Глава двадцать шестая. О свадьбах, коронациях и новых традициях

Гнев Адара можно было ощутить кожей, словно воздух густел в его присутствии. Гимли напомнил Леголасу, что гамак он может повесить и в мастерской, и поскорее исчез из поля зрения: дружба дружбой, но за дела любовные мужчины держат ответ в одиночку. Леголас совершенно спокойно объяснил, что согласие матери Линдис принесло мир в его душу, ведь он не хотел бы, чтобы его любимая на собственной свадьбе чувствовала себя покинутой собственными родителями, но присутствие Эстель, переломанного Амдира в кресле и Сириона с Нэрвен подарило ей столь необходимое чувство семьи. — Ещё пара фраз, и Халдир перестанет быть нелюбимым зятем, — вздохнул Эльм. — Помянем династию Лихолесья, — подхватил Энель. — Братья, за безвременно ушедшего! — Линдис сказала мне о согласии на брак в присутствии семьи и при свидетельстве владыки Лориэна, — продолжил Леголас, не обращая внимания на комментарии сыновей Адара и его тяжёлый взгляд. — Во мне кровь королей, и я склонился перед Линдис по обычаю её народа. В ней кровь пробуждëнных, и она назвала меня своим мужем перед Манвэ и Вардой по закону эльдар. Наш брак священен, — Леголас протянул Линдис руку церемонным жестом, и она вложила свою ладонь в его. — Твой гнев меня печалит, Адар, я буду ждать, пока ты сменишь его на милость. Единственное, о чём я прошу — изливай свой гнев на меня, потому что если ты будешь говорить что-то Линдис, я... — Заплачу и сбегу, — договорил за него Энель. —... не потерплю жестоких слов по отношению к моей супруге, — ровно договорил эльф. Адар несколько секунд молча сверлил его глазами, потом вдруг откинулся на спинку стула и ухмыльнулся: — Поздравляю со свадьбой, дети, — сказал он. Нэрвен, которая издевалась над Линдис все две недели до свадьбы, пока шли тайные приготовления, красочно расписывая, что отец станет говорить о её выборе, рот раскрыла от изумления. Даже Эстель удивлённо посмотрела на Адара, который перехватил её взгляд и повёл плечом. — Моя дочь замужем за тем, кто не испугался ни меня самого, ни моего народа, ни моего гнева. Халдир перестал ночевать в доме с семьёй Адара с тех самых пор, как его взял под своё крыло Гимли. Нэрвен приходила к нему и иногда оставалась на ночь; так было проще всем. Гном придумал и сделал сложный протез кисти, позволяющий делать захват предмета, если рука согнута в локте. Халдир не стал чувствовать себя лучше. И свадьба Леголаса и Линдис его не обрадовала. У них всё получилось так, как бы он хотел, если бы его желания имели хоть какое-то значение. Свадебная церемония, проведённая самим владыкой Келеборном, супруга, не протестующая против того, чтобы называться женой и быть ею. Безусловно, Линдис продолжала трудиться с вечера до утра, а Леголас пытался что-то вырастить в Нурне, пока светит солнце, поэтому виделись они урывками, но эти встречи были наполнены нежностью, и даже Адар не прерывал их объятий. Гимли клятвенно пообещал построить Леголасу и Линдис отдельный дом, как только хоть немного разгребёт завал работы, которая свалилась на него из-за найденных сокровищ. Эстель безмерно радовалась за среднюю дочь, и в этом была немалая заслуга официальной церемонии, на которой настоял Леголас, а Линдис нехотя согласилась. У Халдира ничего подобного не было. Нэрвен не доверяла ему ни на грош, Адар не замечал вовсе, а Эстель не могла забыть, что именно он стоял за заговором против Адара. Он чувствовал одиночество и горькую вину, и эти чувства притуплялись лишь тогда, когда Нэрвен приходила в его комнату и забиралась в его постель. Они занимались любовью, говорили о том всём на свете, потом снова занимались любовью, и Халдир наконец-то засыпал, чувствуя то, что по сравнению с обычной его жизнью можно было бы назвать счастьем. Но потом Нэрвен исчезала до самого утра, и Халдир, понимавший, что не может её покинуть, только ждать, словно ставил жизнь на паузу. Ему помогало только то, что работал он с гномом. Иногда он вспоминал, как они встретились впервые в Лориэне, как он настаивал на том, чтобы Гимли завязали глаза, и он не мог запомнить путь в сердце леса. Кто бы мог подумать, что потом именно сварливый гном поможет ему окончательно не впасть в отчаяние? Гимли учил его работать с камнями. Тонкие инструменты и возможность использовать множество приспособлений позволяли ему справляться и с одной рукой, и Халдир был безмерно благодарен и за новую профессию, и за возможность практически не пересекаться с орками. Мордор, после землетрясения похожий на обгоревший таз с золой, теперь рос как чудовищный муравейник. Впервые оказавшись в более-менее неплохих условиях, орки всю свою кипучую энергию направили в строительство и размножение. Больше Келеборн не удивлялся темпам строительства Барад-Дура: он удивлялся только тому, сколь мало было в Мордоре других построек, видимо, башни оркам не нравились, они предпочитали расти вширь. Плато Горгорот теперь напоминало гномий город, если бы его сплющили до двух уровней и вытащили на поверхность. Верхние дороги использовались ночью, те, что были в узких трещинах — среди бела дня. Доски и палки, переброшенные через провалы, постепенно заменялись железными мостами. Гимли, впервые оказавшись в урукской кузнице, сказал, что такого уродливого металла в жизни своей не встречал: шершавый, почти пористый, но прочный, и из него делалось всё: от дорог и укреплённых стен до оружия и посуды. На коронацию Арагорна Адар не поехал, сказав, что у него нет ни времени, ни желания смотреть на то, как кто-то надевает золото, но отправил уже способного стоять и ходить Амдира, Эльма и Нэрвен: коронация коронацией, но пора что-то решать с торговлей. Орки были совершенно равнодушны к драгоценным камням, что Гимли оскорбляло до глубины души, зато сближало его с эльфами, способными оценить красоту. Тем не менее, Адар готов был развивать добычу и сказал, что надо создать специфическую мордорскую огранку: иронично, но авторами её стали именно гном и эльф. Леголас, поручив Эленвэ ухаживать за чахлыми деревцами, которые он пытался оживить, принялся собираться в Гондор: на коронации ему предстояло представлять Лихолесье. Гимли поехал с ним. — Всего четыре месяца прошло, — сказал гном, когда они наконец-то покинули страну орков. Жизнь ночью, сон днём — всё это смешало, скомкало чувство времени. — Как будто целая вечность. Амдир на ноги встал. Ты женился! Арагорн не простит, что не присутствовал. — Скажу ему, что я не был в платье, поэтому он ничего не потерял, — отозвался Леголас. Он ехал верхом, в отличие от Гимли, который сидел в повозке, поэтому обоим приходилось повышать голос, чтобы слышать друг друга. — А в чём ты был? — не понял Гимли. — Это называется туника! Леголас посмотрел на свою правую руку. По указательному пальцу шла опоясывающая багровая полоса. Отёк давно спал, но рана ещё не до конца зажила, шрам будет такой, что издали видно. Орки на свадьбах выжигали себе на руках или на груди особые символы, но Леголас эльф, поэтому им предложили пойти лёгким путём и выжечь кольца. Линдис первой протянула руку, и Олог, предупредив, что специально взял самую тонкую проволоку, она ж неженка и плакса, быстро сделал ей круговой ожог. Запахло палёным; Леголас в ужасе вытаращился на супругу, но та даже не дёрнулась, когда её кожи коснулся раскалённый металл, только зашипела от боли. — Сейчас заревёт, — закатил глаза Сирион. — Сейчас ты сам заревёшь, — рявкнула Линдис, потрясла рукой и глянула на побледневшего Леголаса, мол, ты следующий. Она даже не сомневалась, что он согласится, и он решил не разочаровывать. Адар, увидев на их руках багровые полосы, молча показал Леголасу свой непроходящий ожог от эльфийского кольца и от души хлопнул его по плечу. Услышав топот копыт, Леголас первым обернулся и первым увидел и узнал всадника. Келеборн нагнал их, сидя на коне Эстель: его собственный погиб в последней битве, как и кони Арагорна, Амдира и Адара. Раненый конь Нэрвен умер уже в Мордоре. — Я представляю Лориэн, — сказал Келеборн. — Король Гондора восходит на трон! Не могу пропустить. Леголас ему обрадовался. Они не виделись с самой его свадьбы, когда владыка Лориэна сказал, что безмерно рад за него, потому что найти ту, к кому лежит душа, в увядающем мире непросто: все чувства притупляются, все сердца остывают, а разум подёргивается пеленой… но Леголас этого не чувствовал. Не рядом с Линдис. Виделись они урывками, но любой даже случайно пойманный взгляд приносил радость. — Как тебя отпустили из Мордора? — спросил Келеборн. — Я слышал о Шаграте. История о Шаграте стала новой ступенью формирования неясного верования в догматическую религию. Линдис в какой-то момент, когда Адар с уруками и орками обсуждал, стоит ли делать разводной мост двухуровневым, вдруг вспомнила о том, что просил её Фродо. Едва дождавшись передышки, во время которой Адар закурил, она подошла к нему и сказала, что полурослик, который нёс кольцо Саурона к Ородруину, попал в плен к оркам, но один из них был из тех, кто верил в Адара, и когда Фродо сказал, что он на его стороне, помог ему продолжить путь. — Он вряд ли смог выжить, он был ранен, — Линдис достала из поясной сумки свёрнутую бумагу, для сохранности замотанную платком. Орки прислушивались к её рассказу. — Он перед смертью просил Фродо рассказать тебе о нём, чтобы ты его запомнил. Его имя Шаграт, и Фродо нарисовал его, чтобы ты увидел его лицо и не забыл. Фродо пока что остался в Минас-Тирите, он вряд ли когда-то будет здесь, потому просил меня передать. Адар взял из её рук рисунок, всмотрелся, глаза его блеснули узнаванием, но он даже ничего не успел сказать. Орки загалдели и вдруг вытолкнули перед Адаром одного из них. «Похож, — признал владыка-отец, сворачивая рисунок и протягивая его Шаграту. — Я запомнил тебя и твоё имя». Что тут началось… орки поняли, что подробные портреты для них — это верный способ, чтобы Адар их точно запомнил, и теперь громко выясняли, кто умеет рисовать так, чтобы Адар запомнил тебя нормальным, а не кошмарным уродом с третьим глазом и кривой пастью, которого даже родственники в посмертии не узнают. И неизвестно кто первым сказал «эльф». Леголас, когда увидел, что на него несётся галдящая лавина орков, растерялся до испуга: лук он не брал с собой, а один меч против такой оравы ничем не поможет, даже если он успеет до него дотянуться – как назло оставил у скал, чтобы не мешался. Но ведь думал, что будет один… До него не сразу дошло, что от него требуют, но когда он понял, то легкомысленно согласился, не осознав тогда масштаба. — Я грозил тебе переписью, а ты решил всех зарисовать добровольно, — сказал ему Адар. — Ещё свой портрет нарисуй, мы тебе на могиле статую сделал: погиб с карандашом в руке… — Я сказал, что привезу бумагу, — ответил Леголас Келеборну. — А орки теперь достают Адара, чтобы он научил их эту бумагу делать, а он не умеет, но он же не может им сказать, что что-то не в его силах, поэтому он заставляет их пахать и сеять и обещает, что как только они вырастят и испекут сами нормальный хлеб, он дарует им бумагу. Но пока что он даровал мне алмазы, чтобы я купил этой бумаги, видимо, обоз. — Хорошо ещё, они не знают, что я тоже рисовать умею, — вздохнул Келеборн. — Адар принял тебя? Эстель не говорила со мной об этом. Говорила о том, что Адар не может пережить её слова о законном браке и подтверждении намерений в присутствии семьи и владыки. То, о чём никогда не узнать ей самой: уважение к её воле и желаниям. — Наверное, принял, — пожал печами Леголас. — Мне кажется, его впечатлило то, что я ослушался его слова. — Или то, что ты позволил выжечь на себе свадебный перстень, — встрял Гимли. — И даже не заплакал. Элронд, сопровождавший Арвен в Минас-Тирит, конечно же, обо всём уже знал. Гэндальф был счастлив поучаствовать в сюрпризе и ничего не говорил Арагорну до самой коронации, но зато маг рассказал самому Элронду о том, что случилось под стенами Мордора, где теперь Адар и его дети — все дети, включая его народ, и что натворил Леголас, как будто мало эльфам сплетен о Халдире. Только все успокоились и пришли к выводу, что несчастный лориэнский страж потерял рассудок от ранения и потому внезапно решил жениться на дочери урука и поселиться в Мордоре, как вполне себе здоровый и здравомыслящий сын короля Трандуила сделал то же самое, и от визита разъярённого лихолесца всё Средиземье спасает лишь тот факт, что нет пока такого смельчака, который расскажет королю, что же натворил его наследник. — Леголас, — только и сказал Элронд, увидев его, и покачал головой. — Владыка Элронд, — Леголас поклонился. — Гэндальф рассказал мне, — Элронд подошёл ближе и удивился, почувствовав от Леголаса слабый отголосок боли. Совсем слабый, но постоянный, словно от человека с зажившим ранением. Глянул на его руки и заметил багровую вспухшую полосу на указательном пальце. — Он уверен, что договор дарует надежду, но я вижу только то, что не только Адар и его дети теперь в Мордоре, но и эльфы, и гномы… — Гном. Один гном. — Это пока, но когда уляжется пыль, туда придут и люди. Ты растишь лес и сады в Мордоре вместо того, чтобы делать это на своей земле или на земле людей. Халдир потерял голову в объятиях дочери мориондора, но он ослаб и телом, и духом от ран, а ты? — Если я буду презирать тех, кто не враг мне более, война грянет снова, — сказал Леголас. — Я лучше буду испытывать жалость, чем ненависть. — Ты выбрал не жалость, ты выбрал слепоту и самообман. Твоя мать погибла от рук орков, а ты теперь живешь с ними бок о бок и говоришь мне о прощении? — Да, — тихо сказал Леголас. — Мы все потеряли многое в войне. Я принесу в жертву свою боль и память, чтобы наши дети не пережили того же, что пришлось пережить нам. — Дети? — быстро проговорил Элронд. — Линдис… — Пока нет, — Леголас усмехнулся. — Мордор ещё не в том виде, чтобы я дал своим детям видеть его, но я сделаю его таким, чтобы мне не было перед ними стыдно. И тут Леголаса пронзило чувство острой жалости к владыке Элронду. В Мордоре, изнемогая от усталости, пыли и пепла, Леголас не чувствовал уже ставшей привычной тоски. А Элронд сейчас, освещённый золотым закатным солнцем, казался призрачным, почти прозрачным, словно выгоревшая фреска на древней стене. Они уходят. Они, эльфы ушедшей эпохи, идут вместе с ней к морю, оставляя после себя лишь легенды, которые через несколько поколений превратятся в сказки. — Ты строишь дом на костях, — донёсся до него голос Элронда словно издалека, но Леголас услышал его по-иному: "ты строишь дом, пока мой рушится". — Мир не станет прежним, — проговорил Леголас. — Возможно, ты прав, и мой дом на костях — но вокруг дома костей не будет. Я не желаю битв, даже если буду в них победителем. — Смерть Саурона не вернула порождения тьмы к свету! — А что бы ты хотел? — спросил Леголас. — Ты подтвердил договор эльдар с Адаром, что ты хотел? Чтобы они закрылись в Мордоре и исчезли? Они живые, Элронд. Они страдают, когда их дети погибают от голода. — Я не думал, что ты начнёшь их спасать! — Они и так выживут, — Леголас невольно тронул побаливающую руку. — И разные вещи, если они выживут благодаря нам или вопреки. — Я уже знал одну сердобольную эльфийку, которая желала помочь смертному, — напомнил Элронд. — И эта жалость привела к падению Эрегиона. — Гордыня привела к падению Эрегиона, — возразил Леголас. — Адар первым опустил меч ещё там, будучи победителем, и его народ теперь не считает меня врагом. Я хожу по его земле без оружия и страха. Тут он несколько преувеличил, хотя после того, как оркам открылся его талант к рисованию, единственное, что они могли с ним сделать, это украсть, запереть в каком-то подвале и заставить рисовать до потери сознания. Орки ругались из-за очередности, за любую провинность преступник отправлялся в конец очереди. Леголас сначала сам вёл список, потом среди мордорских нашёлся один знаток письменного эльфийского, и списки отдали ему. Леголас узнал, что читать и писать умеют очень немногие, и ляпнул, не подумав, что если бы они умели, то могли бы к рисункам ещё и описания характеров и привычек прикладывать. Линдис ворвалась на ужин как фурия, рыкнула на отца, который при виде выражения её лица машинально схватился за ятаган, готовясь прирезать любого обидчика, и набросилась на Леголаса. "Ты что наговорил? Меня теперь осаждает половина Мордора, чтобы я их грамоте научила! Я детьми занимаюсь, а не великовозрастными идиотами!" "К тебе что, Халдир пришёл? — не отказал себе в удовольствии Адар. — Ну, ты сказала про великовозрастных идиотов, и я сразу подумал..." — Ты уже говоришь, как Адар! — ворвался в его воспоминания голос Элронда. — Леголас, что ты делаешь с собой? Бессмертные земли станут для тебя недостижимы, ты навечно останешься здесь. Мир увядает и... И он замолчал. Потому что не почувствовал от Леголаса привычной для эльфов тоски. Как сам Леголас увидел его старым и призрачным, так и он сам увидел Леголаса словно чуть более ярким и плотным. Словно вернулись древние времена. Словно не было ещё сделано колец и не появилось причин их создавать. Леголас сейчас был настолько похож на Орофера, своего деда, что Элронд умолк, не зная, имеет ли право поучать его. Нолдор всегда свысока смотрели на синдар, красивых и мирных, и Элронд попал в ту же ловушку стереотипа. Разве Трандуил, который железной рукой держит страшный тёмный лес на стыке земель других народов, не показывает силу? Разве Келеборн, разгадавший тайну Адара без единой встречи с ним, не показывает разум? Разве Леголас, без отвращения и презрения говорящий о жителях Мордора, это не свет в чистом, истинном его виде? — Я не должен был говорить это тебе, — признал Элронд, помолчав. — Для эльфа супруга — это судьба, и даже история Адара лишь доказывает это. — Мне хотелось бы, чтобы ты радовался за меня, — улыбнулся Леголас. — Мой отец точно не будет рад. Но ты полуэльф, твоя дочь выходит замуж за человека. Ты тот, кто может понять меня. — Я порадовался бы за тебя, если бы ты не породнился с Адаром, — неожиданно совсем по-человечески проворчал Элронд. — Не имеет отношения к его крови, природе и искажению. Уверен, его и эльфом все ненавидели. — Я слышал то, что о нём говорил Амдир, — протянул Леголас. — Моргот считал его своим созданием. Я знаю, что это не так, и он сам знает, но Моргот почему-то именно так его называл и так к нему относился. Это давало ему ощущение безопасности, ведь Моргот не собирался от него избавляться, даже когда он ошибался или проявлял себя не так, как тот хотел его видеть. Это была ошибка, ошибка Моргота: из-за этого у Адара осталась собственная воля, и каким бы он ни был, он может делать выбор. Даже сейчас. И его дети могут: они выбирают быть милосердными, значит, они способны тянуться к свету. Быть может, я ошибаюсь в своей наивной вере, но уруки, жившие в Белых горах, через несколько поколений после того, как покинули Саурона, перестали стремиться к истреблению всех, кто на них не похож. И если они смогли, то и мы сможем. Адар не закрывает глаза на то, что делают его "дети", он собирается ждать, пока не вырастут те, кто не помнит рабства. Моя жена рассказывает им сказки, а я пытаюсь вырастить лес, который поможет им не испытывать боли от солнца. Я не могу относиться к ним, как к врагам, и в то же время требовать, чтобы они сами меня таковым не считали. Я не отрекаюсь от света, владыка Элронд, я показываю его им. Кто-то ведь должен. Моргот не сотворил их, никого из них, они все — творения Эру. Адар в очередной раз наткнулся взглядом на корону и выругался вполголоса. Олог расстарался: тяжёлая, как смертный грех, уродливая, чем-то похожая на короны Моргота и Саурона, только зубцы короткие, и на том спасибо. Корона лежала на столе, мешая и напоминая, что бегать от титула можно бесконечно, но он всё равно нагонит. Эстель вошла в комнату, задёрнула за собой занавеску. Они так и не поговорили, и Адару хочется уйти из собственного дома, где Эстель, призрак его прошлого и ненавистная корона. — Олог? — безошибочно определила Эстель, взяв в руки тяжёлый обруч. — Не жалеет он тебя. Она усмехнулась, взвесив в руках корону, потом выпрямилась. — Подойди, — велела она, и Адар посмотрел на неё скептически, увидел, что она не отступает, и послушался. Эстель пригладила его волосы и медленно опустила на его голову корону: не прося его склониться, не предлагая опуститься на колени, как это положено. Положено настолько, что даже Саурон повёлся на традицию и преклонил колени перед ним, что помогло убить его. Эстель не стала. Она опустила руки на его плечи и осталась стоять так — не обнимая, но показывая, что будет не против, если он сам её обнимет. Предложение перемирия, первый шаг. Что ж, он может шагнуть навстречу. Адар вздохнул и медленно опустился на колени сам, кожей чувствуя её удивление. Теперь он не видел её взгляда, но чувствовал. — Я заставил тебя склониться перед моей волей, — проговорил он. — Сначала силой, потом ложью. Теперь я пред тобой склоняюсь: не как преступник, не как вождь изгоев, а как король страны, одно имя которой повергает в трепет. — Встань, — тихо попросила Эстель, а когда он этого не сделал, вдруг взяла его за подбородок знакомым жестом и заставила посмотреть себе в лицо. — Пусть это будет первый и последний раз, когда истинный владыка Мордора преклонил колени. Адар с трудом поднялся. Он наконец сделал то, на что не решался с той самой ночи откровения: обнял её. Одной рукой, крепко, притягивая к себе так, словно хотел врасти в неё: он безмерно тосковал по ней, словно вернулся в дни заточения в Ангбанде, только ещё хуже, потому что она была рядом. Призрачная совесть с собственным именем милосердно молчала, и он понадеялся, что так будет и дальше. Эстель прижалась к нему, уткнувшись лбом в холодное железо короны. «Это ещё первый и последний раз, когда я ношу эту корону, — шёпотом добавил Адар. — Олог меня, видимо, не простил за то, что я не позволил ему пойти со мной». Эстель вдруг вспомнила, что давным-давно, словно в прошлой жизни, владыка Келеборн передал Адару подарок, о котором она напрочь забыла, и она метнулась к так и не разобранному дорожному мешку. Адар, пользуясь тем, что она отвернулась, поскорее стащил корону и засунул её в ящик от греха подальше. Он не знал, что в это же самое время белый маг возлагал корону Гондора на главу короля людей, и как Арагорн стоял под лепестками белого дерева, так сам Адар стоял под хлопьями пепла, ворвавшимися с жарким ветром в открытое окно. — Ну, как коронация? — поинтересовался Халдир, когда Нэрвен вошла в его комнату. Он, вопреки обыкновению, не ложился, а ждал её за столом. Нэрвен, заглянув ему через плечо, увидела, как переливаются на мягкой ткани блестящие алмазы. Халдир быстро научился не гранить под прямыми углами, как делали гномы, не стремился к стеклянной прозрачности, как эльфы, наоборот: он добивался микротрещин в сердце камня, из-за чего внутри алмаза словно появлялся туман, похожий на розу или виток дыма. Гимли на него сначала орал, что он портит камни, а потом не мог глаз отвести. В знак подтверждения договора Адар даже отправил один из таких камней в Гондор к коронации. — Много сердец разбила? — Алмазной пылью надышался? — сочувственно спросила Нэрвен, сбрасывая плащ на пол. — Там же люди. Как же я устала, Амдир сказал, чтобы мы ни слова не говорили, просто постояли и ушли. — Орки тоже смертны, тебя это не останавливало. — Опять началось, — вздохнула Нэрвен. — Ты же сам сказал, что для тебя не имеет значения, что я делала. Что ты вспомнил снова? — Я не могу забыть, — отозвался Халдир. Он действительно не мог. Грумзах ещё с битвы у чëрных врат, где он вытащил Нэрвен из-под удара одного из назгул, демонстративно таскался за ней, куда бы она ни направилась, она не давала ни малейшего повода, но прошлое было не стереть. Орк это прекрасно понимал, знал, что Халдир о нём знает, и просто выбешивал его одним своим присутствием — не надеялся на возвращение Нэрвен, не пытался снова затащить её в постель, но мозолил глаза. Он знал, что Халдир в этой схватке не победитель, просто Нэрвен его выбрала, и всячески показывал эльфу, что выбор её был ошибочным. И если она вдруг прозреет и передумает, он будет рядом. — Хорошо, не забывай. Мне только не говори ничего, — Нэрвен расстегнула нагрудник и потянулась, громко хрустнул позвоночник, и Халдир передёрнулся от этого звука. Он не мог привыкнуть с ужасной манере уруков хрустеть суставами при каждом удобном случае, ему этот звук напоминал звук ломающихся костей. — Так будешь слушать про коронацию или нет? Адар свои приметные доспехи вручил Амдиру, сказав, что тот представляет не только Мордор, но и его самого, а так как флаг и герб он себе пока не придумал, пусть роль опознавательного знака сыграют доспехи. Эстель же отдала Нэрвен свои подаренные Галадриэль доспехи, втайне надеясь, что та будет выглядеть более по-эльфийски в них. Оказавшись в Минас-Тирите, Нэрвен первой встретила Эовин, которая после коронации короля собиралась стать супругой единственного выжившего сына наместника Дэнетора. Эомер сказал ей по секрету, кем на самом деле является Адар и, соответственно, его дети, но Эовин просто не могла воспринимать красивую, пусть и явно опасную и жестокую Нэрвен как одну из орков. Амдир, едва переставляющий ноги, в исполосованных чёрных доспехах и его брат, переговаривающиеся между собой на чёрном наречии, их она могла приписать к порождениям тьмы, но Нэрвен, как и Линдис прежде, для Эовин казались менее опасными. К тому же Нэрвен переоделась в платье: это было против её воли, но Адар сказал, что если и она будет в боевом облачении, это не воспримут как мирный визит. Пусть эльфийский доспех станет нарядом, как доспех Арагорна, который короновался более защищенным, чем сражался. Элронд впервые увидел воочию детей Адара. Амдир был от него практически неотличим, только чистая белая кожа и отсутствие металлической перчатки выдавали, что перед вами не владыка Мордора, а его наследник. Эстель рассказывала о нём в Ривенделле, но тогда рассказ казался чем-то далёким, нереальным, а сейчас Амдир стоял в доспехах своего отца, нервно переминаясь с ноги на ногу, то и дело касался рукой перевязи на бедре, где был меч. Казалось, он с трудом выносит всё, что вокруг происходит. Нэрвен — один взгляд на неё, и отчасти Элронд мог бы понять Халдира. Особенно если тот не знал поначалу о её чёрной крови. Она была красива до такой степени, что даже среди нолдор считалась бы прекрасной. Она поражала своей исконной, древней мощью, в ней ощущалась колоссальная физическая сила, заключённая в гибкое тело с удивительно гармоничным лицом. Но единственная усмешка, искривившая её губы, — и словно наваждение спало. Она показалась Элронду опасной и страшной, как ядовитая змея в блестящей серебряной чешуе. — Смотри, дочка Элронда, — Нэрвен забыла о приказе Амдира молчать и дёрнула его за перевязь. — Смотри, Арагорн её не ждал! Так что, сегодня ещё и свадьба?! — Заткнись, — сквозь зубы проговорил Амдир. — Рот свой закрой. — Сам заткнись, — удивлённо ответила та, не понимая, что он вдруг завёлся, и наклонилась к Эльму, надо же обсудить. Амдиру показалось, что на залитой светом площади померк свет, осталось бледной луной только светящееся лицо Арвен. Она виделась ему воплощением всех слов о любви и красоте, которые он когда-либо слышал или прочёл в своей жизни. Она шла к трону — Вечерняя Звезда, сияющая чистотой, которую он считал навсегда утраченной не только им самим, но и миром в целом. Его раздражали эльфийские песни, где бессмертные влюблялись по одному взгляду, где король и королева, встретившись глазами, стояли и смотрели друг на друга столько, что вокруг них успевал вырасти лес. Теперь он понял. «Будет моей», — спокойно сказал он себе. Невольно вспомнил, что там говорил Халдир о том, что Адар Эстель вынудил согласиться на брак, взял силой… если раньше он пытался об этом забыть, то теперь мог понять. Но он — не Адар, и Минас-Тирит — не лагерь уруков. Он подождёт. В конце концов, им всем нужно время, чтобы привести себя и свои страны в порядок. Огляделся — и натолкнулся взглядом на Гэндальфа, который смотрел прямо на него. Гэндальф не улыбался. В его мудрых, глубоко посаженных глазах Амдир прочел не осуждение, а тяжелое, пророческое знание. Маг словно заглянул в самую глубину его черного сердца и увидел там то же самое пламя, что когда-то жгло сердца уходивших из Валинора. Гэндальф знал, что любовь искажённых — это не созидающая сила, а одержимость, способная перемолоть сами горы. Амдир не отвел взгляда. Он лишь едва заметно склонил голову, признавая силу мага, но не отказываясь от своего решения. — Совсем дурной, — вздохнул Эльм, проследив взглядом, куда смотрит старший. — Амдир! Амдир дождался, пока Арвен оглянется и они на миг встретятся глазами, потом только отвернулся. Гэндальф продолжал смотреть на него, мучительно раздумывая, стоит ли сказать Элронду о своих опасениях. Маг отвёл Элронда в сторону уже на пиру, прекрасно понимая, что испортит владыке Имладриса праздник. Элронд, чьи мысли были заняты предстоящим расставанием с Арвен, лишь досадливо поморщился. На него давил груз ответственности и печали, и грядущий разговор с магом показался ему излишним, но из вежливости он приготовился выслушать. И почти не удивился, когда услышал «сын Адара». — Сын Адара не смотрит на трон, — проговорил Митрандир. — Он не смотрит на корону. Его взгляд прикован к твоей дочери, и в этом взгляде я вижу нечто более опасное, чем простая ненависть или страсть. — В нём чёрная кровь, — отрезал Элронд. — Они все одинаковы. Вожделеют всех женщин вокруг себя, особенно тех, которые им не принадлежат. Это охота. Посмотри на Адара и Эстель, она и так была его женой, так он ей солгал, чтобы хотя бы сыграть в охотника и добычу. Как зверь. Нэрвен выбрала самого верного из всех, Леголас… у Леголаса свои благородные мысли, но я уверен, что у его Линдис своя игра, в которой он пешка. И сейчас ты мне говоришь, что он опасно смотрит на мою дочь. Что я могу сделать, как могу защитить её? Мордор рядом с ними, ей всегда будет опасно, но она поставила меня перед своим выбором, отказавшись от всего, что я ей предлагал. — Это не вожделение, это терпение, — возразил Гэндальф. — Прости, что потревожил твою душу, но я должен был сказать тебе, что вижу. Он не собирается брать её силой или хитростью прямо сейчас. Он ждет осени, Элронд. И он уверен, что когда листва опадет, он будет единственным вечнозелёным деревом, оставшимся в этом лесу. Халдир продолжал сидеть за столом, слушая мерное дыхание Нэрвен. Она заснула посреди собственного рассказа, не успев до конца раздеться и заплести на ночь косу. Ему не хотелось двигаться. Мастерская Гимли разрослась на целых четыре комнаты, он выселил окончательно тех, кто пытался сделать в занятом им помещении склад, и теперь у Халдира был собственный кабинет, где верстак, стол, шкаф для камней и резервуар с водой соседствовали с кроватью. Дом был мордорский, ранней постройки: всё низкое, каменное и словно недоделанное, и этот фон резко контрастировал с почти болезненным порядком, в котором Халдир держал инструменты и камни. Он обернулся. Нэрвен лежала в одной рубашке поверх одеяла, платье, в которое её явно заставили влезть, валялось на полу. Наверное, ей холодно. Он поискал глазами, но нашёл только свой старый плащ лориэнского стража, и укрыл её им. Нэрвен во сне прижалась к теплу плаща, её рука сжала край. Халдир хотел вернуться за верстак, знал, что никакой шум не помешает её сну, но даже единственная мысль об этом вдруг показалась ему невыносимой. Он неловко, стараясь не разбудить её, прилег рядом на самый край. Единственной рукой он обнял её поверх плаща, притягивая к себе. Нэрвен, не просыпаясь, инстинктивно подалась назад, вжимаясь спиной в его грудь, и Халдир замер, боясь дышать. Они редко спали вместе. Словно не доверяя, Нэрвен уходила в дом отца, проводя в его постели всего пару часов. Он уткнулся лицом в её спутанные волосы. Под его ладонью бился её пульс — быстрый, живой, настоящий. Собственная память милостиво отпустила его, и осталась только она, его единственная женщина, ставшая для него и адом, и раем. Нэрвен во сне перехватила его руку своей и крепко сжала. Завтра он снова начнёт терзаться ревностью, а Нэрвен — скукой, но пока есть момент безвременья, где нет ничего и никого, кроме них под старым эльфийским плащом.