2

      Ричард, конечно же, не затаился и не убежал. Он продолжил жить в своем небольшом доме в пригороде Вашингтона. Сбережения постепенно заканчивались и он был занят получением лицензии частного детектива, сбором нужных документов для нее — пенсия ночным вампирам не полагалась.       Последний Старейший Америки должен был уйти, оставить эту свободную землю молодым, тем, кто будет жить в мире с людьми, а не…       В дверь позвонили.       Он открыл, даже не глядя в глазок, и увидел на пороге Охотницу. Она была бледна, от нее невыносимо пахло теплом и железом, и она держалась за левый бок окровавленной рукой.       — Помоги мне, — сказала она и, пошатнувшись, упала в его объятия.       — Хорошо, хорошо, — сказал он, на мгновение оглушенный ее теплом и запахом ее крови. — Но у меня нет…       — Аптечка у меня в машине.       Ричард помог ей дойти до спальни (диван в гостиной был завален бумагами и коробками), помог лечь на кровать.       — Меня достали у меня дома, — сказала она хрипло и протянула ему ключи. — Подослали человека.       — Это не я.       — Я знаю, — сказала он тихо и улыбнулась. — Он что-то кричал о мести перед смертью.       Он вернулся с аптечкой, на ходу разрывая упаковку бинтов.       Охотница, кажется, отключилась, то ли от усталости, то ли от кровопотери. Он склонился над ней, бережно отвел в сторону полу короткой мотоциклетной куртки, испачканную густой, успевшей подсохнуть кровью…       Охотница схватила его за воротник рубашки и одним плавным движением перевернула на спину, усаживаясь сверху. Ее ладонь вспыхнула светом и легла Ричарду на солнечное сплетение, мгновенно лишая сил, придавливая к кровати как десятитонный гнет.       — Я тебя предупреждала, — процедила она.       В ее свободной руке возник короткий, широкий меч, который она направила на его горло. Ричард сглотнул и разжал пальцы и вскрытый бинт и кейс с лекарствами полетели на пол.       — Есть что сказать напоследок?       — Я уже издавал мемуары.       Охотница быстрым движением убрала меч от его горла и, приподнявшись на коленях, вонзила в грудь, чуть левее сердца. Она начала медленно опускать меч и Ричард застонал, откинув голову на подушки. В глазах потемнело, он судорожно вцепился в покрывало…       Это было мучительно.       Давно забытая, острая боль впилась в него и не отпускала, пока Охотница не уперлась гардой в тело. И даже так боль осталась сильной, пульсирующей, пронзающей выстрелами при вдохах. Тяжесть с солнечного сплетения пропала, но теперь Ричарда на месте удерживало толстое, полупрозрачное лезвие.       Охотница призвала второй меч. Вонзила его с правой стороны, наверное, для симметрии, и надавила на рукоять. Свет в глазах Ричарда померк, на мгновение он утратил реальность, а когда пришел в себя, понял, что разорвал покрывало когтями. Он провел языком по зубам — клыки, всегда спрятанные, выдвинулись на всю длину.       — Другие хотя бы пытались сдержаться, — сказала Охотница. Ее голос звучал ниже, чем раньше. — Строили из себя крепких парней. Ты же… Стонешь, как… — Она помотала головой. — Не стыдно?       Ричард с трудом нашел ее глаза своими. Ее зрачки были огромными и от радужки в ее глазах осталась лишь тонкая линия, золотистая в приглушенном свете торшера.       — Мне нечего стыдиться, — прошептал он.       Она призвала третий меч.       Боль расцвела слева внизу, в животе, и снова ослепила его. Он застонал, запрокидывая голову, теряясь в ней, как в штормовом океане. Жгучие, пульсирующие волны скручивали его тело, перемалывали, клетка за клеткой.       Охотница дышала глубоко и часто, ее сердце гулко билось в груди. Она подняла ладонь и убрала налипшие на лоб пряди челки, затем стянула куртку и кинула прочь. Ее вес переместился, пропал с бедер, а потом Ричард ощутил, как его ноги раскинули в стороны, как досадные помехи, и Охотница устроилась между ними.       От ее тела исходил плотный, тяжелый жар, как от растопленной печи.       Когда четвертый меч начал погружаться в его живот, справа, почти под ребрами, Ричард на сгновение ослеп. Боль заполнила собой все, что могла, и перелилась через край. Что-то подкатило к горлу и он захлебнулся воздухом, закашлялся, выплевывая черный, тягучий дым, с бледно-оранжевыми искрами пепла.       Изящный палец прошелся по нижней губе, развеивая дым. Кровать продавило рядом с головой и лица коснулись мягкие, тонкие пряди.       — На этом моменте другие начинали умолять, — низкий, возбужденный голос раздался совсем близко, горячее дыхание почти коснулось его губ. — Умолять остановиться, умолять убить, что, по-сути, одно и тоже. Но ты, похоже, наслаждаешься этим.       Ричард посмотрел на Охотницу, но не разглядел ее лица, только расплывчатые тени и пятна тусклого света от прикроватной лампы. Он не мог говорить из-за дыма и вместо ответа слегка сжал бедрами ее талию.       Пятый меч пронзил его солнечное сплетение. Боль снова обрушилась на него, погребая под собой. Ричард всхлипнул, мучительно, протяжно, его глаза заполнила влага, размывая и так неясный мир еще сильнее.       Виска коснулась ладонь, размазывая слезы.       Шестой меч вошел в самый низ живота. Прямо туда, где уже давно скрутилось узлом томное, тянущее напряжение. Лезвие разрубило этот узел, не дав ему развязаться самому по себе, но одновременно сработало как метафорический член, достающий до самого нутра.       Ричард никогда не чувствовал себя настолько заполненным.       Охотница снова склонилась над ним. На этот раз он разглядел ее лицо, покрасневшие щеки, пухлые, искусанные губы, покрытый испариной лоб с налипшими волосами. Она была близко, еще дюйм, и они могли бы поцеловаться.       — Мне ни с кем еще не было так хорошо, — прошептала она. — А тебе, милый? Тебе хорошо?       Он собрал все силы и кивнул.       Охотница застонала, уронив голову ему на плечо.       — Что ты хочешь? — Она сглотнула. — Проси, что угодно. Я все сделаю.       Ричард прикрыл глаза. Думать было тяжело, будто его мозг заполнило желе, в котором мысли вязли, растягивались, сталкивались друг с другом, переплетаясь и необратимо изменяясь…       Только боль была ясной, чистой, вибрирующей константой, яркой, как солнце.       Он прошептал:       — Еще один.       — Что?       — Ещё один меч. Пожалуйста… — Он замолчал, понимая, что так и не узнал ее имени. — Охотница.       — Зови меня Норт.       Имя подходило ей. Короткое и необычное, такое, какое умещалось в один крик.       — Пожалуйста, Норт…       Ее ладонь легла ему на лоб, надавливая. Он покорно запрокинул голову назад, обнажая перед ней горло с вечным, неисчезающим шрамом от укуса на боку. Кончик огненного лезвия с легкостью вошел прямо в стык между шеей и челюстью, прошел сквозь плоть и кости, как сквозь масло, прошил подушку и вонзился в кровать, жестко фиксируя голову на месте.       Он не мог пошевелиться. Не мог произнести и слова, не мог даже нормально вздохнуть — только короткие, крохотные вдохи, почти микроскопические. Ярко-зеленые мухи танцевали перед глазами, те, которые являлись ему перед обмороком, когда он еще был человеком.       Он не видел их почти четыреста лет.       И почти столько же он не чувствовал боли. Острой, пульсирующей, затопляющей все, внутри и снаружи. Размывающей границы между ним и миром. Такая жгучая, невыносимая, такая…       Человеческая.       Живая.       И он, благодаря ей, чувствовал себя живым.       Впервые за четыреста лет.