Глава 4

      Пробуждение было мягким, как падение в мох. Не было ни холода мрамора, ни запаха крови и страха. Только тишина и осязаемая под щекой нежность. Хикомори медленно открыла глаза, и мир предстал перед ней расфокусированным пятном света и тени. Потребовалось несколько долгих ударов сердца, чтобы зрение вернулось. Она лежала на огромной кровати с белоснежными простынями, укрытая тяжёлым, но тёплым одеялом. Высокий потолок с тёмными деревянными балками терялся в полумраке. Воздух был неподвижен.       Боль ушла.       Она осторожно приподнялась на локте, осматривая себя. На ней была чужая одежда — просторная мужская рубашка из тонкого хлопка, настолько большая, что подол доходил ей до колен. Рукав пришлось закатать, чтобы освободить кисть. Её раненое запястье было аккуратно перевязано чистым белым бинтом. Под ним больше не было ни жжения, ни ноющей боли от металла. Лишь слабое, глухое напоминание о том, что кошмар был явью.       Кто это сделал? Тот, бледный, с холодными глазами хирурга? Или он, тот, кто просто смотрел?       Мысль о нём заставила её вздрогнуть. Рубашка пахла им. Тонкий, едва уловимый аромат дорогого табака, соли и чего-то ещё, неуловимо опасного, как запах озона перед грозой. Этот запах обволакивал, проникал под кожу, вызывая животный инстинкт бежать без оглядки. Она была в логове хищника, завёрнутая в его шкуру.       Рядом с кроватью, на резном ночном столике, стоял высокий стакан с водой. Прозрачные капли конденсата стекали по стеклу. Жажда, которую она не замечала в тумане боли и истощения, вдруг навалилась со всей силой. Горло горело. Несколько мгновений она просто смотрела на воду, борясь с подозрением. Ловушка? Уловка? Но тело требовало своего. Она потянулась, схватила стакан дрожащими пальцами и выпила всё до последней капли, жадно, захлёбываясь. Холодная влага обожгла пересохшее горло, возвращая ясность мыслям и обостряя чувства. Теперь она слышала. За массивной дверью кто-то был. Негромкое шарканье подошв по каменному полу, приглушённый кашель. Страж.       Комната была богатой. Темная, тяжёлая мебель из полированного дерева, бархатные шторы на окнах, толстый ковёр на полу, глушащий шаги. Но сквозь запах лака и дорогого парфюма пробивался другой, застарелый аромат — пыли, старых книг и увядающих цветов. Это место было жилым, но не уютным. Чужим.       – Здесь кто-нибудь есть? – прошептала она в пустоту, и собственный голос показался ей хриплым и незнакомым.       Тишина была ей ответом.       Она соскользнула с кровати. Ноги утонули в мягком ворсе ковра. Странное, непривычное ощущение для той, кто привык к твёрдой земле и камням. На пальцах, бесшумно, она подкралась к двери. Дерево было холодным и гладким на ощупь. Она осторожно нажала на тяжёлую бронзовую ручку. Та не поддалась. Она потянула на себя, затем толкнула. Бесполезно. Заперто. Холодная волна страха прокатилась по спине. Она бросилась к окну, отдёргивая тяжёлую штору, впуская в комнату тусклый дневной свет. За стеклом был сад — буйная зелень, яркие пятна цветов, старые оливы. Свобода. Но между ней и садом была преграда.       Изящная, но прочная кованая решётка.       Она была вплетена в оконную раму так искусно, что с первого взгляда её можно было принять за элемент декора. Но это была тюрьма. Красивая, позолоченная клетка, но от этого не менее настоящая. Паника, до этого дремавшая где-то в глубине, начала просыпаться. Стены комнаты, казавшиеся просторными, вдруг стали давить. Воздуха стало не хватать. Она снова в ловушке. После всего, через что она прошла, после отчаянного рывка из порта — она снова в клетке.       Нет.       Её дыхание стало частым и прерывистым. Она заметалась по комнате, как зверь в вольере, касаясь стен, мебели, ища выход, лазейку, слабое место. Но всё было прочным, основательным, нерушимым. Она подбежала к двери и ударила по ней кулаком.       – Эй! Выпустите меня! – её голос сорвался на крик.       За дверью послышалось движение. Щёлкнул глазок.       – Успокойся, – донёсся глухой мужской голос. – Дон Энцо приказал тебе отдыхать.       – Я не буду здесь сидеть! Откройте! – закричала она, снова и снова колотя по двери. Её удары были жалкими, слабыми. Она лишь сбила костяшки в кровь о твёрдое дерево.       – Тише ты. Всполошишь весь дом, – равнодушно ответил страж. Шаги удалились.       Она осталась одна. Униженная, бессильная, запертая. Гнев и страх смешались в ядовитый коктейль. Она не будет их игрушкой. У неё есть сила. Её главное оружие. Её суть.       Она отошла в центр комнаты, где было больше всего места. Закрыла глаза, запрокинула голову, пытаясь отогнать панику, сосредоточиться. Она вызвала в памяти образ: большая чёрная лисица, стремительная и сильная, с двумя хвостами, развевающимися, как знамёна. Она вспомнила ощущение рвущихся мышц, треска костей, меняющейся кожи. Вдох. Выдох. Она потянулась к своей силе, к зверю внутри, призывая его вырваться на свободу.       Нужно уйти отсюда. Прочь из этого дома, прочь из этого города.       Она сконцентрировалась, вливая в попытку всю свою волю, всё отчаяние. Она должна превратиться. Просочиться сквозь решётку, спрыгнуть в сад и бежать, бежать, пока этот проклятый остров не скроется за горизонтом. Она ждала знакомого жара, внутренней ломки, которая всегда предшествовала трансформации. Ждала, когда её тело начнёт подчиняться древнему инстинкту.       Но ничего не происходило. Лишь лёгкая дрожь пробежала по телу, и перед глазами поплыли тёмные пятна от напряжения. Она попробовала снова, рыча от бессилия. Её тело не слушалось. Оно было просто… человеческим. Усталым, измученным, слабым. Истощение от побега, боль от браслета, пережитый ужас и последовавший за ним обморок — всё это выпило её до дна, оставив пустой оболочкой. Связь с её второй сущностью была разорвана.       Осознание обрушилось на неё с силой физического удара. Она не просто заперта в комнате. Она заперта в этом хрупком теле. Без своей скорости, без клыков, без обострённых чувств, которые давала ей лисья форма. Она была низведена до уровня тех, кого презирала и боялась. Она стала человеком. Беззащитным. Уязвимым.       Она медленно опустилась на ковёр, обхватив себя руками. Холодный ужас, куда более страшный, чем страх плена, сковал её изнутри. Они отняли у неё не только свободу. Они отняли у неё её саму. Теперь она была полностью в их власти. И улыбка того мужчины, Энцо, снова встала у неё перед глазами. Он знал. Он всё знал с самого начала.       Слёзы бессилия и ярости обжигали щёки. Она сидела на полу роскошной тюрьмы, сломленная и пустая. И впервые за долгое время Хикомори снова испытала это отвратительное чувство – отчаяние.

***

      Щёлкнул замок. Тяжёлая дубовая дверь отворилась с тихим, почтительным скрипом. Энцо вошёл в комнату, держа в руках серебряный поднос. На нём – тарелка с дымящимся мясом, кусок хлеба и стакан воды. Ничего лишнего. Топливо для тела. Он поставил поднос на массивный стол из тёмного дерева, и звук фарфора, коснувшегося лакированной поверхности, показался оглушительно громким в напряжённой тишине. Она сидела на полу, в самом дальнем углу, сжавшись в комок. Его рубашка была на ней как саван, скрывая фигуру, но не дикую энергию, что исходила от неё. Взгляд её разноцветных глаз был острым, как осколок стекла. Чистая, концентрированная ненависть. Зверь в клетке.       Он видел это сотни раз. Видел в глазах должников, конкурентов, предателей. Но в ней было что-то иное. Не просто страх или злоба. Глубокое, природное отторжение всего, чем он был. Это его забавляло.       – Ты голодна, – произнёс он. Это был не вопрос, а утверждение. Голос его был ровным, лишённым эмоций, как и всегда. Он не стал подходить ближе, сохраняя дистанцию. Уважал её пространство, как охотник уважает территорию опасного хищника. Он кивнул на поднос, источавший аромат жареной курицы с розмарином. Простой, сильный запах, бьющий прямо по инстинктам. Он видел, как дёрнулись её ноздри, как на мгновение её враждебность смешалась с чем-то более древним и насущным. Голод.       Она ничего не ответила. Лишь сильнее вжалась в стену, словно пытаясь слиться с ней. Её гордость была почти осязаемой, как каменная кладка этого дома. Она скорее умрёт с голоду, чем примет еду из его рук. Глупое животное. Думает, что стены — её тюрьма. Настоящая тюрьма – её собственное упрямство.       – Это не яд, – сказал он с тенью усмешки в голосе. – Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже была мертва. И уж точно не в моём доме.       Он видел, как в её глазах разгорается борьба. Первобытная потребность в пище сражалась с ненавистью к нему, её тюремщику. Этот внутренний конфликт был написан на её лице так ясно, словно он читал открытую книгу. Её тело предавало её, требуя калорий, тепла, жизни. А разум шептал об опасности, о том, что любая его подачка – это яд, даже если в ней нет отравы. Он наслаждался этим зрелищем. Ему нравилось ломать волю. Особенно такую крепкую.       – Я знаю, что ты ищешь. Твою семью, – продолжил он, переходя к делу. Хватит прелюдий. – Я также знаю, что на моей территории кто-то ведёт дела за моей спиной. Контрабандисты, которые привезли тебя сюда. Мне это не нравится.       Он сделал паузу, давая словам впитаться.       – Так что вот моё предложение. Сделка. Ты рассказываешь мне всё, что знаешь об этих людях. Имена, места, любые детали. Кто они, на кого работают. А я… я помогу тебе найти твоих родных.       Вот она, наживка. Простая, жестокая и неотразимая. Он не предлагал ей свободу. Свобода – иллюзия. Он предлагал ей то, чего она хотела больше всего на свете. Он видел, как изменилось её лицо. Ненависть никуда не ушла, но к ней добавился холодный расчёт. Она перестала быть просто загнанным зверем и превратилась в игрока, оценивающего свои шансы. Она понимала, что он – чудовище, порождение того же мира, что отнял у неё всё. Но сейчас это чудовище протягивало ей руку. Единственную руку помощи во всём этом проклятом городе.       Молчание затягивалось. Она не сводила с него глаз, и в их глубине он видел, как взвешиваются на невидимых весах её гордость и её долг. Ненависть к нему против любви к семье. Выбор был очевиден с самого начала, но ей нужно было пройти этот путь самой. Принять неизбежное. Принять тот факт, что для спасения тех, кого она любит, ей придётся заключить союз с дьяволом. То есть с ним.       – Почему я должна тебе верить? – её голос был хриплым от долгого молчания, но твёрдым. В нём не было ни следа мольбы.       Хороший вопрос.       – Ты не должна, – спокойно ответил он. – Но выбора у тебя нет. Ты заперта здесь. Ты слаба. А там, за этими стенами, те же люди, от которых ты сбежала. Они ищут тебя. И они найдут. А я – единственный, кто может защитить тебя и дать то, что ты ищешь. Власть, связи, люди. У меня есть всё это. У тебя нет ничего. Кроме информации, которая нужна мне.       Он говорил правду. Жестокую, неприкрытую правду. Это был его стиль.       Она медленно, очень медленно подняла на него взгляд. Ярость в нём уступила место ледяной решимости. Инстинкт выживания, помноженный на отчаянную преданность семье, победил. Она сделала свой выбор. Она была готова слушать. Готова говорить. Но он видел в её глазах и другое: она никогда не станет доверять ему. Она будет использовать его так же, как он использовал её. Что ж, это делало игру только интереснее.       Она чуть заметно кивнула. Этого было достаточно.       Но потом она заговорила снова, и её голос обрёл новую силу.       – Поклянись Солнцем и Луной, – потребовала она. – Поклянись, что ты спасёшь их. Моих младших. Братьев и сестёр. Поклянись, что вернёшь их мне.       Энцо на мгновение замер. Клятва. Какое старомодное, наивное слово. В его мире клятвы давали, чтобы потом их нарушить. Они были лишь инструментом, способом усыпить бдительность противника. Но для неё это было важно. Это была цена её сотрудничества. Не просто помощь, а священное обещание. Он посмотрел в её глаза – янтарный и карий – и увидел там несломленный дух. Она могла подчиниться обстоятельствам, но не ему. Она торговалась до последнего.       – Клянусь, – произнёс он холодно и отчётливо, вкладывая в это слово всю тяжесть своего имени. – Я найду их. Живыми или мёртвыми. И верну тебе. А теперь… ешь. Нам предстоит долгий разговор.

***

      Пустая тарелка. Чистая. Она вылизала её до блеска, как дикий зверь, добравшийся до падали. Энцо наблюдал за этим из-за своего массивного стола из чёрного дерева, не отрывая взгляда. Голод был хорошим мотиватором. Он ломал волю быстрее, чем боль. Теперь, когда топливо было залито в её измождённое тело, можно было приступать к работе.       Его кабинет был его крепостью: стены, заставленные книгами в кожаных переплётах, тяжёлые бархатные шторы, не пропускающие ни единого луча сицилийского солнца, и густой, въевшийся в дерево запах сигар и старых секретов. Она сидела напротив, на неудобном стуле для посетителей, прямая, как натянутая струна. Рубашка висела на ней мешком, но в осанке всё ещё была дикая, упрямая гордость.       – Начнём с начала, – его голос был тихим, но в этой мёртвой тишине он резал, как скальпель. – Расскажи мне всё. Горы, где вы жили. И как они вас взяли.       Хикомори вздрогнула, словно его слова вернули её в тот кошмар. Она долго молчала, глядя в одну точку на полированной поверхности стола. Он терпеливо ждал. Время было на его стороне. Наконец, она заговорила, её голос был низким и хриплым, лишённым всяких красок. Она рассказывала о Сардинии, о запахе можжевельника и вольной жизни в горах. Ерунда. Лирика. Он пропустил это мимо ушей, ожидая сути. И она дошла до неё.       – Охотники. Они пришли на рассвете. Мы были в лисьих телах, возвращались с ночной охоты. Они ждали нас. Везде были ловушки.       Она замолчала, сглотнув.       – Ловушки? – уточнил он, наклоняясь вперёд. Его интересовали детали, а не её драма.       – Сети, – выдохнула она. – Из металла. Тяжёлые. Они набрасывали их сверху. Как только металл касался шерсти… мы не могли… мы не могли измениться. Мы оказались заперты в своих телах. Беспомощные.       Металлические сети. Интересно. Значит, у этих ублюдков были не только ружья, но и знания. Они знали слабости своей добычи. Это повышало ставки. Это были не просто браконьеры. Это были профессионалы. Он сделал мысленную пометку. Уязвимость, которую можно использовать. И против неё, и против них.       – И что дальше? Они просто связали вас и погрузили?       – Они били нас, – её голос дрогнул, но она не заплакала. В её глазах плескалась лишь сухая, выжженная ярость. – Прикладами. Некоторые из младших скулили. Они смеялись. Говорили, что за двухвостую лису получат целое состояние. А потом… клетки.       Она описывала перевозку с отстранённостью человека, говорящего о чужой боли. Грубые железные ящики, в которых нельзя было даже встать. Их швыряли в кузов грузовика, как мешки с картошкой. Затем душный, вонючий трюм какого-то судна. Солёный воздух, смешанный с запахом ржавчины и страха. Энцо слушал, и в его голове выстраивалась карта маршрута. Сардиния – Сицилия. Морем. Значит, у них был свой корабль или договор с капитаном. Скорее всего, мелкое судно, которое не привлечёт внимания береговой охраны.       – Сколько дней вы плыли? – его вопрос был резким, выдёргивая её из воспоминаний.       – Не знаю. День. Может, два. Они почти не давали воды. Один раз бросили какие-то обрезки мяса. Хаято, мой младший брат… он заболел. Его тошнило, и он почти не двигался.       Её боль была для него просто информацией. Инструментом. Он видел, как она сжимает кулаки, костяшки пальцев побелели. Эта ненависть, эта жажда мести – вот что ему было нужно. Она не предаст сделку, пока её семья в опасности. Она будет его цепным псом, его ищейкой, его оружием. Ему нужно было лишь правильно направить её ярость. Он уже представлял, как спустит её с поводка на тех, кто посмел торговать на его земле без его разрешения.       – И вы прибыли в порт. Здесь, в Палермо, – констатировал он. – Ты сбежала. Как?       Этот вопрос интересовал его больше всего. Побег из порта, который он считал своим, был пощёчиной. Дыра в его системе безопасности. Она подняла на него взгляд, и в нём впервые промелькнуло что-то похожее на гордость. Её маленький акт неповиновения. Её крошечная победа в проигранной войне.       – Замок на моей клетке. Он был старый, ржавый. Я грызла его и била о прутья всю дорогу. Когда они выгружали нас, он поддался, – она говорила быстро, будто заново переживая тот момент. – Был хаос. Крики. Один из них отвлёкся. Решётка полностью не открылась, но я протиснулась, хоть и поранила бок. Выскользнула и побежала. Они кричали мне вслед, но я не оглядывалась. Я просто бежала. Оставив их там. Всех.       Последние слова она прошептала. Чувство вины. Ещё один рычаг. Прекрасно. Она сломала замок. Значит, контрабандисты экономили на оборудовании. Дилетанты в деталях, профессионалы в жестокости. Типичный портрет. Такие оставляют следы. Много следов.       Энцо откинулся на спинку кресла. Картина прояснялась. У него были отправные точки. Теперь нужна была конкретика. Он подался вперёд, положив локти на стол. Его взгляд стал жёстким, как сталь.       – Теперь детали. Сколько их было? Тех, кого ты видела.       – Пятеро. Или шестеро. Трудно сказать, – она потёрла виски.       – Вспомни. Как они выглядели? Одежда, лица, шрамы, татуировки. Любая мелочь.       – Один был старый. Седой. С бородой. Он командовал. У другого на шее был рисунок… змея. Кажется, змея. Остальные… просто самцы. В рабочей одежде.       – Акцент? На каком диалекте они говорили?       – Я… я не разбираюсь. Говорили грубо. Не так, как ты.       Не так, как он. Разумеется. Он был хищником иного порядка. Он не лаял, он наносил удар из тени. Его люди не носили змей на шее. Они носили дорогие костюмы и оставляли за собой лишь тишину.       – Транспорт. Грузовик, на котором вас везли. Марка? Цвет? Номера? Какие-то знаки на нём? Символы на клетках?       Он засыпал её вопросами, не давая времени на эмоции. Он вытягивал из неё факты, как хирург извлекает пулю. Она морщилась, закрывала глаза, пытаясь выудить из памяти эти ядовитые осколки. Её страдания были не важны. Важен был результат. Он получит имена. Он найдёт судно. И он покажет этим псам, что бывает с теми, кто охотится в лесу Волка.       Получив всё, что мог, на данный момент, Энцо резко поднялся. Разговор был окончен. Она вздрогнула от его внезапного движения, инстинктивно вжимаясь в стул. Она всё ещё видела в нём угрозу. Правильно. Так и должно быть.       – Этого пока достаточно, – холодно бросил он. Он подошёл к двери и открыл её. В коридоре тут же материализовался один из его людей. – Отведи её обратно в комнату. Проследи, чтобы у неё было всё необходимое.       Он не смотрел на неё, отдавая приказ. Она была больше не собеседником, а объектом, который нужно переместить из точки А в точку Б. Он видел, как охранник кивнул и шагнул к ней. Она поднялась, шатаясь от усталости, и, не сказав ни слова, пошла к выходу. В её глазах была пустота. Он выжал её досуха.       Дверь за ней закрылась. Кабинет снова погрузился в тишину. Энцо вернулся к столу, но не сел. Он подошёл к бару и налил себе виски. Один глоток. Второй. В голове уже складывался план. Змея на шее. Старик с бородой. Ржавые замки. Мелкая, но наглая шайка. Они допустили ошибку. Они оставили свидетеля. И этот свидетель теперь принадлежал ему. Он осушил стакан и поставил его на стол с глухим стуком.       Пора было выпускать на охоту настоящих волков.