Глава 18. Восставшие из мертвых

Осень 1999 года. Предвыборный штаб Белова В офисе фонда «Реставрация» воздух был пропитан типографской краской, дешевым кофе и адреналином — запахом войны, которую мы вели не на баррикадах, а за столами переговоров. Мы превратили респектабельный офис в окоп. Везде валялись пачки листовок с лозунгом «Братва рвется к власти» — грязный, ядовитый черный пиар наших врагов, который жрал нас изнутри. И наши ответные плакаты: Александр Белов. Честный взгляд. Сильная рука. Ложь против лжи. Грязь против грязи. Я сидела за столом, подписывая счета на оплату эфирного времени. На мне был строгий серый костюм, волосы убраны в идеальный узел — ни единого волоска из прически, ни единой трещины в маске. Я научилась носить маску железной леди так, что она приросла к коже, въелась в плоть, стала второй кожей. Напротив, у окна, стоял Макс Карельский. Телохранитель Саши. Он стоял неподвижно, как каменная горгулья на соборе — мертвый, холодный, нечеловеческий. Руки скрещены. Взгляд пустой, стеклянный, направлен в никуда. Меня передернуло. Мурашки побежали по коже, как от прикосновения трупа. Я ненавидела оставаться с ним в одной комнате. Ненавидела всем нутром, каждой клеткой. От его присутствия хотелось вымыть руки, принять душ, стереть с себя невидимую грязь. «Паранойя», — говорил Пчела. «Макс за нас под пули лез», — говорил Саша. Но у меня была своя память — острая, как осколок стекла под кожей. Прошлым летом на даче Мише было полтора года. Он носился по газону, неуклюже переставляя ножки, а Макс сидел на веранде и чистил свой пистолет — разбирал, смазывал, собирал с методичностью хирурга. Миша споткнулся и грохнулся прямо у ног Макса. Начал плакать, сдирая коленку. Макс даже не дернулся. Он не протянул руку, не помог встать. Он посмотрел на плачущего ребенка с брезгливостью, словно это был назойливый комар. В его глазах не было ничего человеческого — только холодная, мертвая пустота. Я подбежала, схватила Мишу на руки. — Ты что, не видишь? Ребенок упал! — крикнула я. Макс медленно поднял на меня глаза. Улыбнулся — одними губами, не глазами. — Упал — значит, слабый. Пусть учится вставать, Евгения Александровна. От этой улыбки мне захотелось вымыть руки с хлоркой. И с тех пор это чувство не проходило — всякий раз, когда он оказывался рядом. Я больше не могла этого терпеть. — Макс, — я подняла голову от бумаг. — Выйди. Ты мне мешаешь. Он медленно, с нарочитой неспешностью хищника повернул голову — и в этом движении было что-то нечеловеческое, механическое. — Александр Николаевич приказал не оставлять вас без охраны, — его голос был ровным, мертвым, как голос автоответчика. — Здесь три кордона охраны на входе, — я стиснула зубы, сдерживая дрожь в голосе. — Выйди в приемную. Немедленно. Он постоял еще секунду — бесконечную, удушающую секунду — сверля меня своим рыбьим, стеклянным взглядом, в котором не было ничего живого. Потом кивнул и вышел. Я выдохнула, словно всплыла из-под воды, где меня держали силой. Легкие горели. Тишина длилась ровно минуту. Может, две. Ровно столько, чтобы я успела почувствовать облегчение — и понять, что оно ложное. Дверь распахнулась с грохотом. В кабинет влетел Саша Белый — ураганом, смерчем ярости. За ним — Пчела и Космос, бледные, напряженные. Саша был вне себя. Он швырнул на стол скомканный плакат с такой силой, что бумага зашипела по полированной поверхности. — Любуйтесь! — выплюнул он. Я разгладила бумагу дрожащими пальцами. С фото на меня смотрел человек в камуфляже. Владимир Каверин. Живой. Надпись гласила: «Он воевал, теперь он строит». Мир качнулся. — Он жив... — прошептала я, и мой собственный голос прозвучал чужим, далеким. Ледяной холод пробежал по позвоночнику, впился в каждый позвонок, заморозил кровь в жилах. Пчела побледнел до синевы. Он схватился за голову обеими руками, словно она раскалывалась, и начал метаться по кабинету — взад-вперед, как зверь в клетке. — Я говорил! — заорал он, голос сорвался на истеричный визг. — Я говорил, что это не конец! Мы же его похоронили! Мы же поминки сыграли! Саня, это мертвец! Он за нами пришел! Он за нами пришел! Пчела был на грани полного срыва. После той ночи в лесу, когда их заставили копать себе могилу — своими руками рыть яму для собственного трупа — он изменился. Сломался внутри. Стал дерганым, параноидальным, подозрительным. Он везде видел засаду, за каждым углом — пулю с его именем. И сейчас его худший, самый чудовищный кошмар ожил. Встал из могилы и пришел за ним. — Спокойно! — рявкнул Белый, и в его голосе прорезалась сталь. — Он не мертвец. Он кандидат в депутаты. И я его уделаю. Легально. По всем правилам этого гребаного цирка. В этот момент Саша подошел к стене, где висел герб России. Что-то привлекло его внимание — едва заметное, но достаточное. Он снял герб, перевернул его. На обратной стороне, как раковая опухоль, чернел маленький «жучок». — Твою мать... — выдохнул Космос, и в его голосе была такая безнадежность, что у меня свело желудок. Пчела рухнул в кресло, закрыв лицо руками, плечи затряслись. — Нас пасут... Все это время нас пасли... Каждое слово... Каждое чертово слово они слышали... Саша с хрустом — громким, отвратительным — раздавил жучок каблуком, будто таракана. — Макс! — заорал он так, что стены задрожали. Дверь открылась. Вошел Карельский. Спокойный, невозмутимый, как удав перед броском. — Да, Сан Николаич? — его голос был елейным, почти ласковым. — Что это?! — Белый ткнул пальцем в обломки жучка, и палец дрожал от ярости. — Ты начальник охраны! Ты головой отвечаешь за чистоту кабинета! Как ты пропустил?! Макс подошел неспешно, посмотрел на обломки с таким равнодушием, словно рассматривал крошки на полу. — Виноват. Просмотрел. Видимо, уборщица или кто-то из штабных. Разберусь, — он даже не моргнул. — Разберется он... — прошипел Саша, и в его голосе была смертельная угроза. Я смотрела на Макса — и внутри меня что-то щелкнуло. Как затвор пистолета. «Просмотрел»? Макс Карельский, который замечает царапину на бампере с пятидесяти метров? Макс, который проверяет еду перед тем, как дать её Саше — каждый раз, методично, как робот? Макс, который спит по четыре часа и просыпается от шороха за стеной? Он не мог просмотреть. Физически не мог. Либо он некомпетентен — что абсурдно, невозможно. Либо... он знал. Он знал, и не сказал. Или хуже — он сам его туда поставил. Память швырнула меня назад, в зиму 1998-го. После «леса». Пчела, Космос и Шмидт вернулись грязные, вонючие, униженные — стояли в яме, рыли себе могилу, пока поверх голов визжали пули. Они пили неделю после этого, пытаясь забыть. Макс был единственным, кого там не было. Он остался «охранять периметр». Я помню, как он смотрел на них, когда они вернулись. Пчела рассказывал, захлебываясь словами и водкой, как земля сыпалась им на ботинки. А Макс стоял в тени и... ухмылялся. Едва заметно. Это была ухмылка человека, который смотрит на тараканов в банке. Я тогда подумала: ему нравится. Ему нравится видеть их слабыми. — Саша, — я схватила его за руку, когда за Максом захлопнулась дверь, и мой голос прорезал тишину как лезвие. — Убери его. Сейчас. Немедленно. Белый развернулся ко мне, и в его глазах всё ещё полыхала ярость, но теперь она смешалась с недоумением. — Кого? Макса?! — он отшатнулся, словно я ударила его. — Жень, ты что несёшь?! Он свой! Он лоханулся, да, но он мой человек! Он вытащил меня из-под пуль в 93-м, когда все побежали! Он своей грудью меня закрыл! — Он не свой, Саша! — я сжала кулаки до боли, ногти впились в ладони. — Ты не видишь?! Ты слепой?! Он смотрит на Мишу не как охранник — он смотрит как палач, выбирающий место для удара! Он пропустил жучок, Саш! Макс Карельский, который проверяет твою еду перед каждым приёмом! Который спит по четыре часа и просыпается от шороха мыши! Он не мог его пропустить! — Женя! — Пчела рванулся между нами, голос сорвался на крик. — Хватит! Хватит! Макс — цепной пёс! Тупой, верный, как танк! Не ищи врагов там, где стоят свои! Враг — Каверин! Он из могилы встал, он за нами пришёл, а ты про Макса! Опомнись! Я замолчала. Захлебнулась словами, которые рвались наружу, но разбились о стену мужской солидарности — глухую, непробиваемую, слепую. Они не видели. Не хотели видеть. Они видели в Максе верного слугу, послушного пса, удобную тень. А я видела хищника — терпеливого, расчётливого, который притворяется мебелью, пока не придёт его час. Но спорить было бесполезно. Я поняла: если Макс — угроза, мне придётся действовать одной. Без их одобрения. Без их понимания. Пока они праздновали маленькие победы и слепо верили в преданность своих псов, я должна была думать на три хода вперед. И первым ходом было обеспечить Саше нужный образ. Образ семьянина. Образ, который разобьёт легенду Каверина о мученике и герое. Имиджмейкеры твердили одно и то же, как заезженную пластинку: нужна семья. Семья. Каверин играл на публику образом героя войны, святого мученика чеченского плена — и этот образ работал, проклятье, работал! Саше срочно требовался контр-удар: образ добропорядочного отца семейства, человека с корнями, с домом, с будущим. Я поехала к Оле. Она жила на даче с бабушкой, в добровольном изгнании от всего того кошмара, что мы называли жизнью. Сашина измена и убийство Кордона разбили её сердце вдребезги, растоптали веру во всё светлое, но не убили любовь. Эта чёртова любовь всё ещё цеплялась за неё, как ржавый крюк за плоть. — Я не вернусь, Женя, — она затянулась тонкой сигаретой, и дым растворился в холодном осеннем воздухе, смешавшись с её горечью. Глаза смотрели в сад, но видели что-то другое — прошлое, которое больше не вернуть. — Я не буду играть в счастливую семью для камер. Не буду притворяться, что всё хорошо, когда внутри — только пепел. — Это не для камер, Оль, — я села рядом с ней на холодную скамейку, и моё дыхание превратилось в облачко пара. Внутри меня клокотала отчаянная решимость. — Это для выживания. Каверин жив. Жив, понимаешь?! Он идёт в Думу, как танк, и если Саша проиграет эти выборы, у нас не будет депутатской неприкосновенности. Тогда Каверин сожрёт нас всех — по одному, методично, с удовольствием. И тебя, и Ваню, и моего Мишу. Всех. Оля вздрогнула всем телом, сигарета дрогнула в её пальцах. Пепел упал на колени. — Он жив? — голос сорвался на шёпот, полный ужаса. — Тот мент? Каверин? — Да, — я смотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — И он стал ещё страшнее, чем был. Он пережил то, что убило бы любого нормального человека. Теперь он одержим. Оля, послушай меня. Прошу тебя, услышь. Мы с тобой в одной лодке — хотим мы того или нет. Наши дети — живые мишени на его стрельбище. Саша может быть козлом, мерзавцем, предателем — всем, чем угодно. Но сейчас, сейчас, он единственная стена между нами и Кавериным. Единственная. Оля посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом — так смотрят на чужого человека, которого когда-то знали близко. — Ты изменилась, Женя, — в её голосе звучала не злость, а что-то похожее на скорбь. — Раньше ты была... живой. В тебе был огонь, свет, надежда. А теперь ты как сталь. Холодная, твёрдая, мёртвая. — Жизнь заставила, — я встала, и внутри меня что-то болезненно сжалось. Она была права. Я умерла — по кускам, день за днём. Но мертвецы не чувствуют боли. — Завтра съёмка, Оль. Пожалуйста, пожалуйста, будь там. Ради Вани. Ради себя. Она согласилась. Без слов, просто кивнула — устало, обречённо. Съёмка прошла как по маслу: идеальная семья, идеальные улыбки, идеальная ложь для камер. Имиджмейкеры ликовали. Саша получил своё оружие против Каверина. А я получила ещё один камень в душе — тяжёлый, холодный, мёртвый. Но передышки не было. На следующий день нас ждал другой ритуал — куда более мрачный. Мы приехали к Филу всей толпой — как на похороны, которые ещё не состоялись, но уже висели в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. Это был плановый визит, который давно превратился в ритуал прощания с живым трупом. Врачи говорили: «Необратимые изменения». Их голоса звучали как приговор. Тамара уже готовилась к похоронам — выбирала гроб, заказывала венки. В палате было мертво тихо. Саша сел у кровати, взял безжизненную, восковую руку Фила — и я видела, как его пальцы дрожали. — Валерка... Брат... — голос Саши сорвался, стал хриплым от невысказанной боли. — Каверин вернулся. Представляешь? Эта гнида выжила. Выжила, сука, а ты... ты лежишь здесь... как... Он не договорил. Не смог. Пчела стоял у окна, нервно крутя зажигалку — щелчок, щелчок, щелчок — как метроном отсчитывающий последние секунды. Космос шмыгал носом, глаза красные, зрачки расширены (он снова был под кайфом, я знала это по тому, как он избегал моего взгляда). Я стояла у двери, прижимая сумочку к груди, как щит, и чувствовала, как холод от стен больницы просачивается в кости. Макс остался в коридоре — его силуэт маячил за матовым стеклом двери, неподвижный, как статуя. Вдруг аппарат запищал. Не монотонно, как обычно, а сбивчиво, панически, словно само устройство испугалось того, что происходит. Ритм изменился — сердце билось. — Эй! — крикнул Космос, и голос его прорезал тишину, как нож. — Что за херня?! Мы все кинулись к кровати — одновременно, как стая, почуявшая добычу. Веки Фила дрогнули. Медленно, мучительно медленно, с невероятным, нечеловеческим усилием, они поднялись. Он смотрел. В его глазах не было пустоты мертвеца. Там было узнавание. Там была жизнь. По его щеке, заросшей грязной щетиной, медленно, как последняя капля надежды, скатилась слеза. — Валера... — прошептал Саша, и голос его сломался окончательно. Он упал на колени, как перед алтарём. — Ты слышишь?! Валерка, прошу, скажи, что ты слышишь! Губы Фила шевельнулись. Без звука. Но мы поняли. Все поняли одновременно. «Слышу». В палате началось безумие. Пчела хохотал и рыдал одновременно, обнимая Космоса так крепко, что тот задыхался. Саша целовал руку Фила снова и снова, его плечи тряслись от рыданий. Вбежали врачи — белые халаты, испуганные лица, крики «Что происходит?!» — Он вернулся! — орал Космос, и голос его звенел от истерического восторга. — Фил вернулся! Теперь нам сам чёрт не брат! Слышите?! Нам никто не брат! Это было чудо. Настоящее, невозможное, богоданное чудо. Казалось, сам Господь протянул руку с небес и сказал: вы прощены. Вы победите. Мы вышли в коридор — шатаясь, пьяные от счастья, от адреналина, от невероятности того, что только что произошло. Саша достал откуда-то бутылку шампанского (он возил её с собой месяцами — на случай победы, на случай чуда — и вот оно свершилось). Пробка выстрелила в больничный потолок с грохотом победного салюта. — За Фила! За Бригаду! За то, что мы непобедимы! — тост звенел эхом по коридорам, и казалось, весь мир слышит нашу радость. Пчела притянул меня к себе, поцеловал в висок — горячо, жадно, словно боялся, что я исчезну. От него пахло табаком, потом и надеждой. — Видишь, Женька? — шептал он, и лицо его сияло, как у ребёнка. — Фил очнулся! Очнулся! Значит, прорвёмся. Значит, удача вернулась. Значит, всё — всё! — будет хорошо! Я улыбнулась ему. Я хотела верить. Хотела так отчаянно, что готова была обмануть саму себя. Но мой взгляд скользнул за спину Пчелы. В конце коридора, в тени, стоял Макс. Он не улыбался. Он не радовался чуду. Он смотрел на нас — празднующих, ликующих, слепых — с тем же выражением, что и тогда, на даче, когда упал Миша. С холодным, расчётливым, мёртвым безразличием хирурга, наблюдающего за опытом. И ещё... Он смотрел на часы. Словно засекал время. Словно ждал чего-то. Меня кольнуло ледяной иглой прямо в сердце — остро, больно, смертельно. — Витя, — тихо сказала я, сжимая руку мужа до побелевших костяшек. — Пойдём отсюда. Прошу. Мне здесь не нравится. — Да ты что, Жень! Праздник же! Чудо случилось! — Пожалуйста. Я хочу к сыну. Сейчас. Моя интуиция кричала. Она вопила, как сирена перед катастрофой, раздирая мою душу когтями первобытного ужаса. Фил очнулся. Но тень за нашими спинами стала только гуще.