Глава 7. Грязное белье

— Женя, тут… ОБЭП. Лиля стояла в дверях, белая как мел. Её руки дрожали так сильно, что чай расплескивался на пол — каждая капля звучала как приговор. — Кто? — я не сразу поняла аббревиатуру, зарытая в бумаги. — Отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Трое в штатском. С ними автоматчики в масках. ОМОН. Они требуют уставные документы и кассовые книги за прошлый год. Говорят, что не уйдут, пока не… У меня внутри всё оборвалось. Папка выпала из рук, и листы разлетелись по полу. *Началось*. Стоило мне оформить фирму на себя — и стервятники мгновенно почуяли свежую кровь. Отца они боялись. «Крышу» отца знали и *уважали*. А я для них — никто. Девочка с папиными деньгами, которую можно выпотрошить, изнасиловать документами и выбросить в СИЗО. — Задержи их в приемной, — скомандовала я, хотя голос предательски дрогнул. — Чай, кофе, коньяк, что угодно. Скажи, что я на международном звонке, выйду через пять минут. Я закрыла дверь на ключ. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках. Я схватила телефон. Набрать Пчелу? *Сейчас?* Гордость кричала: «Нет! Ни за что!». Если я позвоню ему с воплем «Спаси меня!», я навсегда стану его зависимой игрушкой. Он решит проблему — но выставит счет, который я не потяну до конца жизни. Он и так считает меня своей собственностью после той ночи. Я *должна* попробовать сама. Хотя бы показать зубы. Хотя бы попытаться. Я сунула в сейф «черную» бухгалтерию, схватила папку с «белой» отчетностью (которая была чистейшей фикцией) и вышла в приемную. Там было тихо и страшно. Трое мужчин в кожаных куртках по-хозяйски листали документы на столе Лили. Бойцы в масках и бронежилетах блокировали выход, автоматы наперевес. — Евгения Александровна Соболева? — старший, с крысиным лицом и цепкими глазками, даже не представился. Просто бросил на стол ксерокопию постановления. — Майор Волков. ОБЭП. Подозрение в неуплате налогов в особо крупных размерах и незаконной предпринимательской деятельности. Выемка документов. — На каком основании? — я старалась говорить твердо, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь. — Мы платим все налоги. У нас всё чисто. — Это мы проверим, гражданочка, — он ухмыльнулся, подходя вплотную. Слишком близко. От него пахло дешевым табаком, потом и вседозволенностью девяностых. — А еще проверим ваши подвальчики. Говорят, там рулетка крутится? Блэкджек? А лицензии-то нет. Статья 171 УК РФ. До пяти лет строгача, красавица. Он наклонился к моему уху так близко, что я почувствовала его дыхание на шее — горячее, липкое, отвратительное: — Короче, дочка. Или мы сейчас опечатываем всё к чертовой матери, вывозим серверы, документы, а тебя — в СИЗО до выяснения обстоятельств на полгодика… или решаем вопрос на месте. Пятьдесят штук зелени. Ежемесячно. И мы становимся слепыми и глухими. Пятьдесят тысяч долларов. *В месяц*. Они не проверяющие. Они — новые бандиты в погонах. Ментовская крыша, которая решила переделить рынок после смерти папы и сожрать всё, что плохо лежит. — У меня нет таких денег, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза. — Найдутся, сучка, — он больно схватил меня за локоть, впиваясь пальцами в кость. Боль пронзила руку. — Обыск! Вскрывайте все кабинеты! Сейф тоже! В этот момент входная дверь с оглушительным грохотом распахнулась, ударив бойца ОМОНа по плечу и отбросив его в стену. В приемную *влетел* высокий парень в длинном черном плаще — глаза стеклянные, но веселые, движения дерганые, нервные. Космос. За ним, спокойный и собранный, как хищник перед броском, вошел Пчела. В бежевом кашемировом пальто, руки в карманах, лицо непроницаемое. — Опа-на! — заорал Космос, широко разводя руками и оглядывая маски-шоу. — А че тут за *дискотека*?! Майор, ты вообще берега не попутал?! Здесь частная территория, бля! — Вы кто такие?! — майор отпустил мою руку, и его ладонь инстинктивно дернулась к кобуре под курткой. — Мы новые акционеры, — Пчела подошел к майору вплотную, *очень* медленно, мягко отодвигая меня плечом назад, закрывая собой. Его тело было как стена между мной и этими гиенами. Я почувствовала его запах — дорогой одеколон, кожа, сигареты — и внутри что-то сжалось. — ЧОП «Курс-Инвест». Договор на охрану от вчерашнего числа. А вот вы, гражданин начальник, кажется, серьезно ошиблись дверью. Голос Пчелы был тихим, почти нежным. Но в нем звучала такая ледяная угроза, что у меня по спине побежали мурашки. Майор это тоже услышал. Пчела достал из кармана мобильник — огромный, кирпичом — и протянул майору. — На, поговори. Там твое начальство ждет. Генерал Корнилов. Знаешь такого? Майор побледнел так, что крысиное лицо стало серым. Вся спесь слетела с него мгновенно, как маска. Он взял трубку дрожащей, влажной рукой. — Да… Слушаю… Так точно, товарищ генерал… Виноват… Не знали… Оперативная информация оказалась… Есть, товарищ генерал! Немедленно сворачиваемся! Он вернул трубку Пчеле, как раскаленный уголь, не смея поднять глаза. — Извините. Ошибочка вышла. Недоразумение. — Вали отсюда, — тихо сказал Пчела, и майор шарахнулся, как от удара. Менты исчезли быстрее, чем появились. Вместе с ними испарился и тот липкий, удушающий страх, что сдавливал мне горло. В приемной повисла звенящая тишина. Космос упал в кресло Лили, закинул длинные ноги прямо на стол, сбив стопку папок на пол. — Ну че, Женька?! С боевым крещением тебя! — он заржал, и смех этот был каким-то нездоровым, истеричным. — Видала, как мы их?! Как *щенков* выгнали! Пчела не смеялся. Он медленно повернулся ко мне. Взгляд тяжелый, ледяной, жесткий — и в то же время в нем плясали опасные искры, от которых у меня перехватило дыхание. — Почему не позвонила сразу? — голос низкий, почти интимный, но каждое слово — как пощечина. — Думала, справлюсь сама, — прошептала я, ненавидя себя за этот дрожащий шепот. — *Думала она*… — он шагнул ко мне, схватил за запястье — крепко, до боли, до синяков — и потащил к двери моего кабинета. Я споткнулась, но он не замедлился. — Кос, посторожи дверь. И секретаршу успокой. Дай ей коньяку или чего покрепче. Он втолкнул меня в кабинет и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел — окончательный, безжалостный. В кабинете он швырнул меня на диван так, что я отскочила от кожаной спинки. Навис надо мной — огромный, тяжелый, опасный — уперся руками по обе стороны от моей головы. Я чувствовала его дыхание на своем лице, запах табака и адреналина. Между нами не было воздуха — только электричество, от которого волосы встали дыбом. — Ты хоть *понимаешь*, что это было? — его голос был низким, хриплым, почти интимным, но каждое слово било, как удар кастетом. — Это не просто менты, Соболева. Это *разведка*. Тебя щупают. Проверяют на прочность. Если бы мы не приехали — через час тебя бы закрыли в «Матросскую тишину». В камере ты бы сидела без света, без адвоката, без надежды. И там бы ты подписала *всё*, что им нужно. Дарственную на квартиру, признание в убийстве Кеннеди, в крушении «Титаника» — всё, что скажут. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждую жилку на шее. Я задыхалась. — Откуда вы узнали? — прошептала я, и голос прозвучал чужим, слабым. — У нас свои люди в органах, — он усмехнулся, но улыбка была холодной, волчьей. — Нам слили инфу еще вчера вечером. Что на твою контору выписан ордер. Что майор Крысин уже облизывается, представляя, как будет тебя *ломать*. Он медленно, очень медленно выпрямился, но не отступил. Одной рукой взял меня за подбородок — жестко, до боли — заставляя смотреть прямо в его ледяные, бесстрастные глаза. — Запомни, Соболева. Ты теперь не просто баба с папиным наследством. Ты — звено. Ты — *наше* звено в цепи. Твои проблемы — это проблемы «Бригады». А мы, знаешь ли, не любим проблем. Совсем не любим, — он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха, и внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Еще раз сыграешь в самостоятельную принцессу — я тебя сам закрою. В подвале. На цепь. Чтобы думала. *Поняла?* Я кивнула. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так, что он наверняка это слышал. Он отпустил меня, отстранился, поправил галстук — спокойно, методично, будто ничего не произошло. Но взгляд его не отпускал. В нем плясали опасные искры, от которых меня бросало то в жар, то в холод. — Вечером жду. Надо обсудить дела, — он достал из кармана «Парламент», прикурил, выпустил дым мне в лицо. — И надень что-нибудь… без пуговиц. Меньше времени потеряем на раздевание. Я приехала к нему не за сексом. Я приехала за ответами. Сегодняшний день показал мне: я ничего не контролирую. Без их звонков генералам я — ноль. Я сидела на пороховой бочке с персоналом, который воровал, и с ментами, которые хотели меня сожрать. Мне нужен был консультант. Циничный, жестокий, знающий правила. Мне нужен был Пчела. Я позвонила в дверь. Жду. Сердце колотится, но я держу лицо — холодное, деловое. Я здесь по бизнесу. Дверь распахнулась — и мимо меня, обиженно надув губы, прошмыгнула девица. Высокая, рыжая, в короткой юбке и смазанной туши. Она окинула меня взглядом — оценивающим, враждебным — и цокнула каблуками по лестнице вниз. Я застыла. Ах да. Это же Пчела. Я для него — просто бизнес-проект. Очередная фигура на доске. А я что, думала, что между нами что-то еще? Что эти красные полосы на его спине что-то значат? Идиотка. Витя стоял в дверях с голым торсом, в одних джинсах. На его широких плечах и спине еще виднелись красные полосы — следы моих ногтей. Он перехватил мой взгляд и самодовольно ухмыльнулся, пропуская меня внутрь. — Понравилось царапаться? Я сжала челюсти, стараясь не показать, как больно ударило это зрелище по самолюбию. — Понравилось, что ты не жаловался. Он попытался притянуть меня к себе, чтобы поцеловать — властно, по-хозяйски. Я резко отстранилась и влепила ему звонкую пощечину. Звук удара эхом разнесся по лестничной клетке. — Целуйся со своей рыжей, — процедила я сквозь зубы. — Я приехала по делу. И я голодная. Он застыл, потирая щеку, затем медленно усмехнулся. — Одно другому не мешает. Проходи. Мы неторопливо прошли на кухню, и я остановилась на пороге, пораженная увиденным. Помещение было неожиданно стильным и современным — безупречный черный мрамор столешниц переливался в свете встроенных светильников, хромированные детали блестели идеальной чистотой, и повсюду царил безукоризненный, почти стерильный порядок. На плите что-то аппетитно шкворчало и потрескивало, распространяя по кухне густой, пряный аромат чеснока, смешанный с запахом свежих трав. — Ты что, и правда… готовишь? — я медленно, с нескрываемым удивлением подняла бровь, не веря собственным глазам. Пчела стоял у плиты и сосредоточенно помешивал пасту на широкой сковороде, ловко и уверенно орудуя деревянной лопаткой, словно делал это всю жизнь. — А что такого, разве бандиты и криминальные авторитеты должны питаться исключительно сырым мясом и дешевой водкой? — в его голосе прозвучала едва заметная усмешка. — Ну, я всегда была уверена, что ты предпочитаешь дорогие рестораны с обслуживанием или хотя бы обычную доставку пиццы на дом, — призналась я, все еще не до конца осознавая эту странную картину домашнего уюта. — Я люблю комфорт и контроль над ситуацией, Женька. И мне нравится всё делать самостоятельно, своими руками. Садись уже, не стой столбом, — велел он, кивнув на стул. Он аккуратно переложил готовую пасту на белоснежную фарфоровую тарелку и поставил передо мной дымящуюся карбонару, щедро посыпанную тертым пармезаном. Затем достал бутылку хорошего красного вина и налил его в высокий прозрачный бокал, не торопясь, наслаждаясь процессом. — Предлагаю игру, — сказал он, садясь напротив и впиваясь в меня взглядом, от которого становилось жарко. — Чтобы не сидеть в тишине, как два идиота. — Какую игру? — Правда или действие. — Серьезно? Детский сад, Пчёлкин, — я фыркнула, но внутри что-то сжалось от его взгляда. — Боишься? — он прищурился, и в его глазах полыхнул огонек. — Правила простые. Ты спрашиваешь — я отвечаю честно. Я спрашиваю — ты не врешь. Соврешь — я узнаю. Всегда узнаю. И штраф будет… телесным. Я посмотрела на него. На его широкие плечи, на эти проклятые царапины, которые я сама оставила на его спине. На его руки — сильные, жесткие, которые могли и ласкать, и ломать. Мне нужна была информация. Любой ценой. Даже если придется играть в его игры. — Идет, — я сделала глоток вина, чувствуя, как алкоголь разливается по венам. — Правда. — Как ты собираешься легализовать казино? — спросил он, медленно наматывая пасту на вилку, не сводя с меня глаз. Я сделала еще глоток. Чтобы не сорваться. — Я хочу их закрыть. Постепенно. Уволить всех этих воров и проституток. Выплатить компенсации. А помещения перепрофилировать. Под рестораны, магазины… Белый бизнес. Чистый. Пчела замер. Отложил вилку. Посмотрел на меня так, будто я только что предложила ему сдаться ментам. — Забудь. — В смысле — забудь? — В прямом, — его голос стал жестким, как сталь. — Никакого закрытия. Никакого белого бизнеса. Забудь эту хуйню раз и навсегда. — Но я владелица! Я решаю, что делать с моим… — Ты решаешь только какого цвета трусы надеть, — перебил он, и в его словах прозвучала такая беспощадная правда, что меня словно ударили. — Слушай внимательно, Женька. Мы заходим в большую тему. Серьезную. Транзит. Алюминий, лес… и еще кое-что от Фархада. Я поняла. Наркотики. Девяностые. Кровь и деньги. — И при чем тут я? — я почувствовала, как холод подкатывает к горлу. — Нам нужен «нал». Много наличных. Грязных бабок, которые нужно превратить в чистые. Твои казино — идеальная прачечная. Понимаешь? Через твои кассы пойдет наш поток. Огромный. Ты будешь писать в отчетах «выигрыш», платить налог государству и выдавать нам чистые деньги. Красиво, законно, никаких вопросов. Меня обдало ледяным холодом. Я поняла. Я не владелица. Я — инструмент. — Ты хочешь, чтобы я отмывала ваши грязные бабки? — я еле сдерживала дрожь в голосе. — Я хочу, чтобы ты работала, — он встал, обошел стол, медленно, как хищник. — Ты — прачечная, Женя. Красивая, умная прачечная. И ты никого не уволишь. Наоборот. Нам нужны люди, которые умеют молчать. Твои бармены, твои охранники — они все останутся. Они все будут работать на нас. — А если я откажусь? — я спросила тихо, но в моем голосе прозвучала сталь. Пчела усмехнулся. Медленно, страшно. Встал. Обошел стол. Его шаги гулко отдавались в тишине кухни. — А ты не можешь отказаться, детка, — он остановился рядом, нависая надо мной. — Ты уже подписала договор. Кровью. Выход только один — вперед ногами. Или с нами до конца. Он подошел ко мне со спины. Его руки легли мне на плечи — горячие, тяжелые, властные. Сжали так, что я почувствовала его силу, его контроль. Я была в ловушке. И он это знал. — Моя очередь. Действие, — его голос стал низким, хриплым, как наждак по стали. — Сядь мне на колени. Я замерла. Сердце ухнуло вниз, в живот. В тишине кухни это прозвучало не как просьба — как приказ. Как демонстрация того, кто здесь главный. Я могла отказаться. Швырнуть в него вилкой. Устроить скандал. Но тогда я бы проиграла эту игру. А я не привыкла проигрывать. Я встала. Медленно. Обошла стол, чувствуя, как его взгляд жжет мне спину. Села к нему на колени — боком, демонстративно держась прямо, как королева на троне. Его руки тут же сомкнулись на моей талии — горячие, жесткие, властные. Пальцы впились в ткань платья так, что я почувствовала каждый его позвонок силы. — Хорошая девочка, — выдохнул он мне в шею, губами касаясь кожи так, что по телу пробежала дрожь. — А теперь покорми меня. Я взяла вилку дрожащими от злости — не от страха — руками, намотала пасту и поднесла к его рту. Это было унизительно. И возбуждающе до безумия. Мы ели с одной вилки, глядя друг другу в глаза — два хищника, притворяющихся людьми. Я кормила зверя, который держал меня в заложниках. А он наслаждался каждой секундой моей капитуляции. — Интересно, — прошептала я, поднося к его губам следующую порцию, — а рыжая тоже тебя кормила? Или у нее была другая роль в твоей коллекции? Пчела замер. Его челюсть сжалась. Пальцы на моей талии впились сильнее — до боли. В его глазах вспыхнуло что-то темное, опасное. — Ревнуешь? — его голос стал ледяным. — Уточняю правила игры, — я улыбнулась, не отводя взгляда. — Ты же сказал — честность. Или это работает только в одну сторону? Он усмехнулся. Его рука скользнула выше по моей талии — медленно, властно. — Рыжая? Да, была. Хорошая девочка. Послушная. Скучная. — Он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха. — Ты не такая. Ты — интереснее. Я почувствовала, как по спине пробежала волна холода и жара одновременно. Он играл со мной. Но я тоже умела играть. — Твоя очередь, — прошептала я. — Правда. На что ты готов ради своих целей? Ради денег? Он прожевал медленно, смакуя, не сводя с меня тяжелого, жадного взгляда. Глотнул вина. Облизнул губы. Я видела, как его зрачки расширились — черные, хищные. — На всё, — ответил он мгновенно, и в его голосе прозвучала такая ледяная уверенность, что у меня по спине пробежали мурашки. И я ему поверила. Каждой клеткой. Он готов убить — легко, как выкурить сигарету. Готов предать — без колебаний, как сбросить пустую гильзу. Готов врать мне про Фархада, про безопасность, про чувства — и делать это так сладко, что я буду глотать его ложь, как наркотик. — Моя очередь, — его голос стал низким, бархатным, опасным. Он развернул меня к себе лицом одним движением — властным, не терпящим возражений. Его пальцы впились в мою талию так, что я почувствовала жар через ткань платья. — Действие. Поцелуй меня. Не как партнера. Не как делового компаньона. А как женщина, которая поняла, кто здесь хозяин. Пауза повисла между нами — тяжелая, раскаленная. Я чувствовала, как его дыхание обжигает мое лицо. Чувствовала запах его одеколона, дорогого табака и чего-то еще — первобытного, животного. Опасности. Власти. Секса без правил. Я могла послать его к чертям. Швырнуть вином в лицо и уйти, хлопнув дверью. Но тогда я бы проиграла. А я не проигрываю. Я развернулась к нему всем телом — медленно, как кошка перед прыжком. Обвила руками его шею. Провела пальцами по коротко стриженным волосам на затылке. Он напрягся под моими ладонями — весь, как натянутая струна. И поцеловала его. Не нежно. Не робко. Я впилась в его губы так, словно хотела выпить его душу через этот поцелуй. Я вложила в него всю свою ярость на отца, который сдох в сауне с малолетками. Весь страх перед будущим, которое превратилось в петлю на шее. И это больное, извращенное притяжение к зверю, который держал меня в клетке и заставлял думать, что это моя воля. Я укусила его за нижнюю губу. Жестко. До крови. До вкуса меди на языке. Он зарычал — низко, утробно — и его руки сжались на моей талии так, что я ахнула ему в рот. Но я не отступила. Я лизнула кровь с его губы и прошептала прямо в его рот: — Я знаю свое место, Пчела. Сверху. Всегда сверху. Он замер. На секунду в его глазах полыхнуло что-то дикое — желание, злость, восторг. Потом он слизнул кровь с губы, запрокинул голову и рассмеялся — хрипло, по-волчьи. — Вот теперь я вижу настоящую тебя, — выдохнул он, глядя на меня так, словно я была самой дорогой добычей в его жизни. — Нравится мне твой характер, Соболева. Очень нравится. Ладно. Игра окончена. Он снял меня с коленей одним резким движением, поставил на пол. Я почувствовала холод там, где только что было его тепло. Он встал, расправил плечи, одернул рубашку и подошел к кухонному ящику — уверенно, как хозяин территории. — У меня для тебя подарок, — сказал он, не оборачиваясь. — В честь начала… плодотворного сотрудничества. Девяностые, детка. Либо ты вооружена, либо ты труп. Он достал черную бархатную коробку — длинную, тяжелую. Я ожидала увидеть кружевное белье. Или цепочку с бриллиантами — стандартный набор блатного ухаживания. Но внутри лежали два предмета, от которых у меня перехватило дыхание. Пейджер. Новый, дорогой «Моторола». И маленький, смертельно красивый дамский пистолет. Браунинг, хромированный, с перламутровой рукояткой. — Это не игрушка, — сказал он серьезно, доставая оружие и взвешивая его на ладони. Металл блеснул в свете люстры. — Ствол «левый», нигде не засвечен. Серийник спилен. Если придется стрелять — бросай и забывай. — Зачем? — я не узнала свой голос. Он прозвучал хрипло, сухо. Он шагнул ко мне. Взял мою руку. Вложил в нее пистолет. Холодная сталь обожгла ладонь. — Времена наступают дикие, Хозяйка. Кровавые. Транзит — это большие бабки и большая кровь. Тебя могут попытаться убрать конкуренты. Чеченцы, солнцевские, измайловские — всем нужны твои кассы. Или менты, если мы не успеем их купить. Ты теперь в игре. А в игре либо ты убиваешь, либо тебя. — Ты меня втягиваешь в уголовщину, — я сжала рукоятку сильнее. Перламутр был теплым, почти живым. Он наклонился ближе. Его губы почти касались моего уха. Его голос стал бархатным, гипнотическим: — Я делаю тебя живой, Женя. Настоящей. Сильной. Ты больше не пешка на чужой доске. Ты — игрок. Королева. И у королевы должна быть корона. — Он провел пальцем по стволу пистолета в моей руке. — Вот твоя корона. Он вложил пистолет мне в руку. Его пальцы накрыли мои — грубо, властно, не оставляя выбора. Он встал сзади, прижимаясь всем телом, и я почувствовала его жар сквозь тонкую ткань платья. Его рука легла поверх моей, направляя ствол в сторону окна, за которым горели огни ночной Москвы — дикой, опасной, пропитанной кровью и баблом. — Сними предохранитель. Вот так, — его голос стал хриплым, почти интимным. — Целься в живот. Не в голову — промахнешься с испугу. В живот. И жми до конца. Пока обойма не кончится. Как в любви, детка. До самого конца. Его дыхание обжигало шею. Твердость пистолета в руке и твердость его тела за спиной смешались в одно головокружительное ощущение. Опасность. Власть. Секс. Я чувствовала, как он напряжен — весь, от макушки до кончиков пальцев. Хищник, держащий добычу. Или добыча, попавшая в ловушку? Непонятно. И это заводило больше, чем следовало. — Ты учишь меня убивать? — я повернула голову, наши губы оказались в опасной близости. Я видела расширенные зрачки, чувствовала его пульс на своем запястье. — Я учу тебя выживать, Женя, — он провел губами по моей шее, не целуя, только обжигая дыханием. — Девяностые — это джунгли. Либо ты волчица, либо овца на убой. Теперь ты одна из нас. Назад дороги нет. Никогда. Между нами повисла тишина — тяжелая, густая, как дым в подвальном казино. Его рука все еще лежала на моей. Я могла повернуться. Впиться в его губы. Позволить этому случиться здесь и сейчас, на холодном полу его холостяцкой берлоги, среди запаха кожи, сигар и опасности. Но я опустила ствол. Поставила на предохранитель. Медленно, демонстративно. Ощущая, как он напрягается от разочарования. — Я поняла урок, Пчела. Я повернулась к нему лицом — резко, так что мы столкнулись грудью к груди. Пистолет все еще был в моей руке, между нами, холодный и смертельный. Его глаза полыхали — голодно, по-волчьи. — Моя очередь. Действие. — Валяй, — он облизнул губы. Я видела, как вздулась вена на его шее. — Отвези меня домой. Пауза. Он замер, не веря. В его глазах мелькнуло разочарование, злость, даже обида — весь коктейль эмоций альфа-самца, которому только что дали от ворот поворот. — Ты не останешься? — его голос стал жестче. — После всего этого? — Нет, — я провела пальцем по его груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. — У меня завтра инвентаризация. Мне нужно выспаться. И… мне нужно подумать. О нас. О сделке. О том, во что ты меня втягиваешь. Я отступила на шаг. Забрала сумку. Сунула пистолет в карман плаща — он приятно оттягивал ткань, напоминая о своем присутствии. — Спасибо за ужин, Пчела. И за науку. Особенно за науку. Я направилась к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине — жгучий, требовательный. Я знала, что он привык брать, что хочет. Но я не была его очередной подстилкой. Я была партнером. Равным игроком. И ему придется это принять. Я вышла в коридор. Пчела стоял в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он не пытался меня остановить. Он смотрел на меня с новым выражением — с уважением хищника к хищнику. С голодом самца к самке, которая не сдалась с первого раза. — Ты опасная женщина, Соболева. Очень опасная. — Ты сам меня такой сделал, — я остановилась у лифта, обернулась через плечо. — Живи теперь с этим. Я спустилась вниз. На улице шел дождь — холодный, московский, смывающий грехи и иллюзии. Я села в его «шестисотый», положила пистолет на соседнее сиденье. Водитель молчал — правильно обученная собака. На пейджер пришло сообщение. От него. *«Ствол заряжен. Патроны боевые. Спокойной ночи, партнер. Жду продолжения игры»*. Я улыбнулась своему отражению в тонированном стекле. Улыбка вышла кривой и хищной. Романтика кончилась. Началась работа. Большая игра. Кровь, бабки, власть и этот ёбаный адреналин, который заставлял сердце биться, как в первый раз. Я буду лучшей прачкой в этом городе. Пока не найду способ отмыться самой. Или пока Пчела не затащит меня так глубоко, что выхода уже не будет. Но сегодня я выиграла раунд. И это сладко. Почти так же сладко, как его поцелуй с привкусом крови.