Глава 2. Ставки сделаны

В кабинете Саши Белого дым стоял таким коромыслом, что хоть топор вешай. Космос, развалившись в кожаном кресле как барин, лениво подкидывал теннисный мячик — вверх-вниз, вверх-вниз, — словно время для него вообще не существовало. Фил хмуро пялился в пейджер, челюсть сжата так, что скулы играли. А сам Белов стоял у карты Москвы, как полководец перед штурмом — красным маркером были обведены точки автосервисов Соболева, и от этих кругов веяло кровью и большими деньгами. — Витя, я не понял, — Белый резко развернулся, и его взгляд впился в Пчелу, как нож в живот. — Мы тут благотворительный фонд открыли, что ли, или дела делаем? Третий день пошел, братан. Третий. Где документы? Где этот наследник хренов? Или ты думаешь, что время у нас есть? Пчёлкин сидел на краю стола в своем безупречном бежевом костюме, но даже его железная харизма дала трещину — он нервно поправил галстук, и в этом жесте читалась вся его злость на себя. — Сань, да не кипишуй ты. Наследник этот, Евгений, — фантом чистой воды. Шифруется парень, как шпион. Но я нашел вход, поверь мне. — Вход? — Космос прыснул, и мячик замер в его руке. — Судя по твоей довольной роже, Витёк, вход этот в юбке ходит и на каблуках цокает. — Заткнись, Кос, — Пчела сверкнул глазами. — Там секретарша. Цербер в очках, но к телу допущена. Знает всё. Я её сегодня дожму, как лимон. — Смотри, Витя, — Белый подошел вплотную, нависая над ним всем своим авторитетом. Голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Мне сегодня звонили люди Фархада. Они тоже на эти точки зубы точат. И не просто точат — они уже готовы кусать. Если мы до понедельника этот вопрос не закроем, начнется война. Настоящая, кровавая война. Понял? И если эта баба крутит тебе динамо — привези её сюда. Мы с Филом ей быстро объясним политику партии. По-братски. — Сам разберусь, — Пчела спрыгнул со стола, и его холодные голубые глаза сверкнули опасным блеском. — Моя тема. Моя добыча. Он вышел из офиса, уже прокручивая в голове план. Секретарша Соболева — ключ ко всему. Надо просто правильно её взять. Если понадобится — очаровать, если понадобится — припугнуть. А если совсем понадобится — затащить в постель и вытрясти всё, что она знает. Для дела он готов на всё. Эмоции — роскошь, которую не могут себе позволить те, кто играет по-крупному. Пчела усмехнулся, садясь в машину. Женщины всегда думают, что они умнее. Что могут манипулировать. Но в конце концов все они одинаковые — стоит найти правильные слова, правильный момент, и они сами всё отдадут. Он даже не подозревал, что по ту сторону Москвы кто-то думает о нём точно так же. А в это время, в моей квартире на Остоженке — той самой, что досталась мне вместе с проклятым наследством, — зеркало отражало картину, достойную обложки модного журнала о женщинах, которые не знают, что такое настоящая жизнь. Я стояла перед ним в одном белье, прикладывая к себе темно-синее платье. Строгое, горло закрыто — приличная девочка, да. Но разрез на бедре такой, что любой святой плюнул бы на свои обеты и пошел грешить. Именно то, что нужно для переговоров с бандитом в девяностых. Красота — оружие. А в Москве образца девяносто шестого года у женщины оружия было немного. Лиля сидела на диване, обложенная телефонами — стационарным, двумя сотовыми «Моторолами» размером с кирпич и пейджером. Словно радистка в блокадном Ленинграде, только вместо сводок с фронта — звонки от бандитов, менты и коллекторы. — Евгения Александровна, тут опять звонили… — Кто? Пчёлкин? — Нет. Те. С акцентом. Спрашивали, подумал ли «босс» над их предложением. — Десять процентов от стоимости? — я нервно, истерично рассмеялась, с трудом застегивая молнию дрожащими пальцами. — Ох, щедрые ребята. Прямо меценаты гребаные. И тут — как по заказу — телефонный звонок разорвал тишину квартиры. Резкий, злой, словно сирена перед налетом. Мы обе вздрогнули. Лиля побелела. Я замерла с платьем в руках. Я медленно подошла к аппарату. Рука дрожала так сильно, что я едва смогла снять трубку. В ушах стучала кровь. — Да. — Слышь, овца, — голос хриплый, с таким густым кавказским акцентом, что слова будто вязли в масле. — Передай хозяину своему, Женечке этому, что если он под «Бригаду» ляжет — мы вас обоих на ремни порежем. Живьем. И тебя первую, поняла, сучка? Жалко такую куколку портить, конечно. Но придется. Ножичком по личику проведем — чтоб другим неповадно было. Гудки. Долгие. Мертвые. Я медленно, очень медленно положила трубку. Руки онемели. Страх — липкий, ледяной, тошнотворный — пополз по спине, обвивая позвоночник, как удав. В голове пульсировала одна мысль: это уже не игра. Это Москва девяностых. Здесь режут. Здесь не шутят. Здесь трупы находят в багажниках «девяток», и никто ничего не видел, не слышал. Я играла в игры, правил которых не знала. Пыталась быть умной, хитрой — но что я понимала в этом мире? В мире, где вместо законов — понятия, вместо полиции — братки, а вместо справедливости — калаш и пакет с баксами. Выбора не оставалось. Пчела был хищником — холодным, расчетливым, опасным. Но эти, с акцентом, были зверьми. Дикими, голодными, без тормозов. Придется договариваться с хищником. Потому что хищник хотя бы играет по правилам стаи. — Лиля, — мой голос прозвучал глухо, чужим. — Дверь никому не открывай. Вообще никому. Ни соседям, ни почтальонам, ни ментам. Если кто-то попытается выломать — беги на крышу и кричи. Я еду за «крышей». Я схватила сумочку и вылетела из квартиры, едва не споткнувшись на лестнице. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Пальцы дрожали, когда я открывала дверь машины. За рулем я попыталась успокоиться. Включила зажигание, выехала на Остоженку. Москва плыла за окнами — вечерние огни, силуэты девяток и джипов, редкие прохожие, спешащие по своим делам. А я ехала на встречу с бандитом. С хищником. Потому что выбора не было. «Ты секретарша, — твердила я себе, вцепившись в руль. — Простая секретарша. Ты боишься. Ты не понимаешь, что происходит. Ты наивная дурочка, которая случайно узнала что-то важное и теперь не знает, что с этим делать». Я прокручивала роль в голове снова и снова. Интонации. Взгляды. Жесты. Надо быть испуганной, но не истеричкой. Растерянной, но не идиоткой. Беззащитной, но достаточно полезной, чтобы он захотел меня защищать. «Не переигрывай. Он умный. Почувствует фальшь — и всё, конец. Просто будь собой. Нет, не собой. Будь той, кем он хочет тебя видеть». Машина свернула к ресторану. Я припарковалась, посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Поправила волосы. Глубокий вдох. Выдох. Еще раз. «Ты справишься. Ты должна справиться». Я вышла из машины и направилась ко входу, чувствуя, как каждый шаг на каблуках отдается эхом в пустоте внутри меня. — Вина? Его рука коснулась моей, когда он подвигал бокал. От этого прикосновения захотелось треснуть его как следует, чтобы не позволял себе лишнего. Но я сдержалась. Улыбнулась, опустила глаза и мысленно досчитала до десяти. Ждала момента, когда будет прилично убрать руку, и параллельно думала, что делать дальше. Вариантов было два. Как и планировалось, плюнуть на всё, представиться и закончить этот цирк. Или продолжать спектакль, чтобы вызнать все его карты. И, конечно же, я выбрала тот вариант, который сулил больше всего проблем. Я не знала зачем. Просто он был чертовски похож на моего отца. Я видела в нем тот же фасад хозяина жизни, за которым — пустота. В головах таких, как он, царит святая уверенность, что мир принадлежит им. Но как он может принадлежать тому, кого в этот мир привела женщина? — Что именно вас интересует? — спросила я, наконец аккуратно убрав руку. Пчела улыбнулся. Не могу отрицать — улыбка ему шла. Он был привлекателен той опасной красотой, от которой у приличных девочек начинаются проблемы. Но отвечать он не спешил, просто поднял бокал, чокнулся с моим, не сводя с меня своих пронзительных голубых глаз. В моих прошлых отношениях всё было просто: честность, партнерство. А тут я чувствовала себя сапером. Полагаясь на интуицию, я пригубила вино. — Я не собираюсь на тебя давить, — его голос стал мягче, обволакивающим. — Давай сегодня просто приятно проведем вечер. Не как партнеры, а просто как двое взрослых людей. Мне интересно узнать, кто ты такая и, главное, как ты нашла мой личный номер? — Разве это имеет значение? Я подняла на него взгляд, пытаясь прочесть его мысли, но наткнулась лишь на ироничную ухмылку. Снова эта маска вежливости. Они все одинаковые. Будто их штампуют на одном заводе. — Вы же позвали меня не для душевных бесед, — я отставила бокал. — Вы сейчас гадаете, не подставная ли я. Вдруг я могу наплести вам с три короба, а сама оказаться… ну, скажем, внебрачной дочерью покойного Соболева. Лицо Пчелы дрогнуло в странной полуулыбке. Попала. Он этого не исключал. Отлично. — Спешу вас расстроить. Вы не найдете на меня досье, даже если влезете в базу кадров. Я работала там, где трудовые книжки не заводят. В «теневой» части империи. И меня бесит ваш подход. Вы реально думаете, что с моим умом предел моих мечтаний — это вы? Серьезно? Если бы я искала спонсора, я бы нашла его в той части бизнеса Соболева, куда вам вход заказан. Я откинулась на спинку стула, наблюдая, как меняется его лицо. Задетый самец. Он понял намек на подпольные казино отца. — Извини, — слово далось ему тяжело, сквозь зубы. Он ждал, что я расстаю? Ага, сейчас. Я знала таких. Они меняют баб как перчатки, ведутся на ноги, но так же легко меняют их на новых кукол. Мне это не нужно. Мне нужно его заинтересовать. А мужчину цепляет только то, что он не может получить. — Какая информация вас интересует? Что именно нужно? — Мне нужны гарантии, что ты знаешь, о чем говоришь. — Думаете, мне не нужны? — я потянулась к сумочке, пристально глядя ему в глаза. — Я пришла сюда, показала готовность работать. Но если вы сомневаетесь… Никто не мешает мне прямо сейчас позвонить людям Фархада. Думаю, им будет интересно узнать, что я знаю про наследство. Еще бы миг… еще бы слово про конкурентов — и он начал бы разносить ресторан. Вспыльчивый. Глаза потемнели, желваки заиграли. Мне нравится. — Как ты на них вышла? — процедил он, наклоняясь ко мне. — А что, у моего босса не могло быть своих шпионов? Звонили мне час назад. Обещали приехать в гости после полуночи. Сказали, порежут и меня, и Евгения, если мы с вами работать начнем. Пчела резко ударил ладонью по столу. Звон посуды заставил обернуться пару за соседним столиком. — Звери. Значит так. Никаких переговоров. Трубку не брать. Дверь не открывать. — Почему я должна слушать тебя? Ты такой же, как они. — Я не такой. Со мной ты и твой ненаглядный Евгений останетесь живыми. С ними — нет. Не хочешь сменить обстановку? Пройтись? — резко предложил Пчела, оглядываясь. Он явно нервничал. Может, тоже получил звонок? Или просто понял, что тут небезопасно? Я видела, как его взгляд метнулся к входу, потом к окнам, словно он вычислял, кто может подслушивать. Параноик. Или осторожный. — Боюсь, тут слишком много ушей. Поехали, обсудим стратегию без лишних свидетелей. Я кивнула. Сдается. И берет под защиту. Это мне и нужно. На парковке он направился к своему «Мерседесу», стоявшему рядом с моей машиной. Еще один штрих. Моя «девятка» внутри была похожа на склад: фантики, антисептики, книги на заднем сиденье. У него — стерильная чистота, кожа блестит. Идеальный порядок. Бесит эта идеальность. — Мы договаривались пройтись. — На улице холодно, — он открыл пассажирскую дверь. — Прокатимся до одного тихого места. Там спокойно перетрем, с глазу на глаз. Я пожала плечами и села в машину. Мы выехали со стоянки. Я рассматривала его напряженный профиль, нахмуренные брови, запоминая реакции. — Кто ты по образованию? — вдруг спросил он, нарушая тишину. Вопрос застал врасплох. Я — ветеринар. — Секретарь, — соврала я, отвернувшись к окну. Зачем ему это знать? Да и какое ему, в конце концов, дело? — А где училась? — он не отставал, голос стал жестче. — Вы пытаетесь собрать на меня досье? Или сразу выслать личное дело? — я обернулась, сверля его взглядом. — Может, еще анализ крови сдать? Отпечатки пальцев? — Просто интересно, насколько ты была близка с Соболевыми, — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то холодное. Недоверие. Подозрение. — И мой диплом вам об этом расскажет? — я скрестила руки на груди. — Или вы просто ищете зацепки, чтобы проверить, не вру ли я? Не нравлюсь вам — так и скажите сразу. — Где его сын? — он проигнорировал мой выпад, сменив тему с такой наглостью, что захотелось врезать. У него пластинку заело? Или он специально давит, проверяет на прочность? — За границей. На похороны не смог приехать. Дела, — я процедила сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает злость. — Вас это устраивает, или продолжим допрос? — Связь держите? — он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание. Тяжелое. Напряженное. Он не верил мне ни на грош. — Естественно. Он еще не решил, продавать сеть или нет. Но для этого я вам и нужна, — я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Хотя, судя по вашему тону, вы уже решили, что я вру. Тогда зачем мы вообще здесь сидим? Может, высадите меня прямо сейчас и займетесь своими делами? Он не ответил. Просто завел мотор, и машина плавно тронулась с места. Я откинулась на спинку, наблюдая, как огни города скользят по стеклу. Напряжение между нами стало почти осязаемым — тяжелым, густым, как дым в закрытом помещении. Минут через десять мы остановились на набережной. Свет фонарей отражался в черной воде Москвы-реки, рябью расходясь по поверхности. Но я чувствовала его взгляд. Тяжелый, дотошный. Неприятный. — Ты красивая баба. Нахрена тебе это всё? Почему не нашла себе кого-то и не живешь спокойно? Ты же понимаешь, что я могу тебя подставить. Слить твоему боссу, что ты крысятничаешь. Я знала, что это провокация. Но в эту игру можно играть вдвоем. Я даже не обернулась. — Я не ищу отношений, а семьи — тем более. Меня интересует только мой кошелек. Полагаться на мужчину — глупо. А насчет подставы… — я повернулась к нему, невинно хлопая ресницами. — Я ведь тоже могу шепнуть «старшим», что Пчела ищет крысу, чтобы слить информацию конкурентам. И кому поверят? Вам, у которого явный интерес захватить сеть, или мне — верной сотруднице, которая ни разу не подвела за годы работы? Мы замолчали. Оба переваривали информацию. Мне нужно было придумать, как еще скомпрометировать моего «брата», ему — как заставить меня работать. — Думаю, на сегодня хватит, — я улыбнулась, потянувшись к дверце. — Я отвезу, — он завел мотор, не глядя на меня. — Нечего одной так поздно шастать, тем более когда тебя ищут. Говори адрес. Щелчок блокировки дверей прозвучал как выстрел. По спине пробежал холодок. Ночь, запертая машина, бандит рядом. Никто не знает, где я. Я напряглась, и он это заметил. Его рука накрыла мою ладонь. — Эй, успокойся. Не нервничай, я просто отвезу тебя домой. Понимая, что выбора нет, я назвала адрес бабушкиной квартиры в старом центре. Не к отцу же ехать, там точно вычислят. Пчела еще несколько минут держал мою руку, медленно поглаживая пальцы большим пальцем. Смотрел на меня пристально. Я не выдержала, отвела взгляд, пытаясь понять, что это было. Почему внутри вдруг стало… странно? Волнующе? Я смутилась! И это меня бесило. Он молча вырулил на дорогу. Мы ехали по темным переулкам к дому конца XIX века, где жила бабушка. Я любила это место. Высокие потолки, прохлада, ощущение дома. Он заехал в темный двор-колодец. Вышел, обошел машину и открыл мне дверь, подавая руку. А потом сделал то, чего я от него точно не ждала — снял свой бежевый пиджак и накинул мне на плечи, отведя взгляд. — Холодно. Замерзнешь еще. Я кивнула, кутаясь в теплую ткань, пахнущую дорогим табаком и «Фаренгейтом». Всё шло не по плану. Он вел себя не по шаблону, я реагировала не так, как должна. Спишем на усталость и тот проклятый звонок с угрозами. Уже у самого подъезда я, сама не понимая зачем, обернулась. Пчела стоял у машины и смотрел мне вслед тем самым странным, серьезным взглядом. Увидев, что я смотрю, он пошел ко мне. Остановился в паре метров. — Не хочешь завтра в обед встретиться? Кофе попить. Без дел. Просто поболтаем. Я помедлила секунду, глядя в эти невозможные голубые глаза, в которых, казалось, плескалось искреннее тепло. — Хорошо. — Вот и славно. Спокойной ночи, Жень. Тяжелая дверь подъезда захлопнулась, отрезая меня от ночной прохлады и улицы. Я прижалась спиной к шершавой стене, чувствуя, как колотится сердце, и плотнее закуталась в его пиджак. Он пах им — табаком, дорогой кожей и какой-то необъяснимой мужской силой. Поднимаясь по стертым ступеням сталинки, я чувствовала себя героиней какого-то глупого романа. Я улыбалась в темноту и думала: «Неужели он… настоящий? Неужели за этим фасадом циничного бандита есть живой человек, которому просто захотелось тепла?» Какая же я была наивная идиотка. Я шла домой, прижимая к себе чужой пиджак, и даже не догадывалась, что происходило там, за железной дверью, в ту самую секунду, когда щелкнул замок. Я не видела, как с лица Вити Пчёлкина мгновенно исчезла эта мальчишеская улыбка, будто её стерли грязной тряпкой. Не видела, как его глаза снова стали ледяными и расчетливыми. Я не знала, что для него это не было началом романа. Это был просто удачный ход в шахматной партии. Пиджак на плечи? Старый, проверенный трюк ловеласа: теперь у меня есть его вещь, а значит, есть железный повод встретиться снова, чтобы её вернуть. Я буду чувствовать себя обязанной, согретой его заботой. Рука на колене? Обычная проверка границ. Не дернулась — значит, «клиент» готов. Мой страх перед конкурентами? Подарок судьбы, рычаг, которым он собирался давить на меня, пока я не сломаюсь. Он не стоял там, мечтая о нашей встрече. Он стоял, закуривал сигарету и ставил галочку в своем бизнес-плане. Ему не нужна была я. Ему нужна была подпись моего брата. А я была просто отмычкой к сейфу с деньгами, которую нужно было немного смазать лестью и дешевым вниманием, чтобы она повернулась без скрипа. В тот вечер я засыпала с мыслью, что встретила защитника. А он садился в свой стерильный «Мерседес», включал громкую музыку и ехал к пацанам — докладывать, что «объект в разработке» и скоро принесет всё на блюдечке. Игра началась. Но правила в тот вечер знал только он.