками так, как людские женщины обращались со своими малышами, и это повергало в шок. Эру вряд ли задумывал эльфов как тех, кто будет уничтожать всех, кто им не нравится. Адар ручается за мир; почему орк сделал первый шаг? Можно самодовольно сказать, что он слаб, потому и просит мира, но ведь договор заключён был тогда, когда он был на пике силы. Линдис со своей отчаянной преданностью своему народу: ей совершенно не хотелось в Мордор, она явно страдала от одной мысли, что веками ей придётся просто пахать во всех смыслах этого слова, но она вытерла слёзы и рассказывает сказки, чтобы те, кто рождён во тьме, могли видеть свет. Мимо Леголаса и Гимли прошла Нэрвен. Было странно видеть её без доспехов и даже без кольчуги. Дети Адара в серых потрёпанных туниках работали наравне со всеми. Уруки Белых гор скрепя сердце брали себе в помощники и ученики мордорских — все кузни и цеха не смолкали ночи напролёт. Среди орков Мордора не было мастеров: сверху спускали распоряжение, что столько-то нужно отправить к горну, надсмотрщики выбирали и отправляли, не заботясь, знает ли кто кузнечное дело. Случайно выжившие что-то запоминали, чему-то учились. В сравнении с этим подходом, грубость и брань уруков и подзатыльники Олога казались самым гуманным обращением. Орки знали, что воду вывел на поверхность гном: Адар дал добро, Олог сделал заслонки и трубы, а гном нашёл источник и сказал, как и что делать. Ещё люди прислали фильтры, из-за которых вода стала прозрачная, как драгоценные камни в земле. — Это потому что войны нет, — терпеливо объясняла Линдис уже взрослым: она играла с детьми, освободив руки матерям, чтобы те помогали другим оркам — они зачастую были физически сильнее своих мужей и братьев, потому что не были искалечены, и орочихи к ней прониклись, говорили с ней больше, чем с другими детьми Адара, слишком похожими на эльфов. — Моя мама эльф, у неё есть друг Келеборн, который помогает ей. Муж моей сестры тоже эльф, но он ничего не смыслит, поэтому просто исполняет поручения. А гном, который нашёл воду, привёз моего брата и меня сюда. Они все хотят, чтобы наша страна была богата, потому что считают, что если у нас всё будет, мы не станем больше воевать. — Мы не станем воевать, потому что Адар сказал, — возразила одна из орочих. — Но им не стоит знать, — подмигнула Линдис. Ей, выросшей среди Белых гор, где не было рабов, было тяжело видеть, насколько примитивны и раболепны жители Мордора. Они смотрели на Адара, раскрыв рты, и Линдис понимала, что, по сути дела, Адар сделал то, чего они ждали от Саурона. Только Саурон обещал в масштабах всей Арды, а Адар скромно предложил остаться в Мордоре. — Драгоценные камни в земле? — переспросил Гимли. — Это что за сравнение? Нэрвен, услышав, тоже подошла ближе, а потом Нирнаэт, Адар, Гимли, Леголас, Келеборн и орк, который и указал им путь, стояли в огромном подземном зале, заваленном камнями разной величины и чистоты. — Что с этим делать? — несколько растерянно спросил Адар. Гном от восторга и гнева на его тупость чуть не задохнулся. — Пусти меня сюда и уйди на пятьдесят лет! — рявкнул он. — Сидишь на сокровищах, так хотя бы не говори никому. Если у твоей земли такие недра, я вообще не понимаю, почему ты сам копаешь. Можешь, вон, Леголаса купить, а на сдачу его папашу, пусть они лопаты в зубы — и вперёд. А ещё меня очень интересует судьба двух вёдер митрила, которые ты спёр из Мории. — Дома стоят, — пожал плечами Нирнаэт. — Их Эльм переставляет всё время, я уже все колени отбил. Хорошо, что напомнил, надо Ологу отнести. — Чтобы он вагонетку из митрила сварганил?! — взвыл Гимли. — Нет! Нет, нет, и ещё раз нет. Так, Адар, ты, вроде, один вменяемый. Отдай распоряжение о моей мастерской и дай Халдира мне в подмастерья, всё равно он вам всем только мешает. Милосердно, подумал Леголас. Гимли за показной грубостью и презрением ко всем эльфам скрывал глубокое сочувствие к потерявшему руку Халдиру. Он видел, что эльф не может трудиться, как остальные, не обладает знаниями Келеборна, чтобы быть советником, он просто тот, кто всех раздражает одним своим существованием. Адар его демонстративно не замечал, Амдир, который едва сидел, мог перекинуться парой слов, но это формальность, а Эстель теперь пропадала с Келеборном и ездила к Эленвэ, ей было не до Халдира и его страданий. От Нэрвен сочувствия не дождёшься, всё светлое, что есть в её душе, сейчас достаётся мордорским оркам. "Похоже, ты решил тут задержаться", — тихо заметил Леголас, наклонившись к Гимли: он знал, как тот ненавидит, когда кто-то пытается быть с ним на одной высоте. "Мне ещё тебе семейное гнездо строить, — отрезал гном. — Не будешь же ты мордорскую принцессу селить в конуру с бойницами вместо окон". "Я ещё не спросил у Адара, — понизил голос эльф. — И он вряд ли согласится". "Он не согласится, я тебе сейчас сразу это скажу, — хмыкнул Гимли. — Халдира его фи не остановило. Можешь у него совета спросить". — Мы уже были в браке, когда Адар узнал, — сказал Халдир, собираясь в новую мастерскую Гимли. Он вообще не удивился, когда Леголас рассказал ему о своих планах, лишь посмотрел сочувственно. — И... как? — осторожно поинтересовался Леголас. — Я знаю, что ты уезжал на время... — Я не думал, что вернусь, и это… наложило отпечаток на нашу жизнь, — ответил Халдир уклончиво, вспоминая, что перехватил Нэрвен, выходившую из жилища её любовника, который утешал её в его отсутствие. Амдир потом ему его показал: здоровенный орк, чёрный, как уголь, редкость среди зеленовато-серых уруков с торчащими с нижней челюсти клыками. Этот больше походил на людей чертами лица, но они были искажены яростью, словно высеченная из камня злобная маска. — Если ты спрашиваешь только об Адаре, то он никак ко мне не относится. Меня словно нет для него. Это не худший вариант. — Я хочу просить его позволения на брак, — сказал Леголас, и Халдир воззрился на него с изумлением. — Он не даст, — убеждённо сказал он. — Я хочу, чтобы всё было правильно, — Леголас упрямо задрал подбородок. — Правильно?! — переспросил Халдир. — Правильно? Леголас, они наполовину орки. Хотя мне кажется, от эльфов у них только бессмертие. Они обе живут, как орки, по их законам и порядкам. Они ветрены, они не знают верности и вечной преданности, они... — он резко замолчал, понимая, что сейчас начнёт обвинять Нэрвен и Линдис в своей собственной боли, хотя Нэрвен изначально ничего не обещала ему, наоборот, предупреждала, чтоб он ничего не ждал, а Линдис он знает поверхностно, они и не беседовали никогда. — Я не понял, — смешался Леголас. Халдир долго смотрел на него, мучительно размышляя, предупреждать его или нет, потом решил промолчать. Эльф не может полюбить дважды, и Леголас уже приговорён к Линдис, как к казни. Как он сам будет терпеть от Нэрвен и жить в вечной муке недоверия — но с ней. Без неё нет ему жизни вовсе, и бессмертные земли не даруют ему покоя. — Как бы они ни выглядели, помни, какая кровь в них, — устало сказал Халдир. — Они причиняют боль даже тогда, когда не хотят этого. Это не их вина, а их природа. — Линдис никому не причиняет боли, — возразил Леголас. — Она воспитывает… — чуть не сказал «детёнышей», но вовремя спохватился, понимая, что оговорится один раз так при владыке-отце, и его голову отправят Трандуилу в ящике. Халдир молча кивнул, не желая распространяться. Потом Леголас сам к нему приползёт, раздавленный осознанием, когда узнает, как развлекаются дочери Адара. Он будет сочувствовать ему и утешать, потому что они в одной лодке. Интересно, его Линдис ради него хотя бы порвёт со своими «друзьями» или так и продолжит встречаться с ними днём, когда все спят? Леголас не чувствовал его мыслей. Он проводил его до мастерской Гимли — пока ещё пустого помещения, в которое только планировалось перенести всё необходимое, и вернулся в дом надсмотрщиков. Адар пил воду из пивной кружки, на вошедшего глянул неодобрительно. — Я не приглашал тебя остаться в моём доме, — заметил он. — Я пришёл задать вопрос, — сказал Леголас и подумал, что эта фраза прозвучала не очень верно, но отступать было некуда. Если он сейчас начнёт выбирать формулировки, его храбрость и запал иссякнут раньше времени. — Ты отдашь мне Линдис в жёны? Адар медленно отставил воду в сторону, хотя сразу же начал мучиться от жажды. Все, кто был в Мордоре в первые дни существования новой-старой страны, не могли напиться вдоволь, Гимли смеялся, что они высушат источник, и придётся искать новый. — Она тебе что, лошадь? — хмыкнул урук. — «Отдашь». Она не вещь, чтобы я дарил её в знак союза. — Нет, я прошу её руки, — возразил Леголас и прямо почувствовал, что ему ответят, и не ошибся. — Только руки, значит, остальная Линдис тебе не нужна. Зачем тебе её рука, Халдиру отдашь? Очевидно, Адар смертельно устал и оттого решил поупражняться в остроумии. Но после Гимли и Арагорна вместе, да ещё и при короле мёртвых, Леголасу были нипочём его предсказуемые шутки. Видимо, это отразилось на его лице, потому что Адар посмотрел на него и недовольно сказал. — Нет. Зачем ты ей? Чтобы послушать, как эльфы ноют по своим лесам, у неё Халдир есть. Одна моя дочь уже сделала неправильный выбор. — Линдис не Нэрвен, — твёрдо ответил Леголас. — Я останусь в Мордоре с ней. И чтобы не ныть по лесам, я выращу их в Нурне. — Хочешь остаться в Мордоре ради любви... — протянул Адар. — Это так поэтично. Твой отец наверняка оценит иронию. Вы, эльфы, так любите трагедии, что сами готовы их выдумывать на ровном месте. Согласия на брак я не дам. Хочешь остаться — оставайся. Услышу хотя бы одну песню о весне, клянусь, заставлю сделать перепись всех уруков, а их много. Эстель вернулась в дом, когда день полностью вступил в свои права. Тихонько прошла до винтовой лестницы, обогнула её, уже готовясь скользнуть за занавеску, как вдруг заметила Леголаса. — Я тебя ждал, — сказал он, поднимая голову. Он был слишком чистый. Волосы гладкие, лицо даже не потеряло вдохновенной свежести за почти сутки в Мордоре, хотя эльф не ложился и лишь раз присел, чтобы отдохнуть. Эстель знала, что он отказался от еды, заявив, что особо не трудился. Уруки переглянулись и относиться стали с явным сочувствием, очевидно причислив эльфа к блаженным, а орки сочли его поведение брезгливостью к себе и их еде. Гимли, а она заглядывала к нему в новую мастерскую, уже раздобыл себе лампы и огромный стол с выемками: будет пока за ним работать с камнями, которые есть, потом попробует наладить добычу. Эстель хотела спросить, что вообще он тут забыл, но увидела, как с гномом с явным удовольствием общаются её дети — не с болью в глазах, как с мордорскими орками, не с презрением, как с людьми и эльфами. Им просто весело с грубым громким Гимли, который не боится приложить их на гномьем, а потом ещё перевести, вдруг они не уловили все оттенки. Гимли после работы в источнике был грязным, как все орки, и его от них отличали только борода и нежелание выпить источник до дна. А Леголас был словно гость. — Если это не срочно, давай завтра? — попросила Эстель. — Я очень устала. — Прости, — Леголас поджал губы. — Но сейчас. Эстель вздохнула и села рядом с ним на ступеньку. Леголас, стараясь говорить как можно тише, рассказал о сегодняшнем разговоре с Адаром и его отказе, а также о своём намерении остаться в Мордоре. Согласие на брак может даровать любой из родителей, и если Адар не желает, то он просит руки Линдис у неё. — Ты сам знаешь закон, Леголас, — вздохнула Эстель. — И у тебя перед глазами пример: Халдиру и Нэрвен даже Адар ничего не говорит по поводу их брака. — Я не хочу так, — ответил Леголас. — Не с Линдис. Она достойна не только моей любви, но и уважения. Кем она будет чувствовать себя, если я просто назову её своей супругой в постели? Я хочу заявить своё право и дать ей возможность сказать о согласии перед лицом свидетелей. Сказал — и застыл. Эстель смотрела на него неотрывно, сжав зубы так, что заострились скулы. "Ты хорошо сказал, — наконец произнесла она. — Я так и скажу Адару, когда он узнает. Пойдём, Леголас. Скажем Келеборну. Ваш брак будет заключён владыкой, и если Адар не желает присутствовать при празднике своей дочери, это его выбор". Леголас молча кивнул, сгорая от стыда. Нашёл кому говорить о согласии и объявлении о состоятельности брака на постели. С другой стороны, Эстель точно не желала повторения для своей дочери. Первым предметом, который Гимли сделал в Мордоре, если не считать источника, был свадебный венец для Линдис. Он больше походил на корону, чем на девичье украшение, но гном был собой доволен донельзя. Олог, сначала относившийся к чужаку в своей кузнице с недоверием, восхищённо крякнул, узрев результат. У орков свадебный обряд включал церемониальный поединок между супругами, где традиционно побеждала женщина, поэтому от самого Олога Линдис и Леголасу достались чёрные с серебром мечи, тяжёлые и неуклюжие на вид, но удобные по балансу. Эстель сама сшила для дочери свадебное платье из привезённой из Минас-Тирита ткани.