Глава 6. Право собственности

— Вы хоть понимаете, что делаете, Евгения Александровна? Андрей Юрьевич, папин нотариус, вытирал лысину платком — нервно, судорожно, словно пытался стереть с себя невидимую грязь этой сделки. В кабинете было душно до удушья, пахло старой бумагой, табачным дымом и *страхом* — густым, липким, въевшимся в стены за годы криминальных сделок. За окном выла сирена — близко, пронзительно, напоминая, что город готовится к ночи, полной крови и расплаты. — Прекрасно понимаю, — я впилась взглядом в его бледное лицо. — Если вы собираетесь взывать к моему разуму, то зря. У меня его больше нет. — Переоформление активов на ваше имя… — он сглотнул, и кадык дернулся, как у приговоренного. — Это будет дорого. *Очень* дорого. И опасно. Смертельно опасно. Как только ваша фамилия появится в реестре, вы станете мишенью. Для *всех*. Для чеченцев, для Белого, для ментов, для налоговой… — Я *уже* мишень, Андрей Юрьевич, — я оборвала его, и голос мой зазвенел от ярости. — Только сейчас я мишень без бронежилета, без оружия, без права голоса. Меня уже пытались купить, запугать, *изнасиловать* в машине. А эта папка, — я с грохотом хлопнула ладонью по столу, и нотариус вздрогнул всем телом, — моя *броня*. Единственная, что у меня есть. Я поставила последнюю подпись. Рука дрожала так, что буквы расплылись, но я дописала до конца. Чернила блеснули в свете лампы — темные, как кровь. *Всё*. Рубикон перейден. Назад дороги нет. Теперь я в их мире навсегда. Я больше не сестра-ширма, не пешка, не жертва. Я — *владелица*. Теперь я могу продать долю, нанять охрану, делать что хочу. Но сначала мне нужно *купить жизнь*. Свою. Лилину. Витину. — Сделайте копию договора о намерениях с ЧОП «Курс-Инвест». И генеральную доверенность, — мой голос звучал чужим, жестким, как сталь. — Оригиналы я забираю. *Все*. Нотариус кивнул, не задавая больше вопросов. Он понял — перед ним уже не девочка. Печать легла на бумагу с глухим стуком — окончательным, бесповоротным, как удар молота по крышке гроба. Я сложила документы в папку, застегнула молнию — медленно, словно запечатывая свою судьбу. Руки дрожали. Не от страха — от *осознания*. Я только что подписала себе либо приговор, либо спасение. Третьего не дано. Теперь я не просто пешка в их игре. Я — *игрок*. И моя первая ставка — всё или ничего. Когда я вышла из конторы, ночная Москва встретила меня ударом холодного ветра и удушливым запахом бензина. Неон вывесок резал глаза, как лезвие ножа. Пейджер на поясе молчал — *зловеще* молчал, и от этого было еще страшнее, чем от воя сирен. Тишина перед бурей. Два часа, которые дал мне Пчела, истекли пять минут назад. Если верить его угрозам, он уже должен был поднять на уши всю братву, уже должен был ехать за мной с пистолетом и жаждой крови. Я села в машину. Руки тряслись так, что ключ дважды выскользнул из пальцев. Ехать в ресторан было поздно. Бессмысленно. Он наверняка уже уехал — злой как черт, пьяный от ярости, докладывать Белому, что сделка сорвана, что *баба его кинула*. Значит, надо ехать в логово. Прямо к нему. К Пчеле. Я знала адрес — Кутузовский проспект. И я знала, что если я сейчас туда поеду, то либо выйду оттуда с гарантиями безопасности, либо не выйду вообще. Двигатель взревел, и машина рванула в ночь. Москва плыла за окнами — размытая неоном, залитая дождем, равнодушная к моей судьбе. Я мчалась по Кутузовскому, сжимая руль побелевшими пальцами, и с каждым километром страх отступал, уступая место холодной решимости. Я уже не была той девочкой, что дрожала в его машине четыре дня назад. Теперь у меня была броня — документы, право собственности, козырь в рукаве. Теперь я шла к нему не как жертва. Я шла как игрок. А в это самое время, в квартире на Кутузовском, где я через несколько минут окажусь, орала музыка — но она не заглушала *ничего*. Ни звона в ушах, ни бешеного стука сердца, ни голоса в голове, который шептал: *ты её потерял, ты её потерял, ты её потерял*. Пчела сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и пол под ним качался, как палуба тонущего корабля. Рядом — бутылка виски, наполовину пустая, но не приносящая облегчения. На коленях — разобранный пистолет ТТ, который он протирал тряпкой снова и снова, механически, бессмысленно, потому что руки должны были чем-то заниматься, иначе они задрожат. Зазвонил телефон. Резко. Требовательно. Безжалостно. Пчела вздрогнул всем телом, и тряпка выскользнула из пальцев. Белый. Третий раз за час. Третий приговор. Он снял трубку. Рука дрожала. — Да. — Витя! — голос Саши срывался на хрип, на вой загнанного зверя. — Ты где, *мать твою*?! Люди Фархада час назад тормознули наши фуры на МКАДе! Это *война*, Витя! Война! Если у нас нет бумаг на сервисы — мы завтра начинаем стрелять! Ты *понимаешь*?! Где баба?! *Где она?!* — Я… работаю, Саня, — Пчела соврал, глядя на пустую стену, и голос его прозвучал чужим, мертвым. — Она едет. Сказала… пробки. — Если она кинет — я её из-под земли достану. *Из-под земли*. И тебя рядом положу. Слышишь? *Рядом*. Срок — до утра. До *утра*, Витя. Гудки. Короткие. Отрывистые. Как пулеметная очередь. Пчела швырнул трубку на диван — она отскочила и упала на пол с глухим стуком. Он собрал пистолет. Пальцы двигались сами, на автомате. Щелкнул затвором — звук прозвучал как обещание. Он загнал себя. Поверил девке. Повелся на красивые ноги, умные глаза и эту её дрожь в голосе, когда она лгала. А она его кинула. *Кинула*. Как последнего лоха. Сейчас он допьет стакан — нет, к черту стакан, допьет из горла — поедет к ней домой, выбьет дверь ногой и… И что? Он не знал, что сделает. Убьет? Прижмет к стене? Заставит подписать силой? Или просто посмотрит ей в глаза и поймет, что проиграл? Звонок в дверь. Резкий. Настойчивый. Как удар молотом по черепу. Пчела замер. Сердце ухнуло вниз, в живот, и на секунду он не мог дышать. ТТ лег в руку привычно, тяжело, успокаивающе. Он встал — ноги не слушались, виски стучал в висках — подошел к двери. Посмотрел в глазок. И мир остановился. Выдохнул — долго, судорожно, как после удара в солнечное сплетение. Спрятал ствол за пояс, прикрыл рубашкой. Пальцы дрожали. Рванул замок — так резко, что дверь ударилась о стену. На пороге стояла *она*. В бежевом плаще, насквозь промокшем от дождя. Волосы спутаны, прилипли к щекам. Губы красные — от холода или от помады, он не мог понять. Взгляд — как у затравленного зверя, который решил не бежать, а прыгнуть первым. В горло. В руках — бутылка вина, которую она сжимала так крепко, что пальцы побелели. — Четвертое свидание, Виктор Павлович, — голос её звенел от напряжения, от безумной решимости. — Опоздала? Она прошла мимо него — толкнув плечом, не дожидаясь приглашения. От неё пахло холодом, дождем и чем-то еще — решимостью, отчаянием, последней ставкой на рулетке. — Ты где была, *сука*? — прохрипел он, захлопывая дверь так, что по коридору прокатилось эхо. — Белый меня на *фарш* пустит! На *фарш*, ты слышишь?! — Я была занята, — она обернулась, и в её глазах полыхнуло что-то дикое, неукротимое. — Оформляла твою страховку. Она поставила вино на тумбочку. Медленно. Не отрывая от него взгляда. И начала развязывать пояс плаща. Пальцы двигались неторопливо, почти ритуально. Она смотрела ему в глаза — прямо, вызывающе, как перед прыжком с обрыва. Плащ соскользнул с плеч. Упал на пол — тяжело, как сброшенная кожа. Пчела почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как воздух застревает в горле. Как сердце пропускает удар. Под плащом было только черное белье. Чулки. Пояс. Прозрачное кружево, сквозь которое проступала кожа. И черная кожаная папка в руках — она прижимала её к груди, как щит, как последнюю броню между собой и миром. Его реакция была мгновенной — и животной. Он замер, но не от растерянности. От удара. Словно я врезала ему в солнечное сплетение. Я видела, как расширились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти. Как его взгляд пожрал меня — сверху вниз, медленно, жадно, словно я была куском мяса, выброшенным голодному волку. Злость — за то, что я довела его до края, за то, что заставила звонить Белому и слушать угрозы. Страх — еще не отпустивший, все еще сидящий в груди, делающий каждый вдох болезненным. Облегчение — я пришла, я принесла бумаги, я спасла его жалкую шкуру. И *похоть* — грязная, голодная, животная. Она вспыхнула последней, но сожрала всё остальное за секунду. Я видела, как он сглотнул. Как его рука дернулась — то ли ударить, то ли схватить. А я смотрела на него и чувствовала то же самое. Отвращение — к его миру, к его друзьям-бандитам, к тому, что он заставил меня сюда прийти. Страх — что он может меня убить прямо сейчас, и никто не узнает. И это мерзкое, липкое желание — не от любви, не от влечения, а от адреналина, от близости смерти, от того, что я играла с огнем и хотела обжечься. — Это тебе, — я протянула ему папку, и рука моя не дрожала. — Документы. Все, что требовал Белый. Он не взял папку. Он смотрел на меня так, будто раздевал меня заново — хотя я уже стояла почти голая. — Ты четыре дня меня динамила… чтобы прийти вот так? — Я набивала цену, Витя. Ты же сам сказал — бизнес. Он выбил папку у меня из рук — резко, грубо. Она отлетела в угол коридора с глухим шлепком. — К черту бумаги. Он сгреб меня в охапку — не обнял, *схватил* — и впечатал в стену так, что в глазах потемнело. Его губы накрыли мои — грубо, без прелюдии, без нежности. Это был не поцелуй. Это было *взятие*. Он вымещал на мне всю свою злость, весь страх, всю ненависть к тому, что я заставила его чувствовать. Его руки рвали белье — не расстегивали, *рвали* — и я слышала, как лопаются швы. Я царапала его плечи, кусала губы до крови, и мне было всё равно, больно ему или нет. Мне нужно было забыться. Забыть нотариуса, забыть угрозы, забыть, что я только что продала душу. Он потащил меня — не повел, *потащил* — волоча за волосы, за руку, мне было всё равно. Мы не дошли до спальни. Упали на диван, сбивая со стола пепельницу и бутылку. Он навис надо мной — тяжелый, пьяный, опасный. — Чья ты? — рычал он, срывая с меня последние лоскуты кружева. — Скажи, *чья*?! — Твоя… — врала я, выгибаясь, и ненавидела себя за каждый стон. — Твоя, Пчёлкин. Он вошел в меня грубо, без подготовки, и я охнула — от боли, от унижения, от того, что мое тело предало меня и ответило. Мы трахались как враги. Он толкался в меня с остервенением, держа за горло, шипя мне в ухо грязные слова — *шлюха, сука, моя* — и я отвечала ему тем же, царапая спину до крови, кусая плечо, называя его *скотом, бандитом, уродом*. Это был не секс. Это была драка. Мы пытались уничтожить друг друга — телами, словами, ненавистью. Когда он кончил, уткнувшись мне в шею, он зарычал — протяжно, болезненно, как раненый зверь. Я лежала под ним, глядя в потолок, чувствуя, как его вес давит на меня, как по щеке катится слеза — от боли, от стыда, от облегчения. Я выжила. Я купила их. И заплатила собой. Потом я перестала чувствовать что-либо. Будто душа выскользнула из тела и повисла где-то под потолком, наблюдая со стороны за тем, как девушка встает с дивана, как механически собирает себя по частям — белье, плащ, достоинство. Я смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя. Эта женщина поправляла макияж спокойными движениями, натягивала его рубашку поверх разорванного кружева, застегивала плащ — медленно, методично, как солдат перед выходом на поле боя. А в горле стоял комок из отвращения к себе и того жгучего, позорного желания, которое всё ещё пульсировало где-то внизу живота. Тишина в квартире была оглушающей. Женя уже оделась. Она стояла у зеркала, поправляя макияж, и каждое её движение было наполнено ледяным достоинством — как будто он её не ломал минуту назад, не заставлял стонать его имя. Пчела сидел на диване, курил, и его взгляд скользил по её фигуре — голодный, собственнический. Адреналин отпустил, вернулась реальность, но между ними всё ещё висело что-то густое, липкое, непроизнесённое. Он встал, пошел в коридор, поднял папку, и в его движениях читалось раздражение — на себя, на неё, на то, что она умудрилась заставить его почувствовать *больше*, чем он планировал. — Что там? — спросил он, открывая документы, и в его голосе прозвучала напряжённость. — То, что спасет твои сервисы, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. Холодно. Деловито. Как будто между ними ничего не было. — Договор о крыше. 30 процентов ваши. Остальное — мое. — Твое? — он вчитался в строку владельца. *Соболева Евгения Александровна.* Он поднял на неё глаза, и в них вспыхнуло что-то тёмное — восхищение, ярость, желание. — Ты… ты всё переписала на себя? Брата нет? — Брат — фикция для таких, как ты, — она наконец обернулась, и её взгляд был стальным. — Я хозяйка, Витя. Теперь официально. И я *нанимаю* вас. Пчела усмехнулся. В этом было даже уважение — и ненависть к тому, что она его переиграла. Он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила к двери. — Ну ты и змея… Развела нас всех, — его голос был низким, опасным. — И меня развела тоже. Заставила думать, что ты беспомощная. — Я *никогда* не была беспомощной, — её голос дрогнул, выдавая ложь. В этот момент зазвонил телефон. Пчела дернулся, как от удара. Белый. Срок вышел. Он схватил трубку, не отрывая взгляда от Жени. Она замерла, вцепившись в сумочку. В её глазах был животный ужас — она думала, сейчас Белый даст команду фас, и вся эта ночь, весь позор окажутся бесполезными. — Да, Сань. — Витя! — голос Белого был пьяным и счастливым. — Витя, отбой! Слышишь? Отбой тревоги! — В смысле? — Пчела нахмурился, не понимая. — Фархад… — Фархад — это Фара! — заорал Белый в трубку. — Мой армейский друг! Мы встретились на стрелке, узнали друг друга! Всё, мир, дружба, жвачка! Он отзывает своих. Сервисы наши, никто их не тронет, он просто не знал, что это моя тема! Мы сейчас бухаем, подтягивайся! Пчела застыл. Войны не будет. Фархад — друг. Угрозы нет. Никогда и не было. Он медленно опустил трубку, и взгляд его упал на папку в руке. На подпись Жени. На 30% прибыли, которые она только что отдала ему *ни за что*. Она купила защиту от угрозы, которой больше не существовало. Она продала себя за *воздух*. Женя смотрела на него, бледная как полотно, и в её глазах медленно разгоралось понимание. — Что там? — спросила она дрогнувшим голосом. — Чеченцы? Война? Пчела смотрел на неё — красивую, умную, опасную. Теперь — легальную владелицу империи. И жертву собственной паранойи. Если он скажет ей правду — она разорвет договор. Пошлет его к черту. И уйдет. А он не хотел, чтобы она уходила. Не после того, что было между ними. Не после того, как он почувствовал её тело, её страх, её ненависть — и её капитуляцию. И деньги «Бригаде» были нужны. На его лице медленно расплылась циничная, хищная улыбка. — Всё нормально, Жень, — он сделал шаг к ней, и она отшатнулась, прижавшись спиной к двери. — Белый сказал, что Фархад принял наши условия. Твои бумаги спасли нас. Мы успели в последнюю секунду. Женя шумно выдохнула, закрывая глаза, и её плечи опустились. Облегчение. Стыд. Унижение. — Слава богу… — Так что теперь ты наш партнер, — Пчела захлопнул папку и положил руку на дверь рядом с её головой, нависая над ней. Она открыла глаза, и между ними снова вспыхнуло это напряжение — магнитное, отвратительное, неизбежное. — И мой лично. — Я *не твоя*, Пчела, — она оттолкнула его и открыла дверь, но голос дрогнул. — Я просто купила услугу. — Ты останешься? — спросил он, и в его голосе была насмешка, вызов, и что-то ещё — что-то, чего он сам не понимал. Он кивнул на спальню. Она посмотрела на него — долго, тяжело. В её взгляде была усталость, отвращение к себе, и… желание. Проклятое, позорное желание, которое она ненавидела так же сильно, как его самого. Но она покачала головой. — Нет. Сделка закрыта, — она сделала шаг на лестницу, потом обернулась. — Спокойной ночи, *партнер*. Она вышла, цокая каблуками по лестнице, и каждый звук был как пощёчина. Пчела остался один. Он посмотрел на закрытую дверь, потом на папку в руках, и внутри у него всё скрутило — от победы, от жадности, от того, что он только что предал женщину, которая отдалась ему не из любви, а из страха. — Ну что ж, Хозяйка… — прошептал он, наливая себе виски дрожащей рукой. — Ты думаешь, ты выиграла. А на самом деле ты только что заплатила за воздух. И мной. Он сделал глоток, чувствуя вкус победы и горечь обмана. Но под этим была и другая горечь — от того, что он хотел её снова. Сейчас. Здесь. Несмотря ни на что. Теперь они повязаны — ложью, деньгами, этой ночью и этим жгучим, грязным желанием, от которого не отмыться. И это было только начало.