Глава 17. Могильщики

Январь 1998 года. Клиника В палате стоял удушливый запах дорогих лекарств, смешанный с тяжелым, вязким миазмом безнадежности — тем самым, который въедается в кожу и остается навсегда. Фил лежал на кровати, опутанный трубками, как мертвый космонавт, навечно застрявший в холодной пустоте космоса. Аппарат ИВЛ мерно, механически шипел: вдох-выдох, вдох-выдох — единственное доказательство того, что в этом теле еще теплится хоть какая-то жизнь. Я сидела в углу, судорожно прижимая к груди годовалого Мишу, словно он был моим последним якорем в этом аду. Сын спал, доверчиво прижавшись щекой к моему плечу. Он был *копией* Вити — те же светлые волосы, тот же проклятый упрямый подбородок, только глаза мои. Рядом, у окна, застыла Тамара, жена Фила. Она постарела не на десять лет — она превратилась в призрак самой себя за этот бесконечный, выжигающий душу год. — Врачи говорят, шансов нет, — её голос был мертвым, сухим, как осенний лист, раздавленный под ногой. — Мозг умирает. Они предлагают отключить. *Просто отключить*. — Саша не позволит, — прошептала Оля, сидевшая у кровати мужа, словно каменная статуя скорби. — Саше *легко* говорить! — Тамара резко обернулась, и в её глазах полыхнула такая ярость, такое отчаяние, что я невольно отшатнулась. — Он платит, да! Своими грязными деньгами! Но не *он* приходит сюда каждый проклятый день и смотрит на... на *это*! Это больше не Валера. Это овощ! Мертвое мясо на аппаратах! Я молчала, потому что слов не было — только пустота и тяжесть на груди. Я понимала Тамару. Понимала каждое её слово, каждый крик её истерзанной души. Но я знала и другое: для «Бригады» Фил был символом, проклятым святым. Пока он дышал (пусть даже за счет машин, пусть даже мертвым дыханием), они *верили*, что их мир еще не рухнул окончательно в бездну. Оля встала, дрожащими руками поправила одеяло на Филе. В последнее время она выглядела страшнее Тамары. Бледная, как труп. Издерганная до предела. Саша продолжал гулять с Анютой — открыто, нагло, даже не пытаясь скрываться. Газеты захлебывались от фотографий продюсера Кордона и его «свиты», где мелькала эта блондинка, а Саша просто перестал ночевать дома. Оля терпела. Ради Вани. Ради статуса жены крестного отца. Но я видела в её глазах ту самую пустоту — выжженную, мертвую, безнадежную пустоту, которой я боялась больше всего на свете. — Пойдем, Жень, — сказала она надломленным голосом. — Детям вредно здесь дышать. Здесь пахнет смертью. Мы вышли в коридор, и я почувствовала, как легкие жадно хватают воздух, словно я только что вынырнула из-под воды. — Ты как? — спросила я, перехватывая Мишу поудобнее, чувствуя, как моё сердце болезненно сжимается от одного взгляда на её лицо. — Никак, — Оля горько, почти истерично усмехнулась. — Читала утренние газеты? У Кордона премьера фильма. Саша, наверное, там. В первом ряду. С *ней*. Держит её за руку, улыбается в камеры. А я здесь. В этой могиле. — Оля, может, тебе стоит... — Что? *Уйти*? — она посмотрела на меня с диким вызовом, и в её глазах плескалась такая боль, что я едва выдержала этот взгляд. — А ты бы ушла? Если бы Пчела загулял? Если бы он трахал шлюх и плевал на тебя? Я задумалась, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Пчела не гулял. После рождения Миши он стал одержимым, почти маниакальным отцом и мужем. Он приходил домой, смывал с себя кровь и грязь большого бизнеса — и часами возился с сыном, целовал его, играл с ним, словно пытался искупить все свои грехи через эту маленькую невинную жизнь. Но я *знала*, чем он занимается за порогом дома. Я знала, что на его руках кровь. — Я не знаю, Оля. Но я знаю одно: мы сами выбрали этих мужчин. Мы *сами* прыгнули в эту бездну. — Я не выбирала *этого*, — прошептала она, и голос её сорвался, задрожал. — Я выбирала лейтенанта. Честного, чистого лейтенанта. А получила... крестного отца. Убийцу. Чудовище. Я не нашла слов, чтобы её утешить. Потому что она была права. Мы все когда-то выбирали одних мужчин — а получили совсем других. Я обняла её, чувствуя, как её тело содрогается от беззвучных рыданий. Потом мы разошлись по домам. Каждая — в свой ад. Вечером по телевизору передали экстренную новость, и мир вокруг меня словно замер, сжался в точку. Известный кинопродюсер Андрей Кордон найден убитым в своей машине. Задушен удавкой. Я смотрела на экран, где показывали тело, накрытое простыней, и ледяной, пронзительный холод разливался по венам, заполняя каждую клетку моего тела парализующим ужасом. Я *знала*, кто это сделал. Знала всей своей душой, каждым своим нервным окончанием. Витя весь день был на взводе — как натянутая струна, готовая лопнуть. Он, Космос и Шмидт уехали на какую-то встречу в ресторан, и я видела в его глазах ту самую холодную, мертвую решимость. Со счетов фирмы еще вчера ушла крупная сумма «на представительские расходы» — я сама подписывала проводку дрожащей рукой, зная, *точно зная*, что эти деньги пойдут не на банкет, а на киллера. На смерть. Это была месть. Жестокая, беспощадная месть. За Фила. За взорванную машину. За тот кровавый, невыносимый ад в роддоме год назад. Телефон зазвонил, разрывая тишину, как удар кнута. Оля. — Ты видела? — её голос срывался на истерику, каждое слово пропитано паникой и отчаянием. — Видела, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, далеким. — Это Саша. Это *он* заказал, — в её словах звучал приговор. — Оля, успокойся. Это справедливость. Кордон взорвал Фила, — я пыталась убедить её, убедить *себя*, но слова застревали в горле комом лжи. — Это *убийство*, Женя! — закричала она в трубку так, что я отдернула телефон от уха. — Это грязное, подлое, чудовищное убийство! Я больше не могу! Я задыхаюсь в этом аду! Я забираю Ваню и уезжаю к бабушке. Всё. *Хватит*. Гудки. Короткие, безжалостные гудки. Я положила трубку онемевшими пальцами. Оля ушла. Сломалась. Выбрала свободу от греха, вырвалась из этой бездны. Я посмотрела на Мишу, который играл на ковре с плюшевым медведем, такой невинный, такой чистый — и внутри меня что-то разорвалось на части. А я? Я осталась. Я *знала*, что Пчела сейчас там, где убивали. Я знала, что на его руках свежая, ещё не остывшая кровь. Но я не собирала чемоданы. Я не кричала. Я не плакала. Я пошла на кухню и поставила чайник, слушая, как вода закипает с тихим, предательским шипением. Мой муж скоро вернется. Ему нужно будет тепло. Ему нужна буду *я*. Я стала пособницей. Окончательно, бесповоротно, без права на искупление. Часы пробили три ночи — и каждый удар разрывал тишину квартиры, как удар топора по костям. Я всё ещё сидела в гостиной, вцепившись окаменевшими пальцами в давно остывшую чашку чая. Чайник, который я поставила для Вити — для *живого* Вити — покрылся предательским конденсатом, словно слезами. Миша спал в своей кроватке, безмятежный и чистый, не зная, что его отец может уже никогда не вернуться. А я смотрела в темные окна, где отражался только мой собственный призрак — бледный, пустой, мертвый. Телефон молчал. Пейджер Вити не отвечал. Внутри меня рос удушающий, липкий ужас, обвивавший горло всё туже, всё беспощаднее, как проволочная петля палача. Кордона убили *громко* — это не была чистая, профессиональная работа. Это был кровавый спектакль, демонстративная казнь, плевок в лицо системе. Шумиха в прессе уже началась. Менты должны копать, рвать город на куски, искать виновных. А если их взяли? Если Пчелу арестовали прямо на выходе, с дымящимся стволом? Если он сейчас в камере, избитый, сломленный — а я сижу здесь в идиотском неведении? Я набрала Сашу Белого. Дрожащими пальцами. — Аппарат абонента выключен... Набрала Шмидта. Тишина, глухая и безжалостная. Космоса. Тишина. В 04:15 в дверь позвонили. Не открыли ключом — а *позвонили*. Длинный, непрерывающийся звонок, как крик умирающего. Я подлетела к двери, вжалась в глазок. Темнота. — Кто? — мой голос сорвался на визг. — Женя... Открой... — голос был хриплым, чужим. Голос сломанного старика. Я рвала замки дрожащими руками. На пороге стоял Пчела — и я *не узнала его*. Я отшатнулась, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Он был... земляным. Призраком. Его дорогое кашемировое пальто было перемазано глиной и грязью, словно его только что выкопали из могилы. Брюки изодраны в лохмотья. Ботинки — комья черной земли. Но страшнее всего был *запах*. От него несло сырой могильной землей, холодным потом и... гнилой капустой. Его трясло. Дико, неконтролируемо. Зубы выстукивали жуткую дробь, будто сейчас разлетятся осколками. — Витя... *Боже*, Витя... — я втащила его в квартиру, захлопнула дверь так, что задребезжали стекла. — Что случилось? Тебя ранили? *Скажи что-нибудь!* Он стоял посреди прихожей, глядя сквозь меня безумными, мертвыми глазами. С его волос капала талая вода вперемешку с грязью — прямо на паркет, черные лужи. — Мы копали... — прошептал он, и в его голосе была такая пустота, что у меня подкосились ноги. — Женька, мы *копали*... — Что копали? *Что?!* — Могилу. Себе. Нашу могилу. Он начал оседать на пол, словно подрубленное дерево. Ноги не держали. Я подхватила его, чуть не рухнув под его тяжестью, чуть не задохнувшись от этого чудовищного запаха. — Тихо, тихо! Вставай! *Не смей падать!* Слышишь?! Я волокла его в ванную, как мертвое тело. Сдирала с него грязное пальто, пиджак, рубашку — ткань не поддавалась, пуговицы отлетали, стучали по кафелю. Он был *ледяным*. Как труп. — СОБР... — бормотал он, пока я раздевала его трясущимися руками. — В лесу... Автоматы... над головой... «Копайте, *суки*»... Я думал, всё. Я думал, *всё*. Больше не увижу вас... Мишу не увижу... Я прощался... Я включила горячую воду на полную мощность. Пар ударил в лицо, обжигая. Затолкала его под душ прямо в брюках и носках — снять их сил уже не было, руки не слушались. Горячая вода ударила в него. Грязная, черная жижа хлынула в слив, как кровь из раны. И тут Пчела *закричал*. Это был не человеческий крик. Это был вой загнанного, искалеченного зверя, который вырвался из капкана ценой собственной шкуры. Он сполз по кафельной стене на дно ванны, под обжигающие струи, и завыл, обхватив голову руками, раскачиваясь. — Суки! *Твари!* Я жить хочу! *Я не хочу в яму! Не хочу!* Я залезла в ванну к нему — прямо в халате, не думая, не соображая. Обняла его, прижала к себе его мокрую, трясущуюся голову, и сама зарыдала — беззвучно, судорожно. — Ты живой, Витя. *Живой.* Ты дома. Слышишь меня? *Ты дома.* От него несло овощебазой — видимо, выбирались на попутке с капустой, как бомжи. Этот мерзкий запах смешивался с дорогим шампунем и мокрой шерстью. Абсурд. Жуткий, безумный абсурд. — Они стреляли... — он всхлипывал, уткнувшись мне в грудь, как испуганный ребенок. — Поверх голов... Автоматные очереди... Земля в рот летела... в *глаза*... Я молился, Жень... Я второй раз в жизни молился... Я не знал слов, но *молился*... — Всё кончилось. *Всё.* Ты выжил. — Шмидт... Космос... Мы шли по трассе... Как бомжи... В грязи... Нас в *капусте* везли... Женька, в капусте, как мусор... Я смывала с него землю. Смывала могильную грязь с его волос, с его плеч, с его окоченевших рук, которые ещё утром отсчитывали купюры для киллера. Я знала, что Оля сейчас собирает чемоданы и увозит Ваню — подальше от этого кошмара, от этой грязи, от нас. А я сидела в мокром халате на дне ванны, баюкала рыдающего, сломленного бандита и смывала с него смерть. Потому что это была моя жизнь. Мой крест. Мой *проклятый* выбор. — Миша спит? — вдруг спросил он, немного успокоившись, дрожащими губами. — Спит. — Не говори ему. *Никогда* не говори, что папка в яме стоял. Обещай. — Обещаю. Не скажу. — Я убью их, Жень. — В его голосе появилась сталь. Холодная, мертвая сталь. — Я найду того, кто заказал этот *спектакль*. Тучков... СОБР... Я их *всех* закопаю. В такие же ямы. — Тшш... — я гладила его по мокрым волосам, как ребенка. — Завтра. Всё завтра. А сейчас — просто смывай с себя это. Просто дыши. Вода текла, становясь чистой. Пчела перестал трястись. Он просто сидел, прижавшись ко мне, опустошенный, выпотрошенный, но *живой*. И в эту ночь — в эту страшную, бесконечную ночь — я поняла окончательно и бесповоротно: я никогда не уйду. Никогда. Я буду отмывать его от крови и грязи столько, сколько потребуется. Сколько бы раз его ни закапывали живьем. Пока однажды мне не придется смывать грязь уже с его надгробия — настоящего.