глава 3

      От выхода с краснолюдских дорог до Вольфенбурга, города у подножия Тропы к Каэр Морхену, почти целый дневной переход. Гастим выуживает из мешка пару широкополых шляп — крепких, с большими полями, отлично защищающих краснолюдские глаза от света, — а Ренфри несколько часов щурится, пока снова не привыкает к яркости внешнего мира. К счастью, небо затянуто облаками, так что с настоящим солнечным ослеплением ей пока сталкиваться не приходится.       Когда они выходят на тракт, другие путники поглядывают на них с интересом, но никто не останавливается и не пялится. По дороге идут и другие краснолюды, и эльфы с полуэльфами, и полурослики, и люди всех возможных народов, о которых Ренфри когда-либо слышала, — и еще несколько таких, о которых она не слышала никогда.       И, конечно же, ведьмаки.       Ренфри едва заметно вздрагивает, когда впервые видит их — четверо ведьмаков, идущие рысью ровным строем, — но они не обращают на нее больше внимания, чем на кого бы то ни было еще.       А ведь… леди Аридея уверяла, что ведьмаки набросятся на нее с первого же взгляда. Что они учуют ее проклятие через каменные стены. Что их приведет в ярость одно лишь осознание ее присутствия — и они сразят ее без колебаний.       Леди Аридея, разумеется, постоянно лжет. Просто Ренфри не понимала, что та лгала и об этом тоже.       …Если бы Ренфри не пряталась в лесу каждый раз, когда ведьмаки приезжали, — предложили бы они исцелить ее проклятие, когда она была еще маленькой?       Ренфри сжимает зубы от ярости.       Наверняка предложили бы — если проклятие и впрямь можно снять. И тогда у леди Аридеи не было бы повода делать Ярмагдо наследником отца — пусть и не по имени, но по сути.       Да будь она проклята, эта леди Аридея, тысячу раз.

×××

      Вольфенбург больше Испадена — за стенами город расползается дальше, квартал за кварталом, — и здесь кипит жизнь. Ренфри почти не бывала в городе: леди Аридея не поощряла ее вылазки за пределы замка, разве что в лес — прятаться. Толпы по-настоящему пугают. Гастим, кажется, этого вовсе не замечает — он уверенно топает по широкой главной улице, ни разу не замедлившись, — а вот Гилмет озирается по сторонам с тем же наполовину восхищенным, наполовину ошеломленным выражением, что и у Ренфри. Она кладет ладонь ему на плечо, чтобы не потеряться, и они держатся как можно ближе к Гастиму, не желая утонуть в людском потоке.       В Вольфенбурге и ведьмаков больше — по одному, по двое, а не отрядами по четыре, — и ни один из них не обращает на Ренфри большего внимания, чем те первые. Куда интереснее для них торговаться с лавочниками, хлопать уличным музыкантам или просто идти по своим делам. Ренфри с любопытством разглядывает их: у всех очень желтые глаза, у большинства — шрамы на лицах, но в остальном они почти ничем не похожи друг на друга. Одни высокие и жилистые, другие такие широкоплечие, что их можно принять за медведей, третьи — коренастые и плотные. Все, однако, носят черные доспехи и по два меча за спиной — этого достаточно, чтобы узнать ведьмака еще до того, как подойдешь достаточно близко, чтобы заметить глаза.       Первое внимание им уделяют ведьмаки, стоящие у подножия Тропы, которая, как выясняется, ведет к Каэр Морхену: двое мужчин — один темноволосый, широкий, с бородой; другой пониже ростом, темнокожий, гладко выбритый, с метками от оспы на щеках и коротко остриженными черными волосами.       — К Волку, значит? — бросает тот, что покрупнее, когда Ренфри с краснолюдами подходят к каменному караульному домику. Он оглядывает Ренфри без малейшего признака раздражения или враждебности.       — Верненько, — подтверждает Гастим, вежливо кивая обоим. — Девонька пришла просить у него суда.       Брови у обоих ведьмаков взлетают вверх.       — Что ж, сейчас он как раз этим и занимается, — замечает более низкий. — Значит, она обратилась куда надо. Разумеется, придется поклясться, что вы не причините вреда Каэр Морхену…       — Ах, — раздается голос, который Ренфри надеялась никогда больше не услышать. — Но она не может дать такую клятву.       Она резко оборачивается — и видит магистра Стрегобора в нескольких шагах позади, с этой его невыносимо самодовольной миной. Ренфри рычит сквозь зубы, рука сама тянется к кинжалу в кармане, но стоит ей выхватить его — и ведьмаки наверняка решат, что это она собирается ударить первой…       — Девчонка проклята, — невозмутимо продолжает магистр Стрегобор. — И несет за собой беду. Она не может поклясться, что не причинит вреда Каэр Морхену.       — Нам она никакой беды не принесла, — отрезает Гастим, становясь рядом с Ренфри и складывая руки на своей бочкообразной груди, мрачно уставившись на мага. — А ты кто таков, чтоб так о девочке рассуждать, а?       — Оставь ее в покое, — подхватывает Гилмет, основательно вставая по другую сторону от Ренфри. — Она пришла говорить с Волком, а не с тобой!       — Не думаю, что Владыка настолько неразумен, чтобы впустить ее в свои чертоги, — плавно тянет магистр Стрегобор. — И вы уверены, что она не принесла вам беды? Все ли ваши тоннели целы? Вся ли родня здорова?       И Гилмет, и Гастим ощетиниваются, ладони ложатся на рукояти их кирок.       — А ты вообще кем будешь? — вмешивается крупный ведьмак, подходя и вставая рядом с Гилметом, внимательно разглядывая магистра Стрегобора сверху вниз. — Ты не из магов Волка.       — Я Стрегобор из Бан Арда, — надменно представляется тот, выпрямляясь.       Эффект выходит совсем не таким, на какой он явно рассчитывал.       — А, бан-ардский ублюдок, значит, — медленно протягивает крупный ведьмак. — Стрегобор… почему-то имя знакомое.       — Мне тоже вроде что-то вспоминается, — откликается более низкий, и в его голосе уже нет прежней приветливости.       — Я был придворным магом короля Иди из Ковира, — высокомерно заявляет магистр Стрегобор.       — Это не его ли тупоголовый сын пытался захватить Каингорн пару лет назад? — задумчиво уточняет крупный ведьмак.       — Я не был советником сына, — цедит магистр Стрегобор таким тоном, будто если бы все-таки был, тот не выставил бы себя таким дураком. Самодовольство с его лица, впрочем, заметно сползает — и Ренфри засчитывает это как маленькую, но приятную победу.       — Так, — подводит итог более низкий ведьмак. — Ты утверждаешь, что юная леди проклята. Юная леди просит суда Волка. Выходит, вам обоим надо говорить с ним, а не с нами.       Он ухмыляется — и, заметив это краем глаза, Ренфри думает, что улыбка у него на удивление свирепая.       — По закону Волка, — продолжает тот, — любой, у кого есть магия и кто ему не присягнул, если желает войти в Каэр Морхен, обязан поклясться, что не причинит вреда…       — …И надеть вот это, — заканчивает крупный ведьмак, вытаскивая из поясной сумки пару тонких цепей.       Ренфри недоуменно смотрит на них: они блестят ярче железа или стали, но это не серебро — не тот холодный блеск.       Магистр Стрегобор отшатывается.       — Вы, должно быть, шутите, — резко бросает он. — Ни один двор не допустил бы такой дерзости…       — Каэр Морхен — не двор, — отрезает более низкий ведьмак; теперь в его голосе нет ни следа дружелюбия. — Это крепость ведьмаков Белого Волка. Если хочешь войти в Каэр Морхен и изложить свое дело Волку, то наденешь одну из этих цепей.       — Я надену, — встревает Ренфри.       Крупный ведьмак смотрит на нее с явным интересом.       — У меня нет магии, — продолжает она. — Но проклятие — магическое. Значит, я надену цепь.       — Ладно, — соглашается тот.       Ренфри отводит косу в сторону, и он оборачивает одну из цепей вокруг ее шеи, защелкивая сзади — она даже не успевает разглядеть, как именно. Цепь сидит плотно, почти как ошейник; снять ее через голову было бы невозможно.       Ощущение… странное. Слегка покалывающее. Ренфри поднимает руку и осторожно касается металла. Неприятно — но терпимо.       — Что ж, — сквозь зубы выдавливает магистр Стрегобор. — Я надену цепь. Но этого оскорбления я не забуду.       Более низкий ведьмак забирает вторую цепь у напарника и делает шаг вперед.       — У ведьмаков тоже хорошая память.       Он ловко оборачивает цепь вокруг шеи магистра Стрегобора и быстро застегивает ее. Маг мгновенно становится занятного бледно-зеленого оттенка и слегка покачивается.       Крупный ведьмак издает резкий свист — короткую последовательность из четырех нот, громкую и неожиданно пронзительную. Через мгновение из караульного домика выходят еще двое.       — Эй, Тео, что тут у вас? — окликает один из них.       — Присмотрите за караулкой, пока мы проводим этих к крепости, — отвечает крупный ведьмак — стало быть, Тео.       — Принято, — кивает тот.       Тео снова поворачивается к Ренфри и краснолюдам.       — Клятвы.       — Я не причиню вреда никому в Каэр Морхене по собственной воле, — произносит Ренфри.       Тео одобрительно кивает.       — Я не причиню вреда никому в Каэр Морхене, — твердо говорит Гастим.       Гилмет повторяет за ним.       — Сойдет, — решает Тео и переводит взгляд на магистра Стрегобора, который все еще выглядит слегка зеленоватым. — А ты?       — Я… не намерен причинять вред Каэр Морхену, — выдавливает тот.       Брови Тео ползут вверх.       Как и у Ренфри.       «Я не намерен» — это ведь совсем не то же самое, что «я не причиню».       — Посмотрим, — ровно замечает ведьмак пониже ростом. — А теперь… у нас есть лошади, чтобы подняться по тропе, или повозка, если так будет удобнее, мастер Рогокованный?       — Верхом так и не научился, — признается Гастим. — Повозка нам в самый раз.       — Да будет так, — кивает ведьмак. — Тогда подождите здесь минуту — я запрягу мула.       — Я поеду верхом, — высокомерно заявляет магистр Стрегобор.       Ведьмак слегка склоняет голову и направляется к конюшне, устроенной чуть в стороне от караульного домика. Гастим тем временем внимательно оглядывает саму караулку, задумчиво поглаживая бороду.       — Не самое удачное местечко-то, — замечает он, обводя рукой небольшое каменное строение.       Тео кивает.       — Мы знаем, — отвечает он. — Но решили, что врезаться в скалы было бы неразумно.       Ренфри тоже рассматривает караульный домик, пытаясь понять, что именно заметил Гастим. Караулка втиснута между скалой и началом горной тропы, а конюшни вынесены немного в сторону. Если приглядеться, действительно кажется тесновато.       — Хм, — тянет Гастим и бросает Гилмету пару фраз на быстром, резком краснолюдском наречии.       Ренфри кое-что выучила за последние месяцы, но сейчас речь слишком быстрая и техническая — она не улавливает смысла. Тео слегка хмурится, вслушиваясь так, будто понимает краснолюдский язык. Магистр Стрегобор же выглядит раздраженным и надменным — хотя Ренфри отмечает, что он держится от нее на некотором расстоянии. Может, боится, что она его пырнет. И правильно боится: если попробует к ней прикоснуться, она его действительно пырнет.       Через несколько минут низкорослый ведьмак возвращается, ведя одной рукой бурую кобылу, а другой — спокойного серого мула. К мулу прицеплена небольшая тележка, как раз на троих-четверых, и уже стоящий в ней маленький ящик. Он подводит кобылу к магистру Стрегобору; тот фыркает и забирает поводья. Затем ведьмак направляется к Ренфри и краснолюдам с мулом и повозкой.       — Позволите вам помочь, миледи? — предлагает он, протягивая Ренфри руку.       Ренфри принимает ее, невольно улыбаясь.       — Позволю, милорд, — отвечает она и взбирается в повозку, устраиваясь ближе к передку, пока ведьмак помогает краснолюдам с вежливым: — А вы, добрые господа?       Он щелкает языком, и мул трогается по тропе. Тео и магистр Стрегобор следуют за ними; магистр Стрегобор изо всех сил старается выглядеть высокомерно, в то время как кобыла под ним уныло цокает копытами, демонстрируя полнейшую скуку.       Ренфри делает глубокий вдох.       — Могу я узнать ваше имя, милорд?       — Ах, моя оплошность, — усмехается ведьмак. — Я — Коэн из Школы Грифона, а мой спутник — Теодор из Мантикор.       — Просто Тео, — бурчит здоровяк.       — Для меня честь познакомиться с вами, — отзывается Ренфри. — Я… зову себя Сорокопуткой. — Это не ложь — она действительно зовет себя так. А лгать ведьмакам Ренфри не рискнет. — А мои почтенные спутники, проявившие ко мне доброту сверх всякой меры, — это Гастим Рогокованный и его правнук Гилмет.       — Клан Рогокованных мне знаком, — отзывается Коэн с улыбкой. — Кажется, я встречал юного Гилмета не так уж давно, верно?       — Встречали, сэр! — Гилмет буквально сияет от восторга: Коэн его помнит.       — Борода у тебя стала куда внушительнее, — продолжает Коэн, мягко посмеиваясь. — Хотя, разумеется, до величия бороды твоего прадеда ей еще далеко.       — У меня еще много годков-то впереди, чтоб на такое надеяться, — весело отвечает Гилмет.       — Истинно так, — соглашается Гастим. — Но начало достойное, мальчик мой, очень даже.       Магистр Стрегобор издает тихий, презрительный звук.       Ренфри решает его попросту игнорировать. Сейчас он не может причинить ей ничего хуже слов — не с двимеритовой цепью на шее и не под присмотром двух ведьмаков.

×××

      Они, разумеется, ночуют прямо на Тропе — вышли поздно, а путь вверх, как выясняется, очень долгий. Ренфри совсем не в восторге от того, что приходится спать в одной стоянке с магистром Стрегобором, но она лежит между Гилметом и Гастимом, а меж ними и магом — Коэн и Тео, так что ей удается подремать хотя бы урывками. Этого хватает, чтобы утром не быть совсем уж развалиной.       Вторая половина подъема оказывается куда тяжелее первой, и Ренфри совсем не нравится, как с одной стороны Тропы обрывается скала — в пустоту, где лишь очень-очень далеко внизу она различает тонкую ленточку реки, прорезающей ущелье. Ей не по себе на такой высоте. Под землей было куда уютнее.       Гилмет заглядывает за край перед тем, как они снова забираются в повозку, и заметно бледнеет.       — Это ж какая высота… — бормочет он.       — Давай не будем, — решает Ренфри, мягко оттаскивая его чуть назад. По крайней мере, сама Тропа достаточно широкая, чтобы не слишком бояться, что повозка сорвется вниз.       Пока они продолжают подъем, Коэн в основном беседует с Гастимом, обсуждая краснолюдские кланы с неожиданной осведомленностью. Из обрывков разговора Ренфри понимает, что Коэн когда-то жил в горах Ковира, и у Грифонов был крепкий союз с краснолюдами, селившимися под камнем неподалеку от их крепости. Гилмет время от времени вставляет слово; Ренфри же довольствуется тем, что сидит и любуется пейзажем — и радуется возможности хоть немного не идти пешком.       Леса на горных склонах уже оделись в осенние цвета, и куда ни глянь — словно живой огонь: все оттенки золота, красного и оранжевого, а между ними — темно-зеленые пятна сосен, как тени среди пламени. Красота такая, что захватывает дух, и это отличное отвлечение от… всего остального.       Почти к полудню они огибают очередной изгиб — и перед ними вырастает Каэр Морхен: огромная крепость из темного камня, в четыре или пять раз больше замка в Испадене — а может, еще больше, если часть ее уходит прямо в гору. Ренфри пытается прикинуть, сколько людей вообще может вместиться в таком месте, и терпит поражение. Наверное, не меньше, чем во всем Испадене.       Коэн подает короткий свист — три ноты, — и, когда они подъезжают ближе, ворота со скрипом приоткрываются ровно настолько, чтобы впустить их внутрь.       За ними открывается широкий двор; вдоль одной стены тянется конюшня. К ним рысью подбегает мужчина в простой одежде, усыпанной соломой, — забирает мула и кобылу. Коэн с безупречной учтивостью предлагает Ренфри руку. Ренфри принимает ее так, как приняла бы придворная дама. Коэн бросает на нее слегка удивленный взгляд. Ренфри прячет улыбку. Поводов упражняться в хороших манерах у нее было немного — леди Аридея старательно держала ее подальше от любых светских сборищ, — но учили ее все-таки добросовестно. По крайней мере, достаточно для чего-то такого.       Коэн ведет их вверх по широкой лестнице и через главные двери крепости. Внутри оказывается неожиданно… просто. Просторно, да, но — просто. В замке Испадена все стены завешаны гобеленами, картинами, тут и там расставлены столики с безделушками. В Каэр Морхене ничего такого нет: темный камень стен, отполированный до гладкости, и через равные промежутки — латунные подсвечники. Тоже без изысков.       Первые украшенные предметы, которые она видит, — двери в главный зал: на них вырезана пара волков, оскаленных друг на друга. Сейчас двери распахнуты, и Коэн без колебаний проводит их внутрь. Главный зал огромен — настолько, что зал в Испадене, которым леди Аридея так гордилась, рядом с ним выглядит деревенской хижиной. Семь длинных столов, каждый примерно наполовину занят ведьмаками; другие ведьмаки стекаются из дверей вдоль боковых стен, и зал гулко отзывается разговорами и смехом.       Коэн подводит Ренфри прямо к месту перед серединой высокого стола, где стоит поистине исполинское кресло — такое большое, что в нем могли бы уместиться двое мужчин. Ренфри судорожно сглатывает. Неужели Владыка настолько велик, что ему нужно подобное кресло? Если он такой ширины, то ростом, наверное, футов десять… или больше… настоящий великан.       Коэн мягко похлопывает ее по руке. Ренфри делает глубокий вдох и расправляет плечи. Отступать уже поздно. Она пришла просить суда Владыки — великан он или нет.       Ей бы очень хотелось выглядеть чуточку меньше оборванкой и чуточку больше — сказочной принцессой. Хотя многие из сказочных принцесс имели неприятную привычку падать в обморок по любому поводу, а вот этого ей точно не нужно.       Дверь сбоку распахивается, и в зал входит еще одна группа ведьмаков — вместе с ними мужчина, который ведьмаком не является: на нем ослепительно-синий шелк, куда роскошнее всего, что когда-либо было у леди Аридеи, — и девочка чуть младше Ренфри, с белокурыми волосами, зелеными глазами и открытой, сияющей улыбкой.       Они направляются прямо к пустым креслам в центре высокого стола, и один из ведьмаков — тот, чьи волосы белы, как кость, — останавливается возле огромного кресла и смотрит вниз на Ренфри. Его глаза — по-настоящему золотые, ослепительные, и кажется, будто они видят ее насквозь, до самого дна души.       Ренфри вдруг становится абсолютно уверена: он видит ее проклятие, видит все мерзкие мысли, которые она когда-либо лелеяла о леди Аридее; он знает, каким чудовищем ей суждено стать. На нем — мечи; сердце Ренфри подпрыгивает к горлу, пока она ждет, когда он выхватит серебряный клинок, перемахнет через стол и сразит ее на месте.       Вместо этого он отводит взгляд — сначала окидывает им Гастима и Гилмета, затем задерживается на магистре Стрегоборе, рассматривая его долго и холодно. И лишь потом снова поворачивается к Коэну и едва заметно кивает.       — Юная леди просит твоего суда, Волк, — торжественно объявляет Коэн. — А чародей заявляет на нее притязание.       — Хм, — произносит золотоглазый ведьмак.       Белый Волк.       Он не десяти футов ростом — но это почему-то совсем не успокаивает; все равно пугает до жути.       — Говори, — глухо приказывает тот, глядя на Ренфри.       Ренфри отпускает руку Коэна и делает шаг вперед, приподнимая подбородок. Она — княжна Крейдена; и сделает это как подобает.       — Милорд Волк, — произносит Ренфри. Как правильно обращаться к Владыке, она не знает, но если Коэн зовет его «Волком», значит, это должно быть допустимо… — Я — Ренфри из Крейдена, дочь князя Фредефалька, хотя мои спутники знают меня лишь как Сорокопутку.       Гилмет издает изумленный, почти писклявый звук. Гастим просто кивает; за все эти два месяца Ренфри ни разу не видела, чтобы его что-нибудь удивило.       — Я ношу проклятие, — продолжает она. — Я родилась под Черным Солнцем; моя мать умерла при родах. С детства я знала, что принесу разрушение всем, кто окажется рядом. Мне говорили, что любой ведьмак, увидевший меня, убьет меня на месте — ибо я чудовище. Но, как я вижу, это ложь.       Крупный, весь в шрамах ведьмак по правую руку от Владыки мрачнеет, словно гроза. Ренфри не знает, что это значит. Следовало ли Коэну и Тео убить ее сразу? Злится ли этот ведьмак, что они этого не сделали? Но ни он, ни Белый Волк ничего не говорят — и Ренфри продолжает:       — Три месяца назад магистр Стрегобор прибыл в Испаден, чтобы осмотреть меня, и попросил у моего отца и мачехи передать меня под его опеку — якобы для дальнейшего изучения действий проклятия. Мой отец отказал. — Она делает глубокий вдох. — Вскоре отец сообщил, что ожидается визит ведьмаков, и, как было заведено, я покинула Испаден, чтобы не попадаться им на глаза. Мачеха отправила со мной человека для сопровождения. Когда мы углубились в лес, он сказал мне, что по приказу мачехи должен меня убить, а затем… — Ренфри прикусывает губу, сдерживая слезы — от воспоминаний о страхе и ярости. — А затем попытался меня принудить.       Среди ведьмаков прокатывается низкое рычание — даже от Коэна. Настолько глухое, что его почти не слышно; скорее, отдается гулом в камне под ногами. Ренфри переводит взгляд с Коэна на Белого Волка и обратно.       Волчий закон совершенно ясно гласит: принуждение недопустимо. Похоже, для ведьмаков это не пустые слова.       — Я… я убила его, — признается Ренфри и вынимает из поясной сумки брошь Крейдена, протягивая ее вперед. — Этим.       Ненадолго воцаряется тишина, а затем мужчина в синем шелке, опиравшийся на другую сторону двойного кресла, замечает:       — Что ж, впечатляет.       Белый Волк бросает на него взгляд и издает короткое, низкое «хм», после чего снова смотрит на Ренфри.       — Потом ко мне подошел магистр Стрегобор, — продолжает она, подбирая слова с величайшей осторожностью. — Он велел мне идти с ним, сказав, что должен меня изучить, и пообещал при этом безболезненную смерть. Я бросила в него камень и убежала. Спустя несколько дней я случайно провалилась в краснолюдский тоннель; Гилмет, который меня там нашел, сжалился надо мной и отвел к своей семье, а затем — сюда, в Каэр Морхен. И теперь я прошу вашего суда: если я проклята, если я чудовище, которому суждено нести миру лишь разрушение, — даруйте мне быструю смерть от вашей руки.       Ренфри поднимает руку и касается двимеритовой цепи на шее — обещания того, что хотя бы сейчас она не причинит разрушений и вреда тем, кто ей помог.       — Но не отдавайте меня на потеху перед смертью.       Мужчина в синем шелке издает сдавленный звук, но Белый Волк лишь снова негромко хмыкает и переводит золотой взгляд на магистра Стрегобора.       — Говори.       Магистр Стрегобор выходит вперед.       — Милорд, — произносит он, небрежно и явно неохотно. — Леди Аридея из Крейдена призвала меня в Испаден, опасаясь, что проклятие ее падчерицы начнет проявляться — и причинит вред детям леди Аридеи или народу Крейдена.       Ренфри прикусывает язык, чтобы не сказать ни слова. Леди Аридея могла опасаться за своих детей — но Ренфри готова поставить последний медяк Крейдена на то, что о простом люде та не думала ни разу.       — Мой предварительный осмотр подтвердил, что девчонка — дочь Черного Солнца, одна из тех, кому пророчествовано обрушить великое разрушение на мир, — продолжает магистр Стрегобор. — Существуют определенные… мутации, различимые теми, кто чувствителен к Хаосу. Она — чудовище, порождение Сопряжения, столь же несомненное, как и твари, которых вы истребляете. Именно проклятие привлекло охотника, которого послали лишь охранять ее, и толкнуло его на попытку насилия — проклятие исказило его разум, обратило к злу. Если оставить ее на свободе, она и дальше будет заражать окружающих, увлекая их к чудовищным поступкам.       Он улыбается — самодовольно и масляно.       — Наказать ее за несчастье, наложенное при рождении, может показаться несправедливым. Но она должна быть изучена, исследована — чтобы я смог понять, как смягчить ее проклятие и проклятие других подобных ей девочек. Эта задача возложена на меня Братством Чародеев. Передайте ее мне — и через мои опыты я открою, как лучше всего предотвратить предсказанное разрушение, возвращение самой Лилиты. Да, это неприятно, — но, уверяю вас, милорд, это меньшее зло.       Белый Волк смотрит на него долго, очень долго — совершенно безэмоционально. Затем переводит взгляд на Ренфри.       Ренфри выдерживает, хотя это стоит ей всех ее сил.       Пожалуйста, пытается сказать она без слов.       Пожалуйста, даруй мне чистую смерть — но не отдавай ему.       — Меньшее зло, — очень медленно повторяет Белый Волк, снова обращая свой золотой взгляд к магистру Стрегобору.       — Да, милорд, — отвечает тот. В его голосе звучит полное удовлетворение, словно он уже уверен в победе. — Уверяю вас, мои опыты пойдут на благо множеству людей — да что там, всему миру, если говорить прямо…       Белый Волк движется быстрее, чем Ренфри когда-либо могла представить. В одно мгновение он стоит у двойного кресла, наблюдая за ней и магистром Стрегобором с совершенно непроницаемым выражением лица; в следующее — уже перемахнул через стол; в его руке вспыхивает клинок.       Магистр Стрегобор обрывается на каком-то совершенно недостойном, сдавленном звуке изумления. Ренфри отшатывается назад, и Коэн успевает перехватить ее за руку, прежде чем она упадет.       Белый Волк говорит спокойно — но в зале такая тишина, что каждое слово звучит для Ренфри отчетливее крика:       — Больше. Никаких. Экспериментов, — рычит он голосом, похожим на далекий сход лавины, где каждый слог — камень о камень.       Меч сверкает — всего один раз.       Голова магистра Стрегобора выглядит очень удивленной, когда падает на пол.

×××

      — Ну что ж! — жизнерадостно восклицает мужчина в синем шелке. — Это было абсолютно чудовищно. Йен, дорогая, о чем он вообще толковал?       Очень красивая женщина в черном платье, сидящая в нескольких местах от двойного кресла, отвечает с явным раздражением:       — Чушь Эльтибальда. Я и понятия не имела, что Братство воспринимает эту хрень всерьез. Фу. Трисс, нам придется переговорить с Бан Ардом — и, возможно, с Тиссаей тоже.       — Радость-то какая, — сухо откликается кудрявая женщина дальше по столу.       Коэн мягко похлопывает Ренфри по плечу.       — Ведьмаки чуют ложь, — объясняет он. — Ты не лгала. А он — да.       — А… — слабо выдавливает Ренфри.       — А еще — ты не пахнешь проклятием, — добавляет Коэн. — Пойдем, садись с нами — ты и твои спутники. Пусть пока приберут этот бардак; после обеда, уверен, Волк захочет снова с тобой поговорить.       Ренфри, все еще оглушенная, следует за ним к одному из столов. Сидящие там ведьмаки без колебаний подвигаются, освобождая место для нее и краснолюдов. Веселый на вид молодой ведьмак напротив одаривает Ренфри теплой улыбкой; сидящий рядом с ним плотный мужчина с густой бородой кивает в знак приветствия. В центре зала один из ведьмаков подхватывает тело магистра Стрегобора и тащит его прочь; голова болтается в его руке за бороду, тихо капая кровью. Другой идет следом с тряпкой, вытирая следы. Ренфри морщится и отводит взгляд.       — Ты княжна! — с благоговейным изумлением произносит Гилмет, устраиваясь рядом с ней на скамье.       — Да, — отвечает Ренфри. — Прости. Я… я не думала, что будет безопасно говорить вам правду.       — Разумно, — кивает Гастим. — Ни один Рогокованный тебя б не выдал, но быть Сорокопуткой на краснолюдских дорогах уж куда безопаснее. Как грится, двое могут хранить тайну, если один из них мертв.       — Логично, — соглашается Гилмет и широко улыбается Ренфри. — И ты ведь ни разу мне не солгала. — Он хохочет. — Я спас княжну! Вот это история, и добавить-то нечего!       — Еще какая, — смеется Ренфри. — Ты и правда великий герой.       Гилмет выглядит так, будто сейчас лопнет от гордости.       Коэн устраивается на скамье по другую сторону от Ренфри, и слуги начинают один за другим вносить блюда. Все пахнет невероятно — особенно после двух месяцев дорожных пайков. Ренфри накладывает себе полную тарелку — настоящую деревянную тарелку, а не поднос, какими в Испадене обычно пользуются, кроме самых торжественных случаев, — говядину в каком-то теплом, пряном соусе, по куску пирога с бараниной и со шпинатом, ложку тушеного кресс-салата с сыром — и печеную грушу. На вкус оказывается лучше, чем все, что она когда-либо ела раньше. Кто бы ни был главным поваром Каэр Морхена, он стоит своего веса в золоте.       Коэн ждет, пока она расправится с плотной частью трапезы и начнет есть грушу — маленькими кусочками, смакуя медовую сладость, — и только потом произносит:       — Миледи, вы упомянули, что для вас было принято покидать Испаден, чтобы не попадаться на глаза ведьмакам.       Ренфри кивает.       — Да.       — Тогда я должен спросить… — В голосе Коэна появляется неподдельный ужас. — Во время осады Испадена вы были в лесу?       — О! Нет, — поспешно отвечает Ренфри. — Меня держали в комнате в башне, чтобы мое проклятие не повлияло на оборону.       Почему-то это совсем не успокаивает Коэна. Ренфри прикусывает губу.       — Мне… стоит добавить, — осторожно продолжает она, — что ковирские солдаты, оставленные под надзором леди Аридеи…       — Она сказала нам, что они были отосланы, когда мы прибыли в Испаден в следующий раз, — откликается Коэн. — Тогда я не почуял, что она лжет.       — Отосланы, да. — Ренфри морщится и делает глубокий вдох. — На смерть.       Весь стол замирает.       — А, — произносит Коэн. Его глаза с зелеными крапинками полыхают очень, очень злым светом. Он медленно сжимает кулак, и ложка, которую он держит — добротный, тяжелый пьютер, — гнется под пальцами, как мягкая глина. — Значит, она сделала меня клятвопреступником.       — Это были вы? — тихо спрашивает Ренфри. — Тот, кто пришел снять осаду?       — Я возглавлял силы Волка, — кивает Коэн. — И я обещал пощаду и достойное обращение тем, кто сдастся, и возвращение на родину, когда война закончится. То, что леди Аридея нарушила мою клятву за меня… чрезвычайно не радует. — Он быстро постукивает пальцами по столу — резкий, отрывистый ритм. — Это было по воле князя Фредефалька?       — Не думаю, что отец вообще что-то знал, — качает головой Ренфри. — Он почти все время проводит в Хенгфорсе, при князе Гжегоже.       — Оставив леди Аридею править Крейденом, — задумчиво отзывается Коэн. — Понимаю. Что ж. Это определенно дело Волка. — Он долго, внимательно смотрит на Ренфри. — Миледи, прошу прощения; ведьмаки не слишком хорошо умеют определять возраст людей. Сколько вам лет?       — Четырнадцать, — отвечает Ренфри.       — О. Хм. — Коэн поднимает взгляд к высокому столу. — Значит, не так уж вы и старше нашего детеныша.       — Детеныша? — переспрашивает Ренфри.       — Девочки рядом с Волком, — поясняет Коэн. Ах — та самая девочка со светлыми волосами и зелеными глазами, которая сейчас смеется с мужчиной в синем шелке. Она вовсе не выглядит потрясенной тем, что только что видела, как Волк собственноручно обезглавил магистра Стрегобора. — Его дочь. Цири.       — Я не знала, что у Владыки есть дитя, — бормочет Ренфри, с удивлением разглядывая девочку.       Она выглядит… счастливой. Смеется, шутит и ведет себя абсолютно непринужденно — Ренфри никогда не могла себе такого позволить в большом зале своей мачехи. Как будто быть дочерью Владыки Севера — это не бесконечная ноша придворных ожиданий, не вечная настороженность, не жизнь под прицелом, как у старшей княжны Крейдена.       Ренфри почти удается возненавидеть ее за это.       Но — дочь Белого Волка не сделала ничего, за что Ренфри имела бы право ее ненавидеть. Если уж ненавидеть, то леди Аридею. Или магистра Стрегобора. Цири не виновата в том, что Волк не обращается с ней так, как леди Аридея обращалась с Ренфри.       А ненавидеть девочку просто за то, что она счастлива, — это как раз то, что сделал бы монстр.       Ренфри может быть проклятой. Может быть обреченной. Но она не станет чудовищем — по крайней мере, если у нее есть хоть какой-то выбор.       Она не станет тем, кем ее считали леди Аридея и мастер Стрегобор.