Часть 13 — Грешник

Первая крупная капля ударила Ирен по щеке, заставив вздрогнуть от неожиданности. Она остановилась и подняла лицо к сомкнувшимся перед серой пеленой кронам деревьев. Верхушки разом согнулись, подчиняясь резкому дуновению холодного ветра, а сам воздух дрогнул от далёкого, но властного рокота грома. — Недалеко отсюда была пещера, — коротко сказал Мартин. Это первое, что было произнесено за все эти часы, что они продирались сквозь лесные чащобы. Ирен была уставшей и раздражённой, идти и так было тяжело, так ещё приходилось тащить за собой упирающегося коня. — А сразу нельзя было сказать? Видел же, что гроза надвигается, — раздражённо огрызнулась Ирен, у неё не было сил смотреть никуда, кроме как себе под ноги, поэтому никакой пещеры она не заметила. — А ты бы послушалась? — Показывай дорогу, — хмуро уклонилась от ответа Ирен. Мартин молча свернул с едва заметной тропы назад, его серая кобыла, уставшая не меньше, покорно шла за ним. По пути он начал собирать крупные сухие ветки. Превозмогая усталость, Ирен тоже начала собирать собственную охапку. Она знала что такое, когда тебя застаёт стихия, когда нет подходящего укрытия и возможности развести костёр. Повторять этот опыт ей не хотелось. Вскоре и правда показалась пещера, похожая на пасть каменного чудища, навеки замершего в этой чаще, покрывшись мхом и зарослями папоротника. Низкий, широкий вход, обрамлённый свисающими, словно оскаленные десны, корнями старой ели, вёл в просторный, но угрюмый грот. Воздух, вырывавшийся наружу, был холодным, влажным и густым — он пах не пустой сыростью камня, а застоявшейся жизнью: прогорклой шерстью, перегнившими костями и едким, звериным амбре, от которого першило в горле. — Надеюсь, гостей у нас не будет, — проворчала себе под нос Ирен. — Пошли, — сказала она своему коню, дёрнув за поводья. Но конь, обычно послушный, вдруг упёрся. Он зафыркал, откинул голову, брыкая передним копытом. Лошадь Мартина повела себя так же, забилась назад, заставив его натянуть поводья. — Тихо, тихо, — успокаивал Мартин свою кобылу. — Они что-то чуют. — Тут и я чую! Ты сам что ли не видишь? — Ирен показала рукой вниз. Следы на земле у входа были красноречивее любых слов: глубокие борозды от когтей, крупные, похожие на медвежьи, но с непривычно длинными пальцами, и россыпь более мелких, крысиных. — Может, тогда не стоит здесь останавливаться? — Будь хозяин берлоги дома, мы бы это уже узнали. Можешь оставаться снаружи, а я мокнуть не собираюсь, — стоило Ирен договорить, как небо разорвало яркой вспышкой молнии прямо над их головами, а следом пронёсся оглушительный очередной раскат грома. Конь, испугавшийся молнии сильнее, чем звериного смрада, не стал больше сопротивляться попыткам Ирен завести его внутрь. Мартин с его лошадью тоже стали сговорчивее. Внутри было достаточно просторно, чтобы привязать обеих лошадей у дальней стены. Но ощущения безопасности это место не давало. Свет из входа, уже подёрнутый пеленой начинающегося ливня, выхватывал лишь центр: земляной пол, пропахший звериной мочой и мхом, был усеян обглоданными костями и клочьями шерсти. Стены были исчерчены теми же когтями. А в глубине зияла абсолютная, непроглядная тьма. Оттуда не доносилось ни звука, лишь веяло леденящим душу холодком. Лошади, оказавшись внутри, замерли, мелко подрагивая. Они стояли близко друг к другу, уши прижаты, взгляд устремлён в ту самую чёрную глубину. Ещё один раскат грома и за их спинами сплошной стеной полился дождь. Ирен сняла походные мешки с лошадей и начала обустройство их временного лагеря. Она расстелила свёрнутые меховые спальники на самом сухом участке земли, ногой расчистив их от костей. Мартин, тем временем, молча принялся за костёр, разложив собранные по дороге ветки в аккуратное кострище. Маленькая огненная искра вылетела из его сложенных рук, нерешительно ухватилась за сухую кору, а затем начала разгораться всё сильнее. Первые язычки пламени осветили его лицо — сосредоточенное, усталое, с глубокой складкой между бровей. Пока костёр набирал силу, разгоняя мрак и запах тления, Ирен достала из сумки немного провизии — жёсткие лепёшки, кусок копчёного мяса и твёрдый сыр. Она молча протянула половину Мартину, даже не глядя на него, и села рядом, лицом к зияющей чёрной дыре в глубине пещеры. Кинжал лежал у неё на коленях. За стеной из дождя, превратившегося в сплошной, оглушительный рёв, внезапно донёсся новый звук. Короткий, отчаянный визг, мгновенно оборвавшийся. Потом — рычание, низкое, победное. Оба вздрогнули. Ирен инстинктивно сжала рукоять кинжала, её взгляд впился в залитый водой вход, будто пытаясь разглядеть в серой пелене силуэт. Лошади забеспокоились, забив копытами, их дыхание стало частым и шумным. — Совсем близко. Может волки, — тоже обернулся Мартин. — Или тот, кому принадлежит эта пещера, — откликнулась Ирен, не отрывая взгляда от входа. Голос её был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Выбора у нас всё равно нет. Помолись что ли, чтобы он сюда не нагрягул. Может сработает. Мартин ничего ей не ответил. Он отломил кусок лепёшки, но не стал есть. Он просто сидел, глядя на пламя, которое наконец-то разгорелось, окутывая теплом. Рёв дождя за стенами пещеры был таким густым, что заглушал все остальные звуки леса. Казалось, весь мир растворился в этой серой, бушующей стихии, оставив их одних в этом каменном чреве. — Зато дождь смоет все следы, — устало произнёс Мартин и в его словах Ирен почувствовала мрачное признание её правоты. — Так теперь ты веришь что за нами должны были пустить погоню? — не удержалась от небольшого злорадства Ирен. — Жалеешь, что вмешался? Сейчас бы не сидели тут, нашли бы нормальный постоялый двор. — Нет. Он не заслуживал смерти. У него ещё есть шанс встать на другой путь. — Нет у него шансов. Куда ему ещё бежать, кроме как к своим? — равнодушно откликнулась Ирен. — Бандиты не волки-одиночки, их выживание зависит от сплочённости стаи. Это единственная правда, которую он знает. Поэтому, конечно, они пустили погоню. Это им нужно не столько ради мести, а для демонстрации, что они не бросают своих. Даже мёртвых. — Ты... Ты выросла в таком месте? — решился спросить Мартин. Ирен замолчала, задумавшись. Её пальцы непроизвольно провели по холодной рукояти кинжала, словно ища опоры. — Я выросла в месте, где тебя ценят ровно настолько, насколько ты полезен. Где слабость вырезают, как гниль, — она смотрела на огонь, а пламя отражалось в её глазах двумя крошечными, бездушными точками. — Так что да. Я понимаю бандитов лучше, чем тебе хотелось бы думать. Потому что их правила — это жалкая пародия на те, по которым меня учили жить. Мартин ничего не ответил. Он лишь подбросил в костёр ещё одну ветку, и искры взметнулись вверх, на миг осветив страх в глазах лошадей и древние шрамы на стенах их временного убежища. Ирен не могла понять, что означает его молчание, но затянувшаяся тишина начала её раздражать и она повернула разговор в другое русло, скорее, чтобы отвлечь саму себя от самокопания. — Ты лучше скажи, где ты так натаскался в магии? Бандита ослепил, костёр вон развёл. Может ещё что скрываешь? Давно жрецы Акатоша в магов записались? Мартин замер. Вопрос, заданный с холодным любопытством, будто пронзил слой усталости и попал во что-то старое, плохо зажившее. Он долго смотрел на свои руки, лежавшие на коленях, прежде чем ответить. Голос его был тихим, но не мягким. В нём звучала тяжёлая, выстраданная боль. — Я не всегда был жрецом. Когда-то меня тянуло к знаниям. Я думал, что в этом скрыта сила. А в опасных знаниях лишь бóльшая сила, — он ненадого замолчал, подбрасывая ветви в огонь, словно набираясь сил, чтобы продолжить. — Я изучал то, чего не следовало. Силы, что лежат за пределами этого мира. Из любопытства. Из гордыни. Думал, что смогу понять и обуздать. И я был не одинок в этом заблуждении. Пока он говорил, Ирен не сводила с него глаз, словно только сейчас начала его видеть по-настоящему. Его голос, холодный и отстранённый, был не исповедью, а вскрытием старой раны, и каждый звук заставлял её видеть его по-новому. То, что раньше она принимала за наивное осуждение самой сути тьмы, вдруг оказалось чем-то иным. Гораздо более личным. Это был страх снова оступиться. Не праведный гнев того, кто не знает искушения, а панический ужас того, кто уже падал и чудом уцелел. Его строгость была не броней святого, а кандалами покаявшегося. Праведный наследник Империи был не святым. Он был грешником. Не тем, кто сроду не пачкал рук, а тем, кто отмыл их до скрипа, но под ногтями навсегда осталась тёмная, въевшаяся полоска прошлого. Его вера была не началом пути, а прибежищем в конце долгого, тёмного коридора, из которого он едва вырвался. Как она могла не разглядеть этого раньше? — Что произошло? — спросила Ирен, и ей впервые было искренне интересно услышать ответ. — Я правда бы не хотел говорить об этом. — Но ты уже начал. Давай, я жду. — Что произошло? Конечно же, я ошибался. Цена за такое знание всегда выше, чем ты рассчитываешь. Оно… требует жертв. Я опомнился, когда было уже поздно, что-то предотвратить. Мои друзья, заплатили высшую цену. По всем законам, я должен был разделить с ними их участь. Но мне удалось выбраться. Он замолчал, и в тишине пещеры его последние слова прозвучали как самое горькое самообвинение. Он спасся, когда другие погибли. В его мире это было клеймом. Позором, который можно было искупить только вечным покаянием. — Может и тебе удастся, — неожиданно, тихо добавил он. — Не сравнивай нас, — недовольно дёрнулась Ирен, словно отгоняя лишние мысли. — Ты отступил от тьмы, чтобы выжить. А я выжила, потому что не отступила. — Как скажешь, — холодно откликнулся Мартин. Ирен резко поднялась, отряхнув пепел с бёдер, всем видом показывая, что тема закрыта, исповедь окончена, и пора возвращаться к делам. — Спи. Я буду дежурить первая. Не дожидаясь ответа, она отошла к самому входу пещеры, где холодный, влажный воздух смешивался с теплом от костра, и встала спиной к нему, глядя в темноту леса. И в этот миг она ощутила липким холодом в затылке, что и тьма смотрит на неё. Та самая, что дала ей силу, теперь следит за каждым шагом, каждым сомнением. Это не враг, с которым можно сразиться. Это договор, подписанный кровью. Любое отступление обратит прежнего союзника в палача. Из орудия тьмы обратит в её цель.