Глава 5. Фантомные боли

Я едва успела застегнуть верхнюю пуговицу блузки — руки дрожали, пальцы не слушались — скрывая черное кружево, когда дверь кабинета распахнулась с грохотом. Вплыла гора папок, за которой, согнувшись в три погибели, задыхаясь, семенила Лиля. — Лиля, у нас что, грузчики ушли в запой? — я рывком перевернула лежащие на столе документы подставного «фонда», сердце екнуло — только бы она не увидела заголовки. — Где ты это хранила? В проклятом бункере? — В архиве, Евгения Александровна, — выдохнула она, с грохотом сваливая макулатуру на стол. Пыль взметнулась облаком. Одна из папок соскользнула с края, и документы веером рассыпались по полу. — Это отчетность за 93-й и 94-й. Теневая, как вы просили. Лиля охнула и бросилась собирать бумаги. Я замерла. Среди пожелтевших страниц мелькнуло что-то знакомое — фотография. Черно-белая, зернистая. Отец с каким-то мужчиной в дубленке, рядом «мерседес» с открытым багажником. Я не успела разглядеть лица второго — Лиля уже перехватила снимок. — Простите, Евгения Александровна, я сейчас всё... — она судорожно запихивала бумаги обратно в папку, щеки пылали. — Оставь. Я сама разберу, — голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Внутри всё похолодело. Сколько еще скелетов в этом архиве? Сколько компромата, о котором я даже не подозреваю? Я кивнула, стараясь не показать, как эта случайная находка выбила меня из колеи. Это было то, что нужно. Компромат на самих себя. Или смертельный рычаг давления на любого, кто захочет отжать бизнес. Но сейчас мне нужно было сосредоточиться. В этот момент мой пейджер на поясе истерично запищал. *«Время идет, Женька. Белый звереет. Где подпись?»* Я холодно усмехнулась, но внутри что-то сжалось в ледяной комок. Пчела. Тошнота подкатила внезапно — резкая, удушающая. Я схватилась за край стола, мир поплыл перед глазами. Дыши. Просто дыши. — Евгения Александровна, вам плохо? — Лиля испуганно шагнула ко мне. — Может, воды принести? — Воды, — выдавила я сквозь зубы. — И закрой дверь. Никого не пускай. Она метнулась к кулеру. Я рухнула в кресло, зажав переносицу. Руки ледяные. Сердце колотится так, что, кажется, ребра треснут. Это не страх. Это понимание. Я играю в игру, где ставка — моя жизнь. И у меня нет права на ошибку. Лиля протянула мне пластиковый стаканчик. Я залпом выпила, вода показалась горькой. — Спасибо. Можешь идти. И... Лиля? — Да? — То, что ты видела в этих папках, — я посмотрела ей прямо в глаза, — забудь. Навсегда. Это для твоей же безопасности. Она кивнула, побледнев, и быстро вышла. Я вернулась к пейджеру. Перечитала сообщение. Он не писал пошлости. Он требовал результат. Вчерашняя поездка в казино его возбудила до безумия, но сегодня утром его, видимо, хорошенько отрезвили в офисе «Бригады» — жестко, по-взрослому, без иллюзий. Я знала расклад от начальника нашей службы безопасности: на автосервисы претендуют какие-то южане. Говорят, серьезные ребята, наркотрафик, транзит, кровь. Если Пчела не принесет бумаги о том, что Соболевы добровольно переходят под крышу Белого, начнется война. Настоящая, без правил. И первой жертвой в этой войне буду я — меня просто сотрут, как грязь с подошвы. Мне нужно было потянуть время. Еще пару дней — всего два проклятых дня! — чтобы переписать активы на подставную фирму, которую не смогут тронуть ни те, ни другие. Я достала из ящика стола поляроидную камеру. Руки всё еще дрожали. Первый снимок вышел смазанным — камера не сфокусировалась, проклятье. Второй — угол не тот. Я задрала юбку выше, закинула ноги в чулках на стол, разложила на коленях папку с печатью Соболева. Сердце бешено колотилось. Если сейчас кто-то войдет... Щелчок. Вспышка. Камера выплюнула карточку. Я смотрела, как проявляется изображение — сначала размытые контуры, потом четкие линии. Идеально. Провокационно. Смертельно. — Лиля! — я выглянула в приемную. — Вызови курьера. Срочного. Немедленно. Пусть отвезет этот конверт в офис «Курс-Инвест». Лично в руки Виктору Пчёлкину. Только ему. — Сейчас позвоню, — она потянулась к телефону, но через минуту виновато посмотрела на меня. — Евгения Александровна, ближайший курьер будет только через час. Пробки на Садовом. Час. Проклятый час пытки. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Хорошо. Пусть приезжает. И передай — на «Курс-Инвест» без остановок. За каждую минуту задержки — штраф. — Что там? — Лиля испуганно покосилась на плотный конверт, который я запечатывала, будто он мог взорваться. — Успокоительное. Чтобы наш друг не забывал, на чьей стороне мяч. И кто им управляет. Она кивнула, не понимая, и я испытала странное облегчение. Хорошо, что она не понимает. Не видит всей картины. Не знает, что в этом конверте — спусковой крючок. Пока Лиля ушла дозваниваться до курьерской службы, я закрыла дверь кабинета и прислонилась к ней спиной. В голове мелькнуло воспоминание — отец за этим же столом, лет десять назад, учит меня играть в шахматы. *«Женька, в этом бизнесе побеждает тот, кто умеет ждать. Торопливость — для дураков. А мы с тобой не дураки, правда?»* Его голос был спокойным, уверенным. Он двигал фигуры по доске, объясняя: *«Видишь, ферзь сильнее всех. Но если его пустить в бой слишком рано — его съедят. А если подождать, выманить противника... тогда один ход — и мат»*. Я тогда не понимала, что он готовит меня к этой игре. К реальной партии, где ставки — не деревянные фигурки. Телефон на столе зазвонил. Я вздрогнула, выдернутая из воспоминаний. — Да? — Евгения Александровна, это Петрович из охраны, — голос начальника безопасности был напряженным. — У нас тут странная машина уже второй час крутится возле офиса. Темный «БМВ», тонировка, номера не пробиваются. Хотите, чтоб парни вышли, пообщались? Кровь застыла в жилах. — Нет. Ничего не предпринимайте. Просто следите. И если они начнут двигаться к входу — немедленно доложите. — Понял. Я положила трубку. Значит, уже следят. Пчела? Или те самые «южане»? А может, вообще кто-то третий — из тех, кто решил, что вдова Соболева со всеми активами — легкая добыча? В конверте лежал поляроидный снимок, который я сделала десять минут назад — дрожащими руками, с бешено колотящимся сердцем. Мои ноги в чулках на столе, а на коленях — открытая папка с грифом «Конфиденциально». И отчетливая, безжалостная печать Соболева. Это было сообщение, которое он должен был прочесть между строк: *«Документы у меня. Я готова. Но ты будешь ждать и сходить с ума, пока я не скажу "фас"»*. Через час приехал курьер — молодой парень в мятой куртке, жующий жвачку. — Адрес? — он протянул планшет для подписи. — «Курс-Инвест», улица Рождественка. Отдать лично Виктору Пчёлкину, — я протянула конверт и купюру в пятьдесят долларов. — Это за скорость. Если доставишь за полчаса — будет еще столько же. А если хоть кому-то покажешь, что внутри, или задержишься — я узнаю. И тебе это не понравится. Он сглотнул, кивнул и исчез. Я вернулась в кабинет и рухнула в кресло. Всё. Мина заложена. Теперь оставалось только ждать взрыва. Я не знала, что в этот самый момент, пока курьер мчался через весь город с моим ядовитым посланием, в офисе «Курс-Инвест» разворачивалась совсем другая драма. Драма, в которой я была лишь картой в чужой партии — опасной, но всё ещё не козырной. Кабинет затянуло табачным смогом так, что хоть ножом режь — Саша Белый швырнул трубку на рычаг с такой яростью, что пластик треснул. — Эти урюки совсем охренели, — рычал он, нарезая круги по кабинету, как тигр в клетке. — Прислали гонца, суки. Говорят — сервисы теперь их. Срок — до завтрашнего утра. Представляешь?! Он остановился у окна, вытащил пачку «Мальборо», закурил, не предлагая остальным. Дым вырвался из ноздрей двумя струями — дракон, готовый спалить всё вокруг. — Саня, может, встретимся с ними? По-мужски поговорим? — осторожно предложил Фил, возясь с факсом. — Узнаем, кто главный. Поговаривают, там Фархад всем заправляет. Серьезный авторитет с юга. Белый замер у карты Москвы, как вкопанный. Ткнул пальцем в несколько точек, обведенных красным маркером. — Вот здесь они уже стоят. Здесь. И здесь, — каждое слово он выплевывал, будто пулю. — Видишь? Они нас кольцом берут, как волки овцу. А ты мне про «по-мужски поговорим». — Да плевать мне на всех этих Фархадов! — взорвался он, и в голосе его прорезалась та самая бригадовская сталь. — Хоть Фархад, хоть Магомед, хоть сам Иблис! — Имя «Фархад» пролетело мимо — откуда ему было знать, что это тот самый Фара, с которым он делил в армии последний сухарь? Сейчас для Саши это были враги. Чужаки. Захватчики на его земле. Телефон на столе завибрировал. Белый схватил трубку. — Да! — рявкнул он. — Саня, это Серый с Черкизона, — голос в трубке был напряженный. — Тут машины какие-то с дагестанскими номерами третий час кружат. Парни нервничают. — Пусть сидят тихо! — Белый сжал трубку так, что костяшки побелели. — Никаких движений! Жду легализации, потом разберемся. — Он швырнул трубку обратно на стол. — Если эти козлы займут точки первыми, мы их потом только с кровью выкурим, — Белый развернулся к Пчеле, глаза горели бешенством. — А нам что нужно? Легализация нужна! Не война на всю Москву, не стрелка с этими гастролерами! Витя, ты вообще въезжаешь, что на кону?! Он подошел вплотную к Пчеле, нависая над ним. — Это не просто бабки, это принцип, понимаешь? Мы уже вложили полтора миллиона баксов в подготовку! Полтора! А каждый день без документов — это минус тридцать тысяч! — он загибал пальцы, считая. — Если мы сейчас дадим слабину перед этими «гостями столицы» — нас сожрут живьем. Документы должны быть у меня СЕГОДНЯ. Чтобы завтра я пришел к этому Фархаду и ткнул ему бумагами в морду: «Территория занята, братья. Валите на свой Кавказ». Пчела сидел мертвенно-бледный, судорожно крутил в пальцах зажигалку Zippo. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Рука дрожала так, что зажигалка чуть не выскользнула. Он полез во внутренний карман пиджака, достал блистер с таблетками — корвалол, — выдавил две капсулы прямо на язык, не запивая. — Саня, всё схвачено, — голос дрогнул. — Наследник... он упирается. Цену набивает, сука. — ЦЕНУ?! — Белый со всей дури врезал кулаком по столу, и пепельница подпрыгнула, рассыпав пепел по документам. — МЫ ЕМУ ЖИЗНЬ СПАСАЕМ! Фил попытался вмешаться: — Саня, может, дадим ему пару дней? Человек в стрессе, отца только похоронил... — Заткнись, — Белый даже не обернулся. — Все в стрессе. У меня тоже стресс. Только я не трясусь над бумажками, как девка над косметичкой. В дверь постучали. Секретарша Люда вошла на цыпочках, положила перед Пчелой конверт и быстро исчезла — атмосфера в кабинете была убийственная. — Курьер вам, Виктор Михайлович. Пчела вскрыл конверт дрожащими руками. Вытащил полароидный снимок. Глаза сузились до щелочек. На секунду он замер, разглядывая фото — и что-то внутри него дернулось, горячо и неприятно. Ноги в чулках. Изгиб колена. Открытая папка на коленях. Но главное — печать Соболева. Ту самую печать, которая спасет ему шкуру перед разъяренным Белым. Он выдохнул сквозь зубы, почти облегченно: — Сучка играет... Но в этом шепоте была не только злость. Там было что-то другое — признание. Азарт. Она его зацепила, и он это чувствовал, как занозу под кожей. Он вскочил так резко, что стул опрокинулся, запихивая фото во внутренний карман пиджака, поближе к сердцу. — Я еду к ней, — голос был жестким, как сталь. — Сейчас дожму эту суку. Или закопаю. — Витя, постой, — Фил поднялся. — Может, я с тобой? — Сиди, — Пчела уже был у двери. — Это личное. Белый окликнул его на пороге: — Витя. Без бумаг — не возвращайся. Пчела обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то хищное: — Вернусь с бумагами. Или с ней. Или с обоими. Дверь хлопнула. Пока Пчела мчался через город, сжимая руль до побелевших костяшек, я ничего не подозревала. Я не знала, что мое письмо запустило цепную реакцию. Что сейчас он едет ко мне — злой, загнанный в угол, готовый на всё. Но если бы я знала... разве это что-то изменило бы? В глубине души, в той темной, честной части меня, которую я старательно прятала даже от самой себя, — я *хотела*, чтобы он приехал. Хотела увидеть, как он теряет контроль. Хотела быть той, кто его сломает. Или будет сломана им. Мы с Лилей вышли из офиса на обед. Я специально потащила её на улицу. Мне нужно было, чтобы Пчела меня увидел — живую, спокойную, контролирующую ситуацию. Его черный «Мерседес» стоял у входа, нагло перегородив тротуар. Он ждал. Увидев нас, он вышел из машины. Никаких улыбок. Лицо жесткое, злое, челюсти сжаты. Он шел ко мне как танк, не замечая прохожих. — Я, наверное, вернусь… — пискнула Лиля, увидев его выражение лица. — Стоять, — я сжала её локоть так, что она вздрогнула. — Идем. Пчела преградил нам путь. Встал так близко, что я почувствовала запах его одеколона — хищный, дорогой, удушающий. Он смотрел на меня так, будто хотел раздеть взглядом, а потом задушить голыми руками. — Фото получил, — процедил он, игнорируя Лилю. Голос низкий, бархатный, опасный. — Красиво. Особенно чулки. А теперь поехали. Внутри меня что-то дрогнуло — мерзкая смесь страха и того отвратительного возбуждения, которое вызывает опасность. Я ненавидела себя за этот жар внизу живота. — Куда? — К брату твоему. Или к нотариусу. Мне плевать, — он шагнул ещё ближе, и я почувствовала тепло его тела. — Бумаги, Женя. Сейчас. В этот момент из моей сумки выскользнула папка, и несколько листов веером разлетелись по асфальту. Я рефлекторно нагнулась, чтобы их поднять, но Пчела оказался быстрее. Он перехватил один лист — черновик договора с пометками на полях. Его глаза пробежались по тексту, и я увидела, как что-то изменилось в его лице. Он медленно поднял взгляд на меня, и в нём плескалась смесь восхищения и ярости. — Сама составляла? — он покрутил лист в пальцах. — Или юристы помогали? — Отдай, — я протянула руку, но он отступил на шаг, пряча бумагу за спину. — Умная девочка, — он усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Очень умная. Слишком умная для своего же блага. Он вернул мне лист, но пальцы его задержались на моих дольше, чем нужно. Я дёрнулась, выхватывая бумагу, и он отпустил — медленно, неохотно. Я посмотрела ему в глаза спокойно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Он был на грани срыва — и это делало его невыносимо притягательным и смертельно опасным одновременно. Хищник, загнанный в угол. — Не сейчас, Витя, — я сделала шаг назад, но он последовал за мной. — Евгений Александрович занят. А я иду обедать. У меня перерыв. — Ты не поняла, — он шагнул вплотную, схватил меня за локоть. Пальцы впились в кожу больно, до синяка, до того момента, когда боль превращается в что-то другое. Его лицо было в сантиметрах от моего, я видела золотистые искры в его глазах, чувствовала его дыхание на губах. — У нас нет времени на обеды. Люди Фархада сегодня сожгли одну палатку на рынке. Как предупреждение. Завтра они приедут к тебе в офис. Ты этого хочешь? — его голос упал до шёпота, интимного, угрожающего. — Они не будут вести переговоры, они просто вырежут здесь всех. И тебя — последней. Я рывком вырвала руку, и это движение было слишком резким, слишком эмоциональным. Он увидел, что пробил защиту. — Не пугай меня, Пчёлкин, — я отступила ещё на шаг, прижавшись спиной к стене здания. Он последовал. Теперь между нами не было даже воздуха. — Я пуганая. Если ты будешь давить — брат продаст всё Фархаду назло. Ты этого хочешь? Он замер. Скрипнул зубами так, что я услышала скрежет. Его взгляд скользнул по моим губам, задержался на вырезе блузки, вернулся к глазам. Я попала в точку, и мы оба это знали. Он боялся потерять сделку больше, чем хотел меня — но желание всё равно было там, грязное, неприкрытое, смешанное с яростью. — Ты знаешь, что самое смешное? — он провёл пальцем по моей щеке, и я застыла, не в силах отстраниться. — Я вижу, как ты дрожишь. Вижу, как у тебя расширяются зрачки, когда я близко. Ты боишься меня, Женя. Но не только боишься. Я сглотнула, ненавидя себя за то, что он прав. Ненавидя себя за то, что моё тело откликается на его близость вопреки разуму. — Ты слишком много о себе думаешь, — я оттолкнула его руку, но голос дрогнул, выдавая меня. — Может быть, — он усмехнулся, отступая на шаг. — А может, ты слишком мало о себе знаешь. — Заеду за тобой в восемь, — прорычал он мне прямо в лицо, положив ладонь на стену у моей головы, клеткой из собственного тела. — И чтобы бумаги были готовы. Иначе я за себя не ручаюсь. Его свободная рука скользнула по моей талии — медленно, собственнически, обжигающе. Не грубо. Обещающе. — В восемь я занята, — я подняла подбородок, встречаясь с ним взглядом. Между нами пульсировало что-то живое, электрическое, токсичное. — Тогда освободись, — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха. — Потому что если я приеду, а тебя не будет — я найду тебя. И поверь мне, тебе это не понравится. — Или понравится, — я не удержалась, и эти слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. Он застыл. Посмотрел на меня так, будто впервые увидел. В его глазах вспыхнуло что-то хищное, голодное, безумное. — Осторожнее, девочка, — он провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Не разжигай то, что не сможешь потушить. Я обошла его, чувствуя, как дрожат колени, и пошла к кафе. Спиной я чувствовала его взгляд — тяжёлый, голодный, убийственный. Он не просто хотел меня. Он хотел сломать, взять, уничтожить. Но не мог. Пока у меня была папка. И мы оба знали, что эта игра закончится либо в постели, либо в могиле. Лиля догнала меня уже в кафе, бледная, с расширенными глазами. — Женя, что это было? Кто это? — она схватила меня за руку. — Ты в порядке? — Всё нормально, — я вырвала руку, слишком резко. — Просто деловые переговоры. — Это не были деловые переговоры, — Лиля понизила голос, оглядываясь. — Он смотрел на тебя так, будто... будто хотел тебя убить. Или изнасиловать. Или и то, и другое. Я не ответила. Потому что она была права. И потому что я не знала, какая часть меня этого хотела. Я дала себе четыре дня. Четыре дня, чтобы собрать все документы, найти лазейки, просчитать каждый шаг. Четыре дня, чтобы превратить его нетерпение в оружие против него самого. Я знала: чем дольше он будет ждать, тем отчаяннее станет. А отчаяние делает людей предсказуемыми. Но я не учла одного: отчаяние делает их и смертельно опасными. Эти четыре дня превратились в ад на земле. Я тянула резину как могла, и каждый день этой игры превращался в пытку. Я врала Пчеле, что брат улетел в Цюрих, что юристы проверяют договор, что нам нужны гарантии безопасности. Пчела бесился — и это бешенство было опасным, густым, липким. Он дежурил у моего подъезда, курил под моими окнами, смотрел на освещенные шторы с таким голодным, звериным выражением, что охранники шептались между собой. Однажды я выглянула в окно — третий час ночи, дождь, а он стоит там, под козырьком, сигарета за сигаретой. Наши глаза встретились через стекло, и я отшатнулась, словно обожглась. Но не задернула штору. Не сразу. На второй день утром, когда я выходила из подъезда, он стоял у моей машины. Помятый, не бритый, в том же костюме, что и вчера. — Ты не спал? — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановиться. — А тебе какое дело? — он шагнул ко мне, и я увидела красные прожилки в его глазах, усталость, которая делала его ещё опаснее. — Документы готовы? — Брат ещё не вернулся. — Брехня, — он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Я проверил. Твой брат в Москве. Видел его вчера в «Метрополе» с какой-то блондинкой. Моё сердце ёкнуло. Он следил. Он знал. — Тогда он занят, — я попыталась освободиться, но его пальцы сжались сильнее. — Женя, — его голос стал тише, опаснее. — Ты играешь со мной в какую-то игру. И я не знаю, зачем. Но я выясню. И когда выясню — тебе будет очень, очень жаль. Он отпустил меня резко, и я едва не споткнулась. Когда я села в машину, руки тряслись так, что я не могла попасть ключом в замок зажигания. Он заваливал меня сообщениями на пейджер — дикая, токсичная смесь угроз и грязных обещаний. *«Когда ты подпишешь, я покажу тебе, что бывает с девочками, которые дразнят волков»*. *«Ты думаешь, я не вижу, как ты дрожишь, когда я рядом? Ты хочешь этого так же сильно, как боишься»*. Это не было флиртом. Это была психологическая атака, рассчитанная на то, чтобы расшатать меня, сломать изнутри, заставить сдаться не из страха, а из отчаянного, больного желания покончить с этим напряжением. На третий день в офис доставили коробку. Без подписи отправителя. Внутри — комплект дорогого нижнего белья, чёрного кружева, и записка: *«Надень это, когда будешь подписывать договор. Хочу знать, что под той строгой блузкой — моё»*. Я швырнула коробку в мусорное ведро. Но через час выловила обратно. И спрятала в нижний ящик стола, где никто не найдёт. Ненавидя себя за то, что не выбросила окончательно. В туалете я закатала рукав блузки и посмотрела на свой локоть. Синяки от его пальцев расцвели полным букетом — тёмно-фиолетовые, почти чёрные по краям, жёлто-зелёные в центре. Я провела по ним пальцами, надавила — больно, до звёздочек перед глазами. И почувствовала тот же мерзкий жар внизу живота. Что со мной не так? И самое страшное — часть меня откликалась. Я ненавидела его. Я боялась его. Но когда он прижимал меня к стене, когда его дыхание обжигало кожу, когда его руки сжимали мою талию — внутри меня что-то срывалось, какая-то тёмная, постыдная струна начинала вибрировать в унисон с его яростью. Я хотела оттолкнуть его. Я хотела ударить. Но тело предавало меня, реагируя на его близость вопреки разуму. Ночами я не спала. Лежала в темноте, прислушиваясь к каждому шороху за окном, к каждому скрипу лестницы. Зная, что он там, внизу. Зная, что если захочет — поднимется. И не зная, что я сделаю, если он это сделает. Закричу? Или открою дверь? Параллельно я получала новости от охраны: вокруг офиса крутились тонированные «девятки» с южными номерами. Люди Фархада присматривались. Саша Белый готовился к войне, а я оказалась между молотом и наковальней. На четвёртый день, поздно вечером, я выходила из офиса последней. Лифт сломался, пришлось идти по лестнице. На третьем этаже из темноты вышел он. Я вскрикнула, отпрыгивая к перилам. — Тихо, — он приложил палец к губам. — Не хочу, чтобы охрана услышала. — Как ты сюда попал? — У меня свои методы, — он двинулся ко мне, и я попятилась, пока спиной не уперлась в стену. Он загородил выход собственным телом. — Четыре дня, Женя. Четыре гребаных дня. Я терпел. Ждал. Играл по твоим правилам. Но моё терпение кончилось. — Витя, послушай... — Нет. Послушай ты, — он вдавил меня в стену, и я почувствовала каждый сантиметр его тела. — Завтра люди Фархада приедут. И если ты не подпишешь договор до этого — они убьют всех. Тебя, твоих секретарш, охрану. Всех. А я буду стоять и смотреть, потому что ничем не смогу помочь. Ты этого хочешь? Его руки легли на мою талию, сжали — не больно, но властно. — Или ты хочешь другого? — его губы почти касались моих, дыхание обжигало кожу. — Хочешь посмотреть, что будет, если я сорвусь? Проверяешь, где моя грань? — Да, — выдохнула я, не узнавая собственного голоса. — Проверяю. Он замер. Посмотрел на меня так, будто впервые увидел настоящую. — Тогда ты ещё глупее, чем я думал, — он отстранился резко, оставляя меня дрожащей у стены. — Потому что когда я сорвусь — тебе не понравится. Он ушёл, а я сползла по стене на пол, обхватив руками колени. Всё тело тряслось — от страха, от адреналина, от той тёмной, постыдной жажды, которую я больше не могла отрицать. Кольцо сжималось. Мне нужно было закрывать вопрос сегодня. Я подготовила документы. Поддельная подпись «брата» стояла на генеральной доверенности на мое имя. Теперь я официально могла продать (или не продать) бизнес. Но мне нужно было легализовать это через своего нотариуса, а не через прикормленного юриста «Бригады». Вечер. Я вышла из офиса, вымотанная до предела, каждый нерв натянут до предела. Машина Пчелы на месте — чёрная, хищная, караулящая. Я пошла к своей «девятке», надеясь проскочить, но знала, что это бесполезно. Из-за угла здания выехала черная «девятка» с дагестанскими номерами — медленно, демонстративно. Она прошла мимо, и я увидела силуэты внутри: трое мужчин, один повернул голову в мою сторону. Машина не остановилась, но посыл был ясен: *«Мы знаем, где ты. Мы наблюдаем»*. Холод пробежал по спине. — Стоять. Пчела вышел из тени, и я почувствовала, как внутренности сжались от смеси страха и чего-то другого, тёмного и липкого. В руках — букет красных гербер, но держал он их как дубинку, как насмешку над романтикой. Выглядел он паршиво: мешки под глазами, трехдневная щетина, костюм помятый, галстук ослаблен. Белый явно вынул из него всю душу. Но в этой растрёпанности, в этой усталой ярости было что-то первобытное, опасное. Он был загнанным хищником — а значит, смертельным. Его взгляд метнулся к уехавшей машине, челюсть сжалась. — Видела? — голос хриплый, злой. — Это они. Фархад присылает разведку. Завтра их будет десять таких машин. Послезавтра — двадцать. А потом они просто войдут и возьмут всё. И нас с тобой закопают в одной яме. — Витя... — Садись, — он кивнул на свою машину, и голос его был низким, хриплым от бессонницы и ярости. — Я спешу, Витя. — Я сказал, садись! — он швырнул букет на асфальт, растоптав цветы ботинком с такой яростью, что лепестки брызнули во все стороны, и рванул ко мне. Он прижал меня к моей машине, вдавив своим телом в металл, и я почувствовала каждый сантиметр его напряжённого тела — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Запах его кожи, табака, пота, ярости ударил в голову как наркотик. Я ненавидела себя за то, что моё тело отреагировало, за то, что дыхание сбилось не только от страха. — Ты четыре дня мне мозги пудришь, сука, — прошипел он мне в лицо, и его губы были так близко, что я чувствовала движение каждого слова на своей коже. Запах перегара и табака ударил в нос, но под ним была его собственная, тяжёлая, животная вонь желания. — Где подпись? Белый мне голову открутит, а я — тебе. Но сначала я сделаю с тобой всё, что обещал в этих сообщениях. И ты будешь умолять меня продолжить. — Отпусти… — я попыталась вырваться, но голос дрогнул, выдавая меня. — Нет! — его рука скользнула вверх по моей спине, запуталась в волосах, дёрнула так, что моя голова запрокинулась назад. — Ты сейчас поедешь со мной. В офис. И мы подпишем всё там. А потом… потом я покажу тебе, что бывает с девочками, которые играют с огнём. Дверь офисного здания хлопнула — вышла группа сотрудников, смех, разговоры. Пчела мгновенно отстранился, но не далеко, его рука осталась на моей талии — собственнически, предупреждающе. Он повернулся к проходящим мимо людям, изобразил улыбку, помахал рукой. — Добрый вечер, — его голос стал вежливым, почти дружелюбным. Охранник Петрович, который меня знал, кивнул нам, но взгляд его задержался — настороженно, оценивающе. Я попыталась улыбнуться, но получилась кривая гримаса. — Женя Александровна, всё в порядке? — спросил он, и в его голосе была осторожность человека, который чувствует неладное. — Да, Пётр Иванович, всё отлично, — я выдавила из себя, чувствуя, как пальцы Пчелы впиваются мне в бок в предупреждении. — Это мой… деловой партнёр. Обсуждаем контракт. Петрович кивнул, но смотрел на Пчелу так, будто запоминал лицо. — Ну ладно. Спокойной ночи. Он ушёл, и как только его силуэт растворился в темноте, Пчела развернул меня лицом к себе, прижав спиной к машине ещё сильнее. — Умная, — прошипел он. — Хотела позвать на помощь? Думала, этот дед тебя спасёт? — Я ничего не... Он накрыл мои губы своими — жёстко, грубо, без намёка на нежность. Это был не поцелуй страсти. Это был акт насилия, способ заткнуть мне рот, подавить, сломать, показать, кто здесь главный. Он кусал мои губы до крови, его язык вторгся в мой рот требовательно, завоевательно, и я задохнулась от этой жестокости. Его руки шарили по моему телу — грубо, обыскивая, проверяя, нет ли на мне прослушки или оружия, но каждое прикосновение было обжигающим, оставляющим след. Пальцы нащупали что-то в кармане моего пиджака — он выхватил диктофон, тот самый миниатюрный «Олимпус», который я носила на всякий случай. — Вот как? — он отстранился, держа диктофон перед моим лицом. — Записывала, сука? Думала, шантажировать будешь? Он швырнул диктофон на асфальт и раздавил каблуком, пластик хрустнул, плёнка вылезла наружу змейкой. — Больше никаких игрушек, — прорычал он, снова прижимая меня к машине. И самое страшное — я на секунду поддалась. Инстинкт самосохранения кричал: «Притворись». Но когда я обняла его за шею, прижалась к нему всем телом, это не было только притворством. Моё тело предавало меня, откликаясь на его ярость волной тёмного, постыдного жара. Я чувствовала, как он твердеет, прижимаясь ко мне, и внутри меня боролись отвращение и какое-то больное, извращённое возбуждение от этой игры на грани. В этот момент откуда-то сверху, из одного из окон офиса, раздался голос Лили: — Женя! Ты забыла папку! Я резко очнулась, оттолкнула Пчелу. Он отпустил меня неохотно, тяжело дыша, глядя вверх с затуманенным, злым взглядом. — Сейчас спущусь! — крикнула я, голос сорванный, истеричный. Лиля исчезла в окне, и я повернулась к Пчеле. — Видишь? У меня дела. Мне нужно... А потом, когда его хватка чуть ослабла, когда он на мгновение поверил в мою покорность, я резко оттолкнула его — всей силой, с отчаянием и яростью. Локоть попал ему в нос — случайно, рефлекторно. Я услышала хруст, увидела, как он шатнулся назад, прижимая ладонь к лицу. Кровь потекла между пальцев — тёмная, почти чёрная в свете фонарей. — Сука! — прорычал он сквозь кровь, но в голосе была не только ярость. Там было что-то ещё — удивление, почти восхищение. Я стояла, тяжело дыша, кулаки сжаты, готовая бежать или драться дальше. На его белой рубашке расползалось малиновое пятно, он смотрел на меня так, будто впервые увидел настоящую. — У меня встреча! — крикнула я, поправляя сбившуюся одежду дрожащими руками, чувствуя вкус крови на губах — его или своей, уже не разобрать. — С юристом! Чтобы подготовить финальный акт передачи! Ты хочешь всё сорвать?! Пчела тяжело дышал, глядя на меня безумными, налитыми кровью глазами. Его грудь вздымалась, руки сжимались в кулаки. Кровь стекала на воротник, и это делало его ещё опаснее — раненый зверь, которому нечего терять. Он был на грани — между желанием убить меня и желанием трахнуть прямо здесь, на капоте. Слово «передача» подействовало как холодный душ, но не до конца. Похоть и ярость всё ещё кипели в его взгляде. — С каким юристом? — голос его был опасно тихим, он вытер кровь тыльной стороной ладони, размазав её по щеке. — С моим. Через час документы будут готовы. Если ты меня сейчас задержишь — нотариус уйдет, и сделка перенесется на понедельник. А к понедельнику здесь уже будет Фархад! Он колебался. Паранойя боролась с надеждой, похоть — с расчётом. Его взгляд скользнул по моей шее, по вырезу блузки, по искусанным губам, и я видела, как он борется с желанием плюнуть на всё и взять меня прямо сейчас. — Я еду с тобой. — Нет. — Я еду с тобой, Женя! — его голос сорвался на крик. — Или ты никуда не едешь. Я должен видеть, что ты не к чеченам едешь и не в аэропорт. Я уже не верю твоим словам. Только глазам. Он достал платок, прижал к носу, но кровь всё шла. Он выглядел как после уличной драки — и от этого стал ещё страшнее. Он обошел мою машину, дернул пассажирскую дверь и сел, заполняя салон своим присутствием, своим запахом, своей угрозой. — Вези. Я села за руль. Руки тряслись так сильно, что я едва попала ключом в замок зажигания. Если он увидит, что я еду оформлять всё *на себя*, а не на «Бригаду», он меня убьет прямо в салоне. — Ты сломала мне нос, — сказал он вдруг, почти спокойно, разглядывая своё отражение в зеркале козырька. — Никто никогда не бил меня в лицо. Даже Белый. Я не знала, что ответить. Это была угроза? Или признание? — Извини, — выдавила я. — Это был рефлекс. — Не извиняйся, — он повернулся ко мне, и в его глазах плескалось что-то тёмное, опасное. — Мне понравилось. Ты дралась, как дерутся за жизнь. Не как девочка, которая боится сломать ноготь. Ты настоящая. Мы тронулись. Пчела положил руку мне на колено. Сжал — не нежно, не игриво, а так, что я вскрикнула от боли. Сильно, до синяка, показывая свою власть. Его пальцы поползли вверх, под юбку, медленно, методично, наслаждаясь моим страхом. — Что ты делаешь? — я дернулась, но машина шарахнулась, и я вцепилась в руль. — Проверяю, — он смотрел на дорогу, профиль каменный, но в уголке губ играла жестокая усмешка. — Ты же любишь игры, Женя. Ты дразнила меня четыре дня. Писала мне, звонила, обещала. Вот и поиграем. Я хочу знать, насколько ты мокрая от страха. Или это не только страх? Его рука коснулась белья, пальцы скользнули под ткань, и я задохнулась. Это не было возбуждением. Это была угроза, унижение, демонстрация власти. Но моё тело, проклятое, предательское тело, отреагировало. Он засмеялся — низко, торжествующе, и я ненавидела его, ненавидела себя за этот предательский жар между ног. — Вот как, — прошептал он, и его пальцы двинулись медленно, методично, исследуя, проверяя. — Значит, не только страх. Значит, ты и правда хочешь этого. Хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь, в машине. Хочешь, чтобы я показал тебе, кто здесь главный. — Прекрати, — я попыталась сжать ноги, но его рука была сильнее. — Почему? — он наклонился ближе, его губы у моего уха. — Твое тело говорит другое. Оно говорит «да». Оно говорит «ещё». Ты можешь врать мне словами, Женя, но тело не лжёт. Он показывал: *«Я могу взять тебя прямо здесь. Ты в моей власти. Ты никуда не денешься. И твоё тело уже согласилось, даже если твой разум ещё сопротивляется»*. В этот момент в салоне зазвонил его мобильный — громко, резко. Он выругался, убрал руку, выхватил трубку из кармана. — Да! — рявкнул он. Я слышала голос Белого даже через трубку — гневный, требовательный. — Где ты?! Я тебя час жду! Эти южане уже взяли две палатки на Черкизоне! Ты понимаешь, что происходит?! Пчела сжал челюсти, и я видела, как по его виску пульсирует жилка. — Саня, я с ней. Везу к юристу. Через час всё будет. — Через час у нас может не быть бизнеса! — Белый орал так, что динамик трещал. — Фархад послал людей! Они сказали: или платим дань, или уходим! Ты слышишь?! ДАНЬ! — Я всё решу, — Пчела смотрел на меня, и в его взгляде был такой холод, что я поёжилась. — Час, Саня. Даю слово. Он бросил трубку. — Слышала? — спросил он тихо. — У меня нет времени на твои игры. У меня нет времени на нежности и ухаживания. Если ты сейчас не подпишешь эти бумаги — нас всех закопают. Тебя, меня, твоего брата, Лилю. Всех. Меня накрыла паника — холодная, отрезвляющая. Если я сейчас не избавлюсь от него, я не попаду к нотариусу. Всё рухнет. И он сделает со мной всё, что обещал, и я не смогу сопротивляться, потому что моё тело уже предало меня. Я увидела впереди пост ГАИ на выезде из центра — спасение. Мимо нас промчалась ещё одна черная «девятка» с южными номерами — та же, что я видела у офиса. Пчела проводил её взглядом, руки сжались в кулаки. — Они за нами следят, — прошипел он. — Видишь? Они уже выбрали нас. Мы — мишени. — Убери руку, Витя, — голос мой дрожал. — А то что? — его пальцы продолжали медленное, мучительное движение, и я закусила губу до крови, чтобы не застонать. — А то я въеду в столб. Или тормозну у ментов. У тебя ствол с собой? Он замер. Ствол был. И разрешения на него, скорее всего, не было. А менты сейчас злые, усиление из-за угроз терактов. Его рука медленно, неохотно выскользнула из-под юбки, и он поднёс пальцы к губам, облизнул — медленно, не сводя с меня взгляда, унижая меня этим жестом до предела. — Тормози, — процедил он, убирая руку. Я резко свернула к обочине, не доезжая до поста метров пятьдесят. Сердце колотилось так, что я слышала пульс в ушах. — Выходи. — Ты охренела? — он повернулся ко мне, и глаза его налились кровью. В них была ярость, желание, ненависть — всё смешалось в один токсичный коктейль. Кровь на рубашке высохла, тёмными пятнами, лицо было искажено яростью. — Выходи! — я орала, срывая голос, теряя последние остатки контроля. — Я еду к юристу одна! Привезу документы в «Каретный ряд» через два часа. Если ты поедешь со мной — сделки не будет! Я позвоню Фархаду прямо сейчас и скажу, что отказываюсь от вашей «крыши»! Я схватила телефон и сделала вид, что набираю номер. Руки тряслись так, что я едва держала трубку. Пчела смотрел на меня с такой ненавистью, что я почувствовала вкус желчи. Он понимал, что я загнала его в угол. Если он сейчас применит силу — я закричу, менты рядом. Если отпустит — рискует. Но риск срыва сделки и войны с Фархадом (которого он боялся не меньше Белого) был страшнее, чем желание прямо сейчас разорвать меня на части. — Ты думаешь, я тебе верю? — прошептал он, и в голосе его была такая ледяная ярость, что я задрожала. — Ты думаешь, я отпущу тебя, и ты просто уедешь, как ни в чём не бывало? — У тебя нет выбора, — я подняла телефон выше. — Либо ты выходишь, либо я звоню. Прямо сейчас. Он колебался ещё секунду, потом рывком открыл дверь. — Два часа, Женя, — сказал он тихо и страшно, наклонившись так близко, что его губы почти касались моего уха. — Если через два часа тебя не будет в ресторане с бумагами… Я найду тебя. И твоего брата. И Лилю. И мне будет плевать на последствия. А потом я сделаю с тобой всё, что ты чувствовала сегодня в машине. Только это будет длиться не минуту. Это будет длиться всю ночь. И ты будешь молить меня о пощаде. И о продолжении. Он замер, посмотрел мне в глаза. — И знаешь, что самое смешное? — его губы почти касались моих. — Ты этого хочешь. Так же сильно, как боишься. Я видел. Я чувствовал. Твоё тело меня не обманет. Он вышел из машины, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла. Я дала по газам, и колеса взвизгнули на асфальте. В зеркале заднего вида я видела, как он достает сигарету, оставшись один на трассе, промокает кровь на лице платком, и его силуэт был силуэтом хищника, который отпустил добычу, но знает, что она всё равно вернётся. Проехав метров триста, я свернула в переулок и остановилась. Руки тряслись так, что я не могла удержать руль. Я открыла дверь и меня вырвало прямо на асфальт — от адреналина, от страха, от того отвратительного, постыдного возбуждения, которое всё ещё пульсировало внизу живота. Я вытерла рот тыльной стороной ладони, посмотрела на своё отражение в зеркале — губы распухшие, в синяках, тушь размазана, на шее тёмные отпечатки его пальцев. Я выглядела как изнасилованная. Или как женщина после жестокого секса. Граница стёрлась. Я выиграла время. Два часа — и я стану полноправной владелицей всего, что осталось от отца. Всего, что они считали своим. Всего, ради чего убивали, унижали, торговали телами и душами. А потом я приеду к нему. Не как жертва, дрожащая от страха. Не как девочка, которую можно сломать угрозами и прикосновениями. Я приеду как человек, у которого есть то, что спасет их всех от войны, о которой они даже не подозревают. И тогда он поймет, что недооценил меня. Смертельно недооценил.