Глава 15. Взрывная волна

Февраль 1997 года. Загородный дом Пчелкина Я превратилась в чудовищный дирижабль. Раздутый, беспомощный, налитый не просто водой — а ядом ненависти, который разъедал меня изнутри каждую секунду. Я была прикована к земле собственным телом, как узник к стене. Последние шесть месяцев я прожила в аду. Нет — не в аду. В золотой клетке, которая была хуже любого ада. Двухэтажный дом за высоким забором, охрана, как стая цепных псов по периметру, домработница, привозящая продукты, и бабушка — моя родная бабушка, которую Витя перевез сюда же «ради ее безопасности». На самом деле — как заложницу. Как живой замок на моих цепях. У меня отняли всё. Телефон — моя последняя связь с миром. Паспорт — мою личность. Свободу — само право дышать за пределами этих проклятых ворот. Я сидела в кресле у камина, положив руки на чудовищный живот, который жил своей жизнью, не спрашивая моего согласия. Ребенок пинался с такой яростью, словно хотел проломить мне ребра изнутри, вырваться наружу любой ценой. Ему было тесно в этой тюрьме из плоти. Мне тоже было тесно — в этом доме-саркофаге, в этом теле-гробу, в этой жизни, которая перестала быть жизнью. Дверь распахнулась. В комнату ворвался Пчела. Он был одет с иголочки — кашемировое пальто, шелковый шарф, костюм за тысячи долларов. Но выглядел как труп. Осунувшийся, с красными воспаленными глазами, с нервным тиком, дергающим веко. Потеря тех одиннадцати миллионов и «смерть» Каверина терзали его, разрывали на части — проблемы с чеченцами, с ФСБ, со всеми, кого он предал. — Я уезжаю, — бросил он, избегая моего взгляда. — В аэропорт. Летим в Берлин. — Счастливого пути, — мой голос был острым, как бритва, холодным, как лед. — Надеюсь, твой самолет рухнет в океан. И ты будешь тонуть медленно. Он вздрогнул, словно я ударила его по лицу. Шагнул ко мне. От него несло коньяком и зимним холодом — запахом смерти. — Не каркай, Женя. Эта сделка с нефтью — наш последний шанс. Вернусь — у нас будет столько денег, что мы купим не пол-Москвы — всю Москву. Я куплю тебе всё, что только пожелаешь. — Я желаю только одного. Чтобы ты сдох. Чтобы сгнил. Чтобы оставил нас в покое навсегда. Пчела усмехнулся — кривой, жуткой усмешкой. Он давно привык к моей ненависти. Она стала саундтреком нашей «семейной идиллии», фоновым шумом его существования. Он опустился на колени перед креслом — и я возненавидела его еще сильнее за эту пародию на нежность. Положил свои окровавленные руки на мой живот. Я хотела вонзить ему нож в горло, но у меня не было сил даже поднять руку. Тяжесть давила меня к полу, как могильная плита. — Пацан, — прошептал он моему животу, и в его голосе была такая нежность, что меня затошнило. — Веди себя хорошо. Папка скоро вернется к тебе. — Он поцеловал ткань моего платья там, где выпирал пупок. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этого кошмара. Потом он поднялся, посмотрел на меня долгим, тяжелым, мертвым взглядом. — Охрана проинструктирована. Если начнутся роды — везут в ЦКБ немедленно. Я договорился. Врачи лучшие в Москве. — Убирайся отсюда, Витя. Просто убирайся. — Я вернусь, Женя. Я всегда, всегда возвращаюсь. Он ушел. Хлопнула тяжелая дверь — как выстрел. Зарычал мотор машины, унося его прочь. Я осталась одна в мертвой тишине, которую нарушали только треск дров в камине и шаги охранников в коридоре — мерные, бесконечные шаги моих тюремщиков. «Пусть он не вернется, — молилась я в пустоту. — Господи, если ты есть, пусть он просто исчезнет. Сгинет. Растворится в небытии». Я не знала тогда, что бог иногда слышит молитвы. Но исполняет их самым жестоким, самым извращенным способом из всех возможных. Время тянулось медленно, как смола. Я сидела у камина, глядя на пляшущие языки пламени, и думала о том, что даже огонь — свободнее меня. Он может разрастаться, пожирать, вырываться. А я — нет. Я заперта в этом теле, в этом доме, в этой жизни. Дрова в камине потрескивали и осыпались пеплом. Небо за окном потемнело до грязно-серого сумрака. Февральский вечер наползал на дом, как саван. Я дремала в полубреду, когда внизу начался шум — не просто шум, а какофония ужаса. Топот ног, крики, пронзительный вой телевизора на полной громкости, разрывающий тишину дома. Я с трудом поднялась с кресла, вцепившись в поясницу, каждое движение отдавалось болью. Вышла в холл, держась за стену. Один из охранников, молодой парень по кличке Кефир, стоял перед телевизором с открытым ртом, словно увидел собственную смерть. Его рация разрывалась от помех и отчаянного мата, голоса кричали, перекрывая друг друга. — Что случилось? — мой голос прозвучал чужим, испуганным. Он обернулся. Его лицо было белым, как смерть, как саван, как мел на могильной плите. — Евгения Александровна... Там... Там... Он ткнул дрожащим пальцем в экран. Новости. Срочный выпуск. Красная полоса внизу экрана кричала о катастрофе. «...взрыв автомобиля "Мерседес" на набережной. По предварительным данным, в машине находились известные предприниматели...» Кадры горящего остова машины. Черный дым в зимнем небе, взмывающий к облакам, как проклятие. Скорые, милиция, хаос. — Кто? — спросила я, и голос сорвался на крик. — Кто там был?! — Фил, — прошептал Кефир, и в его голосе была такая боль, что у меня подкосились ноги. — Фил за рулем был. Белый и Космос успели выпрыгнуть. А Фил... Фил взорвался вместе с машиной. Я схватилась за перила, чтобы не упасть. Фил. Валера. Единственный нормальный из всей этой банды. Добрый, спокойный Фил, который никогда никому не делал зла. — А Пчела? — я заставила себя спросить, хотя каждое слово давалось с трудом. — Где Витя? Кефир посмотрел на меня дикими, безумными глазами. — Виктора Павловича там не было. Он в другой машине ехал. В аэропорт. Он один ехал. Рация снова захрипела, взорвалась треском. Сквозь помехи прорвался голос Шмидта, начальника охраны Белого, полный ярости и жажды крови: «...всем постам! Пчелу брать живым! Это он, сука! Он своих заказал! Он в Берлин один летит, бабки все под ним! Брать гниду немедленно!» Мир качнулся, земля ушла из-под ног. Пчела взорвал их? Витя? Мой муж? Я вспомнила его лицо перед отъездом — нервное, измученное, злое. «У нас будет столько денег...». Неужели он решился на это? Ради денег? Ради единоличной власти? Нет, нет, нет. Это бред, безумие. Он любил их. Он любил Сашу, как брата. Он с ума сходил по Космосу, хоть и дрался с ним постоянно. Но если все думают, что это он... Меня пронзила ледяная игла осознания, вонзившаяся прямо в сердце. Я — жена предателя. Я ношу его ребенка. Если Витю объявили крысой, то меня не пощадят. Меня убьют. Или заберут, чтобы выманить его. Я мертва. Мы оба мертвы. Дверь дома распахнулась с оглушительным треском. В холл ворвались люди — черные куртки, автоматы, лица, искаженные яростью. Это были не наши охранники. Это были люди Белого, пришедшие за расплатой. Во главе шел Шмидт, и его лицо было каменным. — Оружие на пол! Живо! — заорал он охране Пчелы. Те, растерянные, сломленные, подчинились без единого слова. Против Шмидта не попрешь — он был легендой, машиной для убийств. Шмидт поднял голову на лестницу. Увидел меня. — Собирайся, Евгения, — сказал он. Голос был не злым, а каким-то мертвым, пустым, как могильная яма. — Куда? — я спускалась, вцепившись в перила обеими руками. Ноги дрожали так сильно, что я боялась упасть и разбиться. — К Белому. В больницу. Немедленно. — Это не Витя, — сказала я, и слова вылетели сами, помимо моей воли. Я не хотела его защищать, ненавидела его всеми фибрами души, но это была правда. — Шмидт, включи мозги! Ему это невыгодно! У нас с ним все активы на двоих, если он Сашу убьет, нас порвут на куски! — Это ты Белому расскажешь, — отрезал Шмидт, и в его голосе прозвучал приговор. — Одевайся. Живо. У тебя тридцать секунд. Пока черный «Мерседес» Шмидта нёсся по ночной Москве, везя меня к неизбежной расплате, по другую сторону города разворачивалась совсем иная история — история человека, на которого повесили вину за взрыв. Аптека на Кутузовском. 17:00 Пчела не улетел. Когда по радио в такси прорвались новости о взрыве, его мир рухнул за секунду. Он заорал водителю: «Разворачивай! Немедленно!» — и понял с ледяной ясностью: на него открыта охота. Его собственные братья, те, с кем он делил хлеб и кровь, сейчас жаждут разорвать его на куски. Он набирал мой номер дрожащими пальцами — телефон молчал, мертвый, отключенный (Шмидт отобрал, сука). Он набирал Космоса — тот взревел в трубку нечеловеческим голосом: «Убью, тварь! Сдохнешь, гнида!». Оставалась одна-единственная ниточка, тонкая, как волос. Оля. Он увидел её машину у дежурной аптеки — как спасательный круг в бушующем море. Оля покупала лекарства для Фила — редкие, дорогущие, которых не было в больнице. Пчела, надвинув кепку на глаза, подкрался к ней, когда она выходила, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. — Оля... Она вздрогнула всем телом, выронила пакет. Ампулы звякнули о бетон. — Витя?! — её глаза расширились от животного ужаса. — Уходи! Немедленно! Макс сейчас выйдет! Они тебя на месте убьют! — Оля, прошу, послушай меня! — он схватил её за руку с отчаянием утопающего. Его трясло, как в лихорадке. — Я этого не делал! Клянусь здоровьем Саши! Клянусь костями матери! Это подстава, чистая подстава! — Саша уверен, что это ты... Ты не сел в машину... Ты один летел в Берлин... Все улики на тебя... — Да какой к ебаной матери Берлин! — его голос сорвался на крик отчаяния. — Оля, где Женя?! Скажи мне, где моя жена?! Оля заплакала — тихо, безнадежно. — Женю увезли... Люди Шмидта ворвались к вам в дом и забрали её. Саша приказал держать её... под присмотром. — Где она?! Господи, да ей же рожать со дня на день! Она беременная! — В госпитале Бурденко. Там же, где Фила оперируют. Витя, если ты это сделал... если ты правда... — Я НЕ ДЕЛАЛ!!! — его крик разорвал ночь на куски. В этот момент дверь аптеки распахнулась с треском. На крыльцо вышел Макс, телохранитель Белого, здоровенный бык с каменным лицом. Увидел Пчелу. Его рука молнией метнулась под куртку к пистолету. — СТОЯТЬ, СУКА!!! Пчела поднял руки над головой, медленно, покорно. — Макс, не дури! Не надо! Я сам пришел! Мне с Сашей поговорить надо! Я невиновен! Макс сбил его с ног жестоким ударом приклада автомата. Пчела рухнул лицом в грязный, растоптанный снег. Кровь хлынула из разбитой губы, окрасив белизну алым. — Поговоришь, сука. В лесу поговоришь. С лопатой в руках. — В больницу вези! — прохрипел Пчела сквозь кровь и боль, сплевывая выбитый зуб. — К Саше вези! Я невиновен! Я должен быть рядом с женой! Макс молча ткнул его стволом в спину и швырнул на заднее сиденье джипа. Дорога до госпиталя заняла двадцать минут — двадцать минут, которые тянулись целую вечность. Пчела прижимался лбом к холодному стеклу, видел мелькающие огни ночной Москвы и думал только об одном: успеть. Успеть увидеть её. Успеть объяснить. Успеть доказать, что он не предатель. Когда джип с визгом затормозил у входа в госпиталь, его выволокли наружу и поволокли через двери, мимо испуганных медсестер и охраны, прямиком в реанимационный блок. А я уже была там. Меня привезли раньше — Шмидт не церемонился, гнал по встречке, сквозь пробки, под сирену, словно смерть сама гналась за нами по пятам. Я сидела в коридоре реанимации на жесткой кушетке, под конвоем, под тяжестью взглядов, под невыносимым грузом обвинений, которые еще не были произнесены вслух, но уже впивались в меня, как приговор, выжженный калёным железом. Здесь пахло смертью и хлоркой — удушающий коктейль безнадежности. За стеклянными дверями врачи отчаянно боролись за жизнь Фила. На скамейке сидел Саша Белый. Он был черен от горя и копоти, словно сама тьма поселилась в его душе. На его лице застыла мертвенная маска. Рядом метался Космос — обдолбанный, в истерике, с пистолетом за поясом, готовый взорваться от ярости в любую секунду. — Привезли? — Саша поднял на меня тяжелый, мертвый взгляд. — Привезли, Сань, — ответил Шмидт. Я с трудом села на жесткую кушетку. Живот окаменел, налился свинцом. — Саша, — сказала я, и голос мой дрожал от отчаяния. — Это не Витя. Белый даже не посмотрел на меня. Словно я уже перестала существовать. — Заткнись, Женя. Просто заткнись. Ты носишь выродка крысы. — Он не крыса! — закричала я с такой силой, что голос разорвался, и от крика внизу живота что-то лопнуло с ужасающим хлопком. Резкая, нестерпимая боль пронзила все тело — белым огнем, как разряд тока. Как будто меня разрезали живьем, без наркоза. Я охнула, согнулась пополам. По ногам потекло что-то горячее, липкое. Воды. — Началось... — прошептала я сквозь слезы ужаса. Космос замер. Посмотрел на растекающуюся лужу на полу. — Опа... Рожаем? В этот момент двери лифта распахнулись с металлическим лязгом. Макс и двое бойцов выволокли из лифта Пчелу. Он был избит до неузнаваемости. Губа рассечена, кровь стекает по подбородку, глаз заплыл синюшной опухолью, пальто в грязи и крови. Руки скручены за спиной. Его швырнули на пол перед Белым, как мешок с мусором. — Вот он, Сань. Взяли у аптеки. Олю пугал. Пчела поднял окровавленную голову. Увидел Сашу. Увидел Космоса с пистолетом. И увидел меня — скрюченную на кушетке, в луже вод, корчащуюся от боли. — Женя! — заорал он с диким отчаянием, пытаясь вырваться. — Врача! Врача позовите, уроды! Она рожает! Господи, она рожает! — Заткнись, тварь! — Космос подскочил к нему и с яростью ударил ногой в живот. — Ты Фила взорвал! Ты нас всех продал, сука! — Я не взрывал!!! — орал Пчела, захлебываясь кровью и слезами. — Саня, посмотри на меня! Я бы сам сдох за вас! Это подстава! Клянусь жизнью! — Почему ты не сел в машину? — тихо, смертельно тихо спросил Белый, доставая ТТ. — Потому что мы посрались! Потому что я обиделся, как целка! Саня, я клянусь всем святым! Меня скрутило новой схваткой — такой чудовищной, нечеловеческой силы, что я закричала во весь голос. Крик разнесся эхом по больничным стенам, отразился от потолка, превратился в вой раненого зверя. — Врача!!! — снова заорал Пчела, совершенно не обращая внимания на наведенный на его голову ствол. — Саня, убей меня потом! Но позови врача сейчас! Это же ребенок! Мой ребенок! Двери реанимации распахнулись. Вышел хирург, смертельно уставший, в окровавленном халате. Посмотрел на эту кошмарную сцену: бандиты с пистолетами, избитый до полусмерти парень на полу, беременная женщина в водах, истекающая кровью. — Вы что тут устроили?! — рявкнул он с праведным гневом. — Здесь госпиталь, а не скотобойня! Что с женщиной?! — Рожает, — буркнул Шмидт. — Каталку! Немедленно! — скомандовал врач медсестрам. Меня переложили на каталку. Боль разрывала меня на куски, на атомы. Я видела лицо Пчелы сквозь пелену слез и агонии. Он стоял на коленях, под дулом пистолета своего лучшего друга, своего брата. Он смотрел на меня. В его глазах были слезы и дикий, животный страх. Не за себя. За меня. Только за меня. — Женя! — крикнул он, и голос его сорвался, надломился. — Держись! Я люблю тебя! Слышишь?! Я люблю тебя! Космос с размаху ударил его рукояткой по затылку. Пчела рухнул лицом в холодный пол, и кровь брызнула на белую плитку. — Увозите, — безжизненно махнул рукой Белый врачу. — И Фила спасите. А с этим... — он кивнул на бездыханно лежащего Пчелу, — мы сами разберемся. Каталка поехала. Потолочные лампы замелькали перед глазами — бесконечная вереница белых вспышек. Я слышала, как за закрывающимися дверями блока Космос истерично кричит: «Дай я его кончу, Сань! Дай я его кончу прямо сейчас!». А потом меня накрыла беспросветная тьма и всепоглощающая боль. Мой ребенок рвался в этот проклятый мир. В мир, где его отца прямо сейчас собирались казнить его же братья по крови.