Стремился жить я (6)

      Края колыбельки казались высокими. Я хватался за них своими крошечными ручками и аккуратно вставал на ноги, подтягивал своё неуклюжее тельце вверх. И смотрел. Наблюдал, как маменька раскачивается на простом табурете пока напевает простенькую мелодию со славянским мотивом, а в её руках вяжется детская шапочка обычными шерстяными нитками. Внизу изредка раздаётся звон бутыльков и приятный голос папеньки, работающего в лавке. Клиенты заходят и порой громко топают, приносят в дом шум с улицы и смех студентов сами-помните-какой-школы. И я хочу тяжело вздохнуть.       Кристофер Уэллбелафф вновь родился. Глупо попался. Не был бдителен. Я вновь малыш. При мне мои прошлые воспоминания. Все до единого. А с ними и каждый момент сожалений. Каждые секунды сомнений. И просто океан горечи, заполоняющий моё сознание. Я захлёбываюсь в обилии чувств и теряю себя. Оставляю свою светлейшую сторону, падая в глубокую пропасть на самое дно. Бесполезен. Настолько, что даже забившись в нору принесу проблем.       Ночами любимая Мари Уэллбелафф вновь выводит на моём крошечном тельце рунные связки. Магия впитывается не так охотно, а она чаще вздыхает, кажется понимая, почему так может быть. И от этого лишь становится хуже. Осознание того, что она всё равно пытается что-то предотвратить, никому не рассказывая, вызывает большую горечь. Её странный подарок я трачу так словно смогу всё за один раз. И в этой жизни...что я буду делать в этой жизни?       Меня удушает. Всё, что было, и что снова свершится. Эффекты бабочки, как бы они не сработали, тоже откатываются. Что-то приглушённо твердит мне, какой я идиот. Глупейший человек, попавший решать сложнейшую задачку. Или это могло бы так быть. Я ведь не был уж слишком легкомысленным. И был подвержен гневу чаще, чем той же радости. Наверное уже одно это поставило камень преткновения между мной и дальнейшим путём. Путём, конца которого я не вижу, пусть и встречаю свой конец отнюдь не первый раз.       — Спи, дорогой Крис, усни       Пусть приснятся родные огни,       Мельком промелькнёт волшебство       И защищён дом наш давно...       Я не сидел на месте. Точно ли? Я пытался придумать выход. Но всё провально? Если смерть не найдёт меня, я сам пойду к ней. Так ведь и было? Ничто не принесёт мне понимания, зачем мне нужна эта жизнь, эти воспоминания, эти...страдания.       — Очаг нашей жизни зажжён       Но греть будет он не огнём.       Спокойно, наш Крис, засыпай,       За дверью оставь на ночь явь...       Что. Что я должен делать? Или нет мне определённого ответа и скитаться мне в поисках вечно? Пока руны окончательно не иссохнут, а моя душа не выгорит. Каждый шаг, новый ли, старый, почему же они даются так легко перед провалом. Что мне нужно обрести, чтобы не встречаться лицом к лицу с горестной правдой? Правдой о том, что я просто подброшенная в этом мире монетка. Какой стороной упаду, так и исчезну. Ребром - проживу подольше, но и только. При повторном броске меня опять выбросят, принудив выбирать.       — Утром разбудит отец,       Самый счастливый гонец.       Сласти все сложит из рук,       Ты улыбнись лишь, сынок...       Матушка обнимает меня крепче, что перед сном, что утром. Почти не выпускает меня со своих рук, только ходить по комнате позволяет. На лепет несформированной речи умиляется. И грустит, когда я так и не дарю ей ответное счастье. В сердце тихо. Очень тихо. И тишина эта давит всем, до чего доберётся. Я думаю, желала ли она быть спасённой, когда мне выдался шанс. И пожелает ли в этот раз. Кинет ли понимающий взгляд, покачает ли головой. Матушка любит обнимать меня и шептать на родной речи.       — Усни...давай же, усни...       И батюшка ей под стать. Светает, а он уже на ногах. Спешит чмокнуть жену и сына, пока не спустится в мастерскую, где проведёт всё утро до завтрака, а там после останется в лавке работать. И сидит так до упора, пока маменька его не позовёт. Пока я вновь не сделаю шаг, но уже за двери спальни. Неуклюже. Давно привычно. Его это тоже умиляет. И он берёт меня на руки, подбрасывает в воздух, радуется искренне. Но тоже не получает ответа.       Сил нет. Улыбаться не хочу. Не тогда, когда внутри кипит не жизнь, а осуждения собственного существования. Подумать ведь. Не родись я у матушки и батюшки, что бы вышло-то. Мари Уэллбелафф осталась бы при своих силах, смогла бы уберечь и мужа своего от роковой судьбы. Они прожили бы спокойно. Но никто не пообещал бы, что у них всё же не родился кто-то ещё. И история повторится...       — Дома всегда ждёт семья,       Утро ли, ночь ли - не зря.       Глазки когда чтоб открыл       Видел родных, полных сил...       Соседки и соседи обходят меня стороной. Студенты проходят мимо и не замечают. Тихий-тихий Крис. Меня отправляют погулять по деревне, уверенные, что я справлюсь, с чем бы не столкнулся. Но я выхожу из дома, встаю на углу нашей лавки и просто жду. Томно ожидаю дня, когда всё начнётся. И даже укромно не пытаюсь надеяться, что всё обойдётся. Подобные мысли приносят только больше боли.       — Ухнет снаружи сова,       Письмо принесёт для тебя.       Но сейчас глазки сомкни       И спи, дорогой Крис, усни...       Маленькие ножки бегут. Бегут и опять спотыкаются. Нечищеный порог, лицо в грязи. Одежда промокает в тине. Слёзы не идут. Не идут, но желание плакать разрывает меня на части. Больно. Я больше не могу. И сбегаю в старую хижину на конце улицы. Сжимаюсь в комок у порога и не говорю ни слова. Судорожное дыхание еле слышится, разносимое эхом по ближайшей территории. Тихо. Слишком тихо. И тем громче бег крови у шах. Тем хуже мне становится. Я кричу. Надрывно и убито.       — Усни, сынок....давай же, усни...       Скрип старой двери раздаётся над головой. Начавшееся было ворчание прерывается. Я ощущаю пристальный взгляд. И каплю растерянности. Когда старик Шелли вообще так реагировал? Не помню. И не хочу вспоминать. И даже чужие руки, занёсшие меня в дом, не замечаю. Поздно понимаю, что кружка горячего напитка греет ладони. И тем гуще становится звук. Меня колотит всего, трясёт так, словно получил особо вредный Круциатус. Но никто заклинаний на меня не насылал. Я сам. Сам себя наказал. Этой въедливой болью на сердце.       — Усни, милый Крис...усни...       Старик Шелли остаётся рядом весь день. Читает вслух какой-то трактат, заменяет мне горячий шоколад горячим чаем и сует под руку свежеиспечённые печенья. И спрашивает, ни к кому не обращаясь, за что ему такое бедствие на порог принесло. Я сижу молча, уже реже задыхаясь от недомогания и собственных эмоций. И делаю всего глоток из старенькой чашки, прежде чем сбивчиво зашептать о всём, что было. О том, что прошло, но ещё не наступило.       А на утро матушки не стало. Я вернулся домой за руку с Шелли и это единственный случай, когда он заявлялся в дом Уэллбелаффов на моей памяти. Мы вместе поскорбели. И вернулись к привычным будням. Помочь в лавке, сбегать к дедушке, "поучиться" варить отвары и различать ингредиенты. Покачать на руках сестру, сменить ей пелёнки, покормить козьим молочком. День за днём, не пророняя более ни слова. Руки двигаются уже на автомате. Глаза наблюдают знакомые картины.       Словно сквозь пелену долетают звуки и как во сне в один вечер отец не возвращается. Его тело находят другие, закапывают пепел рядом с могилой матери. И косятся на нас, маленьких детей, пока им не преграждает дорогу дедушка. Опека оформлена теперь с его руки, а не по моей мольбе о помощи. Я даже не дёргаюсь, когда вижу бумажку с подтверждением. И ночью вновь не выдерживаю, убегаю на опушку леса босыми ногами, крича навзрыд о том, как всё ненавижу. Как хочу закончить всё. Прекратить порочный круг и беды, идущие к моей семье ровным строем.       Новым днём спустя годы оглушает плач Астериады. Какой-то мальчишка кинул в неё заклинание посреди дня и убежал. Я сую ей бутылёк противоядия в руки с наказом всё выпить и иду по горячим следам. Виновник не возвращается сегодня в самую-защищёную-школу, а корчится где-то за домами Хогсмида под моим безразличным взглядом. Кто бы знал, что стихийное жалящее может уподобляться знаменитому непростительному. Увы, это не приносит мне облегчения. Краткая месть за шалость, всего-то. Дедушке приходится объясняться за моё поведение и только то, что я стихийно колдовал спасает от дальнейших разбирательств с администрацией школы, родителями негодника, да министерскими служащими. Мальчонка больно чистокровный был.       Мне пытаются пакостить все оставшиеся годы. Но это ничто. Ведь они не проклинают на всю жизнь, не забирают эту жизнь и не вредят больше моим близким. Только мне. И Шелли сурово смотрит на мой разбитый лоб вечерами, оставляя меня лечиться самостоятельно. Мол, раз кудесник, сам уже могу. Палочка батюшкина меня перестаёт слушаться на пятый раз такого колдовства.       Год поступления сестры в как-проклясть-эту-школу ознаменуется гулкой печалью. Нельзя её туда отпускать, всё вертится на языке. Но я больше ничего не делаю. Все, кого мог, я уже запугал. Никто не посмеет посмотреть в её сторону плохо, боясь столкнуться после со мной, ныне деревенским ужасом наравне с Шелли. Хотя, куда мне до дедушки. Он хотя бы знает, когда остановиться. Мне же после совершеннолетия почти крышу сорвало. Плевать стало, как сильно я врежу обидчикам.       И первый же год проходит хорошо. Юная слизеринка светится новыми эмоциями. Шепчет мне узнанные секреты и скромно хихикает на то, как на неё пялятся мальчишки. Ей необязательно знать, что я сделал с их старшими родственниками или ими самими. И ответно обнимаю её, поглаживая по спине, заменяя родительские объятия. Говорю, какая она молодец. И вздыхаю, замечая идущего к нам дедушку. Пришёл ругать.       Но нет. Мне суют какой-то конверт...       Я тихо откладываю корреспонденцию в дальний ящик. Нет. Мне не нужно знать, что там, от кого это послание, почему адресат пишет кириллицей. И зачем этот клочок бумаги вручил мне Шелли. И он ворчит, сетуя на мою персону, на что-то намекает, но прямо не говорит. Словно не желает разозлить меня и пробудить высказанное в детстве горе. Как заботливо с его стороны. И бесполезно....       На третий год обучения сестра отдаляется от меня. Больше не зовёт ласково и в деревню на выходных выбирается реже, только отвары со склада взять. Мы с ней почти не говорим, но я понимаю, что теперь она знает, почему её сторонятся. Я опускаю руку, даже не начав. Пусть злится, но я продолжу делать это. Не прекращу наблюдать за людьми, приходящими в деревню пошептаться о своих планах, думая, что никто их не услышит. Умники забывают, что такое заглушающие чары, а я - нет.       До самых первых каникул она не могла смириться с тем, что я угрожаю не только старшекурсникам, но и её однокурсникам. Всем, кто потенциально мог её обидеть. Лишь некоторых я не трогал и это смягчило её мнение. Астериада вернулась домой и взяла с меня обещание не вредить тем, с кем она сдружилась. Я отрешённо согласился, но мельком все ещё присматривался к их действиям. Змеи, вороны и грифы? Только с барсуками она ни разу не мелькала, да и они к ней лезть не торопились. Со странной скукой я отметил про себя, что они просто ведают, какая беда (я) может случиться, свяжись те с моей сестрой.       Обещание я не сдержал одной шумной ночью. Шумиха из-за сбежавшего преступника, дряхлые призраки, приносящие холод. Во мне и так не было светлых эмоций, для них я оказался слишком сухим обедом, когда решил пройтись до ночной опушки и увидеть их. Целую группу перепуганных подростков, чернявого пса и сгорбившегося зверя. Последние сцепились друг с другом, а малышня пятилась назад. Среди них я узнал знакомых Астериады, а они, услышав треск веток под моей стопой, узнали меня. Ужас Хогсмида только ленивый не узнает.       Мои холодные серые глаза блеснули в свете луны лазоревым оттенком, когда я заметил их потрёпанный вид. Это было не моё дело. И не моя стезя утешать или спасать. Я поднял руку, указывая прочь, намекая, что если не уберутся сейчас, я их прокляну. И вздохнул, когда мальчик в очках закричал, что не оставит некоего Сириуса. Вроде бы разыскиваемого преступника. Это звучало бы даже забавно, не загорчи в горле досада. Беспалочковый Петрификус вышел спонтанно. Его подхватили остальные, когда он падал. А я ещё раз вгляделся в них, гадая, где сейчас моя сестра. Я надеялся, что она не была с ними в эту ночь.       Опушка опустела за жалкие десять минут. Животные сбежали в лес, малышня уползла в замок. А я посмотрел на хижину, не так далеко от этого места. Развалюха похуже дома дедушки. Что-то потянуло меня туда и я зашёл по скрипучим доскам внутрь. Обошел все этажи и наткнулся на приоткрытый лаз. Земля слишком подозрительно разбросалась по полу, выводя целый след на обозрение, как кого-то тащили. Ни никого в хижине не было. Если и был, уже пропал. Или это были те дети. Ровесники моей дорогой сестры.       Остатки любопытства привели меня в незнакомые земляные коридоры. Я скрылся обратно в лаз, заслышав шаги по траве и голоса. И не стал слушать, что там происходит, уйдя обратно, откуда пришёл. Кажется я мог задеть какие-то сигнальные сети. И один этот факт мне жутко не нравился. Но после бессонной ночи в лавку постучался тот, кого Астериада описывала деканом своего факультета. За дверью я слышал тихие вздохи, что совы не желают лететь сюда, словно на зло такому занятому человеку, как он. Я открыл и с непроницаемым лицом посмотрел на личность, чей вид кажется, не смотря на всю угрюмость, бы гораздо свежее моего. Не смотря на грязные сальные волосы и траурные оттенки одежды.       Профессор Снейп, как он представился, без всяких излишков, навещал мне, что его ученица чисто сердечно призналась, кто мог наложить стихийное проклятие на их знаменитость с Гриффиндора и с меня теперь требовали объяснений, а ещё лучше - содействия в лечении. Так я понял, что чары вышли слишком мощными, нежели я предполагал, без палочки-то. Вздохнув, я в его сопровождении впервые зашёл в сами-знаете-какую-школу, пусть и не через самый парадный ход, а тот, что вёл ближе к медицинскому крылу, как они его называли. Свою кровинку я не увидел, но несколько настороженных взглядов впилось в меня, стоило мне зайти в обитель местной лекарши. Что взрослые, что дети, они мне не доверяли.       Всё обошлось. Расколдовать я Поттера расколдовал. И успел молча уйти, пока с меня не взяли клятвы неразглашения. Внутри я страшился, что дорогая сестра окончательно разочаруется во мне. И спустя час после этого правда запаниковал. Трансгрессировал на Косую Аллею, перешёл на сторону простаков и затерялся в одном из ближайших парков, который попался на глаза. Меня трясло. Гуляющие люди с доброй душой пытались со мной заговорить, да тут же отмахивались. Я на них не реагировал. Не хотел вообще ни с кем говорить. И не желал воображать, что будет дальше.       Шелли опять меня наругал. За побег, за то, что в который раз ко мне появились претензии. За срыв. Покрасневшие глаза я забыл скрыть чарами. И я замолк опять. Будни потекли своей чередой. На следующий год турнира в лес я почти не совался. Наблюдал за всем издалека, вёл своё жалкое существование подальше от наступившего под конец ужаса. Газеты запестрели новостями. А я работал. Обычный день жителя Хогсмида.       Моё вялое состояние оказалось гораздо заметнее, чем ближе был год возрождения одного ублюдка. И пусть злостью я слова уже не напитывал, ожидание меня съедало куда сильнее с решительным бездействием. О том, что грядёт, знал лишь Шелли и, скорее всего, те, кто кашу и наварил. Не столь даже о ублюдке, а всех, поспособствовавших его появлению в наше время.       Астериада долгое время заставала меня в мастерской чаще, чем где-либо ещё. Я перестал выходить оттуда, словно забывшись в деле. И только её неожиданная просьба отвлекла меня. А с этим и фонящий чертовщиной свёрток. Я отбросил его в сторону и взял за плечи сестру, умоляя сказать, что она не ввязалась во что-то опасное. Чистейший страх всплыл наружу, дополняемый судорогой. Она же отпрянула, растеряв запала. Она желала уничтожить то, что было в свёртке. Откуда он взялся, сестрёнка ничего не сказала.       И потом...всё завертелось куда быстрее. Лишь спустя пару дней я уничтожил темномагический артефакт в лесу, поддавшись воле проклятия испольнять любые прошения. Использовал каверзное заклинание из арсенала дедушки. Серым взором запечатлел страшную дымку, сошедшую с остатков и полетевшую на меня. Но оно ничего не сделало. У зла не осталось энергии для воздействия с реальностью. Наверное? Ещё некоторое время я смотрел на тлеющую корону. Или это была диадема? Не разбирался. За моей спиной послышались хлопки, чужие шаги и кто-то рявкнул обернуться.       Началось, подумал я.       И встретил рой наставленных на меня палочек с тяжёлым взглядом.       Белесые маски и тёмные мантии. Ничто не выдавало в них конкретных личностей. Кроме походки. Воспоминание кольнуло узнаванием, но я не стал смотреть в сторону того, кому однажды помог мой отец. Вряд ли бы я сделал хоть что-то хорошее, окликнув его. Невербально я пустил сноп искр в небо, самых разноцветных - сигнал дедушке, чтобы не искал. И сразу был схвачен, повязан по всем правилам и уставам, да был доставлен перед очи ненавистного дирижёра приблизившейся бойни.       Волшебника злил мой поступок. Он ощутил поломку артефакта, кажется для него важного. И при всех своих людях пустил заклинание на свободу. Я захрипел, отвыкнув от ощущения Круциатуса на себе, но не закричал. Пот выступил на лбу, руки подрагивали. Кристофера Уэллбелаффа пытали. Не игрались как в тот самый раз, а выуживали всё, что он знает.       Но я молчал, пока всё не стихло. И тихо заговорил. О том, как меня подставил один школьник. Я нагло врал, но не ощущал давления ментально. Игра в крысу, которой я сейчас собирался стать. Новый луч ударил в грудь, прерывая поток слов. И я исправился, как пожелал этот ублюдок. Сказал, что подставили не просто меня, а мою дорогую сестру, вручив ей в руки опасную вещь и принудив уничтожить. Уже не врал, что вызвался сделать это за неё, осознавая последствия.       Это продолжалось так долго, что мои глаза начали слипаться. Сил оставаться в сознании стало намного меньше, чем когда-либо. Слуг безносого волшебника в комнате уже не было, когда мне приказали подняться. Ведомый чем-то, я послушался и отметил, насколько изменилось его поведение. Как будто что-то заметил. Уловил магией или ещё что, но меня просто увели. Бросили в подвальной комнате без соседей и окон. Только я, дверь, да мигающая лампочка.       Сколько я пробыл в том месте? Двигалось ли время вообще? Мне приносили еду, когда я закрывал глаза - обычная каша в тарелке без какого-либо столового прибора. Не самое худшее блюдо на неизвестную участь. А ощущал я весь спектр своей апатии, как и слабость. И мне снился сон, как ублюдок что-то выводит на моём плече и кожу прожигает сотнями острых игл. Но каждый раз я провожу рукой там, ничего не обнаруживая. Впрочем, темнота и не позволила бы мне увидеть что-то.       Судный час наступает громко. Дверь распахивается, а меня вздёргивают чужие руки вверх. Знакомое ощущение трансгрессии и перед глазами открывается вид на да-разрушьте-уже-эту-школу. Множество людей, их безносый повелитель, глас, велящий некоему Поттеру выйти. Самый разгар битвы, в которой когда-то погибла моя сестра. Меня толкают вперёд без условий и инструкций, но чую спиной, что палочка проводника наставлена на меня, вздумай я брыкаться.       — Оставьте нас, - властно велит всем главный ублюдок. - А ты...слушай внимательно...       Его глаза встретились с моими, а среди мыслей забилась тревожное ощущение, всё тише и тише звучащее. Перед глазами поплыло, рассудок помутнился. Знакомые чувства, подавляемое проклятия. Руки против моей воли разбивают запрятанные в карманах склянки вытрезвителя. Он давит мощью и магией, поражает опалённые зоны моего сознания, усиляет влияние чар. И сломленное состояние лишь способствует ему. В итоге я просто принимаю это. И только сердце скрипит с натягой.       — Прошу тебя убить их, Кристофер, в момент, когда они этого не ожидают. Всех, кто решит помогать Гарри Поттеру, убей их.       Его тонкие губы расплываются в усмешке. Тёмный Лорд. От него сочится ядовитой радостью оттого, что попало ему в руки. Кто. Потомок благодельца, не способного отказать в просьбе, как бы не противился. И никто не обнаружит в этом заклятие подчинения, ведь такого и не было.       — Иди, жертвенное дитя...       Он взмахивает рукой в сторону замка. И я иду. Осознаю свой путь, свои потаённые желания, но ничего не могу выудить на поверхность. Я вижу всё сквозь дымку исполнителя. Ужас Хогсмида станет ещё ужаснее, когда кровь окропит мои руки. Когда я столкнусь с лицом с теми, о ком говорила сестра. Все, с кем общался Гарри Поттер. Среди них была и она. Она...       Меня переклинивает, память стремительно перематывает воспоминания. Замок. Руины. Шелли. Люди. Конец. Скорбь. Астериада. Палочка. Смерть.       Смерть.       Опять.       Нет! Нет!       Только не она!       Я кричу навзрыд в своём внутреннем мире, пытаюсь перехватить контроль над собственным телом. У меня ничего не выходит. Всё оказывается зря. И даже бездействие привело меня сюда. К финалу нашей с ней истории. Большой Зал. Не разрушенный и обустроенный для раненных. Я стою на проходе, в дверях. Обвожу пустым взглядом всех, кого подбрасывала мне память. Я не знаю, когда в моих руках оказалась дрянная ветка, но понимаю, ко мне её отдал. Взмах. Слово. Взрыв.       Потолок рушится прямо на людей. Все они помогали мальчику в очках. Всем им не жить. Люди в коридоре избегают участи оказаться погребёнными, не успевшими среагировать при затишье. Однако и они вскоре отправляются валяться. Обычные студенты. Их не защищают профессора, куда-то девшиеся. Но и не важно. В моей голове продолжает гореть цель. Я иду дальше и дальше, обхожу результаты разрухи, убеждаясь, что никто не встаёт.       — Крис!       Голос, такой родной, ранее тёплый, а ныне...       — Что ты делаешь, брат?! Прекрати это, сейчас же!       И она охает, когда я оборачиваюсь. Бледный вид, пустой взгляд. Мне так плохо, что хочется кричать, но рот раскрывается в старой улыбке.       — Привет, Асти. Меня попросили помочь.       Словно отец, отправившийся уничтожать тварь в лесу. Я вижу себя со стороны и понимаю всё чётче. Повторяется. Это опять повторяется. Я делаю это опять!...       Опять?...       Но я же никогда не ступал сюда в прошлых петлях...       А время неумолимо течёт сквозь пальцы. Мы сталкиваемся с ней в борьбе родных. Её магия против моего колдовства. Я тесню её ближе к выходу, а после слышу то самое, что заставляет сердце гулко ухнуть. Не обращая внимания на замерших в шоке свидетелей, она использует непростительное заклинание. Слёзы текут с её глаз, а пальцы дрожат, сжимая палочку. Она быстро понимает, что её прошлые чары ловко мной отражаются.       — Империо! Империо!..Империо-....       Она взмахивает вновь и вновь, срывая голос. Моя милая Астериада однако не имеет понятия, что наложенное на наш род проклятие сильнее любого непростительного и живёт со мной вечно. Её лик искажается в страхе. Ужас. Боль. Мои губы шепчут заклинание.       — Авада...       Нет.       Нет, прошу, не надо!...       Не лишайте меня-!....       — ...Кедавра.       Щёки обжигает. Зелёный луч откидывает Астериаду. Она приземляется в обломках, тело больше не шевелится, а глаза её закрываются. Боль начинает раздирать изнутри. Её ничто не может заглушить. И я сам начинаю умирать.       Я оживаю на жалкие мгновения, когда меня бьёт заклинание за авторством дедушки. Обеспокоенный, он стремится ко мне, бросая взгляд горечи в сторону моей сестры. Толпа окружает нас, а я бьюсь в конвульсиях, уже на полу, не в силах сжать в руках палочку или встать. Когда Круциатус прекращается, я приподнимаю веки. Одинокая слеза скатывается вниз, улучив шанс. Я смотрю и вижу всё, что натворил.       Правило...       ...уже седьмое.       Прожитое навсегда останется в памяти.       Как бы не хотелось забыть или исправить. Насколько бы сильно не страдала душа. Эту боль уже не выветрить.       Я перестаю дышать.