Глава 16. Группа крови

Февраль 1997 года. Госпиталь имени Бурденко Меня везли по коридору, и потолочные лампы взрывались перед глазами ослепительными вспышками — как серия выстрелов в упор, прямо в сознание. Боль не просто разрывала меня — она *уничтожала*, выворачивала каждую клетку наизнанку, сжигала дотла всё, что делало меня человеком: память, гордость, ненависть. Оставался только первобытный, дикий, *животный* страх — и слепой инстинкт выжить. Двери родильного блока захлопнулись с металлическим лязгом, безжалостно отрезая меня от того кровавого безумия, что творилось в коридоре. Но даже сквозь толстые больничные стены, сквозь удушающую пелену боли я *слышала* — слышала каждое слово. Голос Космоса, искаженный яростью и жаждой крови. — Дай я его кончу, Сань! Дай я кончу эту суку *прямо сейчас!* «Они убьют его, — билась последняя, отчаянная мысль в разрывающемся от боли мозгу. — Они казнят отца моего ребенка *сейчас*, в эту самую секунду, пока наш ребенок делает первый вдох в этом проклятом мире». А в коридоре реанимации, по ту сторону больничных дверей, разворачивалась своя драма — жестокая, беспощадная, пропитанная кровью и предательством. Пчела лежал на ледяном кафеле, захлебываясь собственной кровью — густой, соленой, заполняющей рот металлическим привкусом смерти. Лицо превратилось в кровавую маску — губа разорвана до самого корня, глаз заплыл так, что осталась лишь щелка, скула пылала адским огнем. Но эта физическая боль была жалким ничтожеством по сравнению с тем ураганом, что разрывал его изнутри. Он *слышал* мой крик за дверями — отчаянный, животный, первобытный. И видел дуло ТТ в руке Саши Белого, его брата, его *Бога* — пистолет все еще опущен, но палец на спусковом крючке, готовый в любую секунду оборвать его жизнь. Двери реанимации, где умирал Фил, распахнулись с металлическим скрежетом. Вышел хирург — маска свисает на шее, белоснежный халат превратился в кровавую тряпку, пропитанную жизнью Фила. — У нас критическая ситуация, — выпалил он, даже не глядя на направленные на него стволы. — Потеря крови катастрофическая. Плазмы катастрофически не хватает. У парня редчайшая группа. Третья отрицательная. В коридоре повисла гробовая тишина — такая звенящая, что слышно было, как капает кровь с пальто Пчелы на белую плитку. Саша застыл истукано. У него была первая. У Космоса — вторая. Пчела, кряхтя от боли, через силу приподнялся на дрожащих локтях. Он вытер струящуюся кровь с разбитого подбородка рукавом дорогого, безвозвратно испорченного пальто. — У меня, — прохрипел он сквозь разорванные губы. — У меня третья отрицательная. Космос дернулся, словно от удара током: — Врет, гнида! Сука врет! Жить хочет! — Бери, — Пчела впился взглядом в лицо врача, полностью игнорируя Космоса. Он с трудом, дрожащими руками стянул с себя пальто, лихорадочно закатывая окровавленный рукав рубашки. Вены вздулись бугром от адреналина и страха. — Всю бери. Хоть до последней капли. Только Валерку вытащи. *Вытащи его*, слышишь?! Врач перевел взгляд на Белого. Тот бесконечно медленно кивнул и с неохотой убрал пистолет обратно в кобуру. — В процедурную. Немедленно. Через пять мучительных минут Пчела лежал на жесткой кушетке. Из его вены тянулась трубка, по которой темная, почти черная кровь медленно, гипнотически уходила в прозрачный пакет. Он смотрел в грязный, потрескавший потолок. Он *чувствовал*, как жизнь вытекает из него, капля за проклятой каплей, чтобы влиться в умирающего Фила. «Пусть, — билась единственная мысль в оглушенном мозгу. — Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Если я сдохну здесь, на этой грязной кушетке, может, *может*, Саня наконец поверит. Может, Женьку оставят в покое. Может, моего сына не сделают сиротой в первый же день его жизни». Саша сидел рядом, на скрипучем железном стуле. Он смотрел, как кровь «предателя» по капле спасает их общего друга. Его лицо было цвета пепла. Он понимал — понимал всем своим существом, — что не может убить Пчелу сейчас. Не пока тот отдает последнее, что у него есть, ради Фила. — Кос, — глухо, почти беззвучно произнес Белый. — Дай. Космос, судорожно шмыгая носом, трясущимися, как у алкоголика, руками достал измятый пакетик с белым порошком. Высыпал кривую дорожку прямо на стеклянный столик с хирургическими инструментами. Белый вдохнул — резко, отчаянно, жадно. Ничего. Абсолютно ничего. Никакого прихода. Только леденящая, выжигающая изнутри пустота. — Не берет, — прошептал он в мертвой тишине. — Даже *это* не берет больше. Дверь процедурной распахнулась. Вошла акушерка — полная женщина с мертвенно-усталыми глазами, повидавшими за эти годы столько кошмаров, что ничто уже не могло ее удивить. Она окинула равнодушным взглядом бандитов, лужи крови, белые дорожки кокаина. И не сказала ни слова. В 90-е врачи видели *намного* страшнее. — Кто здесь отец Соболевой? — спросила она устало. Пчела дернулся всем телом — игла больно царапнула стенку вены. — Я, — выдохнул он, захлебываясь словом. — Поздравляю. Мальчик. Три восемьсот. Пятьдесят два сантиметра. Настоящий богатырь. Пчела закрыл глаза — и его прорвало. Слезы — обжигающе-горячие, неконтролируемые, отчаянные — хлынули потоками по вискам, смешиваясь с засохшей грязью и свежей кровью на изуродованном лице. Сын. *Сын*. Наследник. Живой. Дышит. Существует в этом проклятом мире. Космос, все еще стоявший у стены, вдруг издал страшный, захлебывающийся всхлип. Громкий, по-детски беззащитный. Он медленно, словно сломанный, сполз по холодной стене на пол и закрыл искалеченное лицо дрожащими руками. — Пацан... — выл он навзрыд. — У Витьки пацан родился... *Пацан*... Саня, ты понимаешь, что мы делаем?! Что мы, *блядь*, делаем?! В этот момент в коридоре раздался грохот — топот множества ног. Дверь распахнулась с таким грохотом, что задрожали стекла. Влетела Оля Белова — растрепанная, безумная, в распахнутом пальто, с видеокамерой, которую она сжимала так, что костяшки пальцев побелели. За ней, задыхаясь, бежал Макс. — Саша! — *заорала* она истерически. — Саша, не смей! Не смей, слышишь?! Белый вскочил с места, переворачивая стул: — Оля?! Какого черта ты здесь... — Смотри! — она буквально впечатала камеру ему в лицо. — Смотри, ты, *идиот* слепой! Она дрожащими пальцами нажала кнопку воспроизведения на маленьком экранчике. Помехи. Белый снег. Потом — картинка, размытая, дергающаяся. Машина Фила. И человек — силуэт, который крадется к ней, как вор, постоянно оглядываясь по сторонам. Это был *не* Пчела. Это был Кордон. Тот самый скользкий, продажный продюсер. Он возился под днищем «Мерседеса», прикрепляя что-то к раме. — Это Кордон! — *визжала* Оля, трясясь всем телом. — Он бомбу заложил! Камера случайно включенной осталась! *Витя не виноват*! Слышишь?! Витя *ни в чем не виноват*! В процедурной повисла тишина — страшная, удушающая, звенящая в ушах. Белый смотрел на дрожащий экранчик остановившимся взглядом. Потом медленно, словно во сне, перевел взгляд на Пчелу — тот лежал бледный, как труп, безвольно отдавая последнюю кровь ради человека, который хотел его убить минуту назад. Саша пошатнулся, схватился за край стола. Он только что — *только что* — чуть не казнил невиновного брата. Космос, рыдая, подполз к кушетке на коленях, как молящийся грешник. — Витя... — шептал он сквозь судорожные всхлипы, хватая холодную свободную руку Пчелы. — Витя, братишка... Прости меня... Господи, прости... Я ж тебе все зубы выбил... Я чуть тебя не... Пчела с трудом открыл глаза. В них была такая бездонная, выжигающая усталость, что смотреть было невыносимо. — Идите к черту, — прошептал он еле слышно, и в голосе не было ни гнева, ни прощения — только мертвая пустота. — Просто пустите меня к жене. Его отпустили. Потому что в этом аду больше не осталось ни одного человека, который не понимал бы: сегодня они все балансировали на краю пропасти. И только чудо — слепая, бессмысленная случайность в виде забытой камеры — не дала им всем сорваться в бездну окончательно. Я лежала в палате, глядя в непроглядную темноту окна, и чувствовала, как наркоз медленно, мучительно отступает, оставляя после себя жгучую реальность. Тело болело так, словно по мне проехал каток — снова и снова, методично перемалывая каждую клетку в пыль. Но эта боль была... *правильной*. Она была живым, кричащим доказательством того, что кошмар закончился. Что я выжила. Рядом, в прозрачном пластиковом кювезе, тихо сопел крошечный сверток. Мой сын. Моя кровь. Я еще толком не видела его лица — только смутный силуэт сквозь пелену слез и усталости. Но я *знала*, что он есть. Что он дышит. Что он *настоящий*. Дверь тихо, почти неслышно скрипнула. Я вздрогнула, мгновенно напряглась, и сердце забилось как бешеное. Кто? Шмидт? Убийца? Неужели даже здесь, даже сейчас мне нельзя расслабиться? В палату, шатаясь, словно призрак, вошел человек. Он был похож не просто на жертву войны — он *был* войной. Лицо — сплошная, багровая гематома, глаз почти не видно. Губа зашита грубо, неровно (видимо, прямо там, в процедурной, на скорую руку). На сгибе локтя — ватный тампон, насквозь пропитанный алой кровью. Рубашка расстегнута, висит клочьями, на груди — грязные, промокшие бинты (рана из Крыма, должно быть, снова открылась, и кровь сочилась сквозь ткань). Это был Пчела. Мой Пчела. Он был *жив*. Он подошел к кювезу. Медленно, невероятно медленно, словно боялся, что малейшее резкое движение разрушит мираж и все исчезнет. Посмотрел внутрь — и замер. Его разбитые, окровавленные губы дрогнули, скривились в подобии улыбки — такой болезненной, такой *счастливой*, что у меня перехватило дыхание. — Наследник... — прохрипел он надломленным, сорванным голосом, в котором звучало все: гордость, страх, благоговение. — Потом он медленно повернулся ко мне. Опустился на колени у кровати, как молящийся грешник перед алтарем, и положил голову мне на руку — тяжело, беспомощно. Я почувствовала, как его широкие плечи вздрагивают — мелко, судорожно. Он плакал. Беззвучно, надрывно, отчаянно. — Женька... — шептал он в мою ладонь, и голос его дрожал, ломался на каждом слоге. — Женька, спасибо... Господи, спасибо тебе... Я смотрела на его разбитый, окровавленный затылок, на седые волоски, которых раньше не было — и которые теперь пронзали меня болью острее любого ножа. Вся моя ненависть, которую я копила шесть бесконечных месяцев в заточении, вся злость, вся ярость, все тщательно выношенные планы мести — все это вдруг *выгорело*. Сгорело дотла в адском, очищающем пламени этого проклятого дня. Осталась только дикая, всепоглощающая усталость и странное, болезненное, совершенно иррациональное чувство, которое я не могла — не *хотела* — назвать. Это был мой муж. Отец моего ребенка. Идиот, бандит, предатель и герой — все вместе, в одном измученном, израненном теле. Я провела дрожащей рукой по его волосам — медленно, осторожно, словно боялась, что он сейчас рассыплется. — Если ты еще раз исчезнешь, Пчелкин... — прошептала я, глотая горькие слезы, которые жгли горло. — Если ты еще раз, *хоть раз*, заставишь меня пройти через это... Я тебя сама убью. Лично. Своими руками. — Не исчезну, — он поднял голову, и один его заплывший глаз смотрел на меня с такой собачьей, безоговорочной преданностью, что сердце сжалось. — Клянусь. Я теперь зубами за землю держаться буду. Ради него. И ради тебя. *Только ради вас*. Дверь снова тихо приоткрылась. В палату осторожно заглянул Саша Белый. За ним робко маячил виноватый, потерянный Космос. В руках у Саши была бутылка медицинского спирта и несколько мензурок — жалкий, трогательный реквизит для импровизированного ритуала. — Можно? — тихо, почти шепотом спросил Белый. Он больше не был похож на всесильного крестного отца. Он был похож на сломленного человека, который только что заглянул в самую бездну ада — и едва выбрался обратно. — Заходи, — устало кивнул Пчела, не вставая с колен, не отпуская мою руку. Саша молча разлил спирт по мензуркам. Руки его слегка дрожали. — За Михаила Викторовича, — сказал он хрипло, и в голосе звучала такая глубокая, выжигающая вина, что даже я почувствовала её тяжесть. — И за правду. Которую мы чуть не похоронили. Прости нас, брат. Прости... Они выпили молча, не чокаясь — потому что чокаться было бы кощунством. Спирт обжег горло огнем, но не принес забвения, не опьянил. Только выжег еще глубже всю боль этого дня. В палату бесшумно вошла Оля. Она была мертвенно бледной, но держалась прямо — из последних сил, на чистой воле. — Операция закончилась, — сказала она тихо, и все в палате замерли, перестали дышать. — Фил жив, — медленно, с трудом выдохнула она, и на мгновение показалось, что мир снова обрел смысл. — Но... — её голос дрогнул, сломался. — Врачи говорят, он в коме. Глубокой. Они не знают... не знают, выйдет ли он. В палате повисла страшная, звенящая тишина. Только тихое, мерное сопение младенца в кювезе нарушало её — словно далекий маяк в непроглядной тьме. Жизнь дала — жизнь взяла. Сегодня родился мой сын. И сегодня мы потеряли Фила — может быть, навсегда. Я посмотрела на Пчелу, на Сашу, на Космоса. Они стояли вокруг кроватки — избитые, сломленные, окровавленные, пьяные от непереносимого коктейля горя и радости. «Бригада». Моя проклятая, больная, невозможная семья. Теперь я была одной из них. Навсегда. Навечно. Кровь Пчелы текла в венах умирающего Фила, а кровь моего новорожденного сына текла в венах будущего — того самого будущего, которое нам предстояло построить на этих дымящихся, кровавых руинах.