Глава 6

      Кабинет встретил её той же удушающей тишиной. Энцо не поднял головы, когда она вошла. Он просто ждал. Он знал, что Сальваторе привёл её. Он чувствовал её присутствие, как хищник чувствует чужака на своей территории. Запах озона после грозы, можжевельника и ярости. Ярость была новой нотой. Сильной. После склада она пахла ненавистью. Это было хорошо. Ненависть – чистое, качественное топливо. Гораздо лучше страха.       Он медленно перевернул страницу отчёта, который даже не читал. Пустой жест. Театр для одного зрителя, который должен был понять своё место. Она стояла посреди комнаты, не двигаясь. Упрямая. Лишь подрагивали кончики её лисьих ушей, улавливая скрип его кожаного кресла, тиканье часов. Она была на взводе. Готова к прыжку или к бегству.       Оба варианта были бесполезны.       Наконец, он отложил бумаги. Поднял взгляд. Её разноцветные глаза встретили его в упор. В них не было мольбы. Только выжженная земля, на которой ещё тлели угли гнева. Сальваторе сделал свою работу. Он показал ей, что она – не гость и не союзник. Она – инструмент. Актив. И теперь пришло время этот актив использовать по полной программе.       – Ты злишься, – констатировал он, не спрашивая. Его голос был ровным, безразличным. Он не осуждал и не одобрял. Он просто считывал данные. – Злишься, что пришлось смотреть, как другого зверя увозят в клетке. Злишься на Сальваторе. На меня.       Она молчала. Лишь её ноздри чуть дрогнули.       – Глупо, – заключил он. – Эмоции – роскошь. У тебя её нет.       Он подождал секунду, давая словам впитаться, стать ядом в её крови. Затем, не меняя выражения лица, он протянул руку и подвинул к ней по гладкой поверхности стола две небольшие фотографии. Глянцевые, цветные. Они скользили по тёмному дереву, как два приговора. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел, как она сделает неуверенный шаг вперёд. Потом ещё один. Её взгляд упал на стол.       Энцо видел, как её тело окаменело. Как из неё будто выпустили весь воздух. На первой фотографии был мальчишка-кицунэ. Младший брат. Хаято. Тот самый, которого, по её словам, тошнило на корабле. Он сидел в тесной проволочной клетке, обхватив колени руками. Глаза, полные ужаса, смотрели прямо в объектив. На второй – девочка. Юмили. Её сестра. Она забилась в дальний угол такой же клетки. На её щеке виднелась свежая ссадина.       – Они живы, – его голос разрезал тишину, как скальпель. – Пока что.       Хикомори медленно подняла на него взгляд. Вся её гордость, вся её ярость исчезли.       Остался лишь первобытный, животный страх за своих младших. Это было то, что ему нужно. Абсолютная, незамутнённая мотивация.       – Где они? – прошептала она. Голос сорвался.       – Недалеко. Их готовят к продаже. Через два дня в пригороде состоится закрытый аукцион для особых клиентов. Твои брат и сестра – главные лоты, – он говорил это так, будто зачитывал биржевую сводку. Цифры, факты, ничего личного. – Времени у нас почти нет. Как только молоток стукнет в третий раз, они исчезнут. Навсегда. Ты их больше никогда не увидишь.       Он намеренно сгущал краски. Давил на самое больное. Надежда, смешанная с отчаянием – взрывоопасный коктейль, который сносил любые преграды. Любую волю. Она смотрела на фотографии, её пальцы впивались в собственные предплечья. Она дрожала. Наконец-то.       – Ты… ты поможешь? – её вопрос был пропитан отчаянной, последней надеждой.       Энцо откинулся на спинку кресла. Вот он, ключевой момент. Точка невозврата. Он мог бы просто сказать 'да'. Но этого было мало. Ему не нужен был благодарный союзник. Ему нужен был покорный солдат. Оружие, которое не задаёт вопросов.       – Я не просто помогу. Я их вытащу, – сказал он медленно, чеканя каждое слово. Он подался вперёд, опираясь локтями о стол. Его взгляд впился в неё, холодный и тяжёлый, как сталь. – Но за это ты заплатишь. Не информацией. Не услугами. А кое-чем поважнее. Он сделал паузу. Она замерла, не дыша.       – Ты будешь моей, – продолжил он. – Полностью. Безоговорочно. Если я скажу прыгнуть, ты спросишь только, как высоко. Если я прикажу тебе пойти в огонь, ты пойдёшь. Если я велю тебе убить… ты нажмёшь на курок. Никаких вопросов. Никаких сомнений. Никакой гордости. Никакой воли, кроме моей. Ты станешь моим личным цепным псом. Моей тенью. Моим оружием.       Он видел, как её лицо меняется. Как страх борется с унижением. Она смотрела на фотографии детей, потом снова на него. В её глазах метался зверь, загнанный в угол. Она понимала, что он не просто предлагает сделку. Он предлагал ей рабство. Добровольное, осознанное. Он отнимал у неё последнее, что у неё оставалось – саму себя.       – Я… – начала она, но голос предал её.       – Это не просьба, – отрезал он. – Это условие. Единственное. Или ты принимаешь его сейчас, или я сожгу эти фотографии, и ты можешь возвращаться в свою комнату. Ждать новостей о том, в чью коллекцию попала твоя семья. Выбор за тобой. Но делай его быстро. Часы тикают.       Он снова откинулся на спинку кресла, демонстрируя, что разговор окончен. Он предоставил ей право выбора, которого у неё на самом деле не было. Это была его игра, его правила. Он смотрел, как её грудь тяжело вздымается, как она борется с собой. Он видел момент, когда она сломалась. Это было почти незаметно. Просто плечи чуть опустились, а в глазах погас последний огонёк сопротивления.       Она сжала кулаки так, что побелели костяшки. Затем медленно, почти неразличимо, кивнула. Один раз. Этого было достаточно. В его мире слова не имели значения. Значение имели только действия. И этот кивок был её подписью на контракте, написанном кровью. Внутри него ничего не дрогнуло. Ни удовлетворения, ни жалости. Лишь холодное подтверждение, что расчёт был верен. План сработал. Он поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена.       – Хорошо. Теперь ты моя. Сальваторе проводит тебя. Будь готова. Мы выступаем завтра на рассвете.       Он отвернулся к окну, спиной к ней. Он больше не смотрел на неё. Она перестала быть объектом переговоров и стала его собственностью. А на свою собственность он смотрел лишь тогда, когда собирался её использовать.

***

      Рассвет над Палермо сочился грязным, серым светом, проникая сквозь щели в заколоченных досках. Воздух на чердаке был густым и спёртым, пахнущим вековой пылью, мышиным помётом и гнилым деревом. Хикомори стояла босая на шершавых, холодных досках, и каждая заноза под её ступнями была осязаемым напоминанием о том, где она находится. Это была не её территория. Не её мир. Люди Энцо двигались вокруг неё бесшумными тенями, их слаженные, отточенные жесты говорили о годах тренировок. Они были хищниками, но хищниками городскими – их сила была в стали оружия и холодной дисциплине, а не в крови и инстинктах.       Её же инстинкты кричали.       Каждый нерв был натянут до предела. Она слышала, как внизу, на улице, проехала первая машина, как заворковали проснувшиеся голуби. Она улавливала запах оливковых деревьев, смешанный с вонью гниющего мусора из соседнего переулка. И сквозь всё это – чужой, раздражающий аромат. Энцо. Он стоял рядом, не двигаясь, но его присутствие ощущалось как давление, как тяжёлый камень на груди. От него пахло дорогим табаком, горьким кофе и снова морем. Полным штилем. Слишком спокойным.       – Они не любят рисковать. Выведут их на воздух только перед самой отправкой, чтобы 'товар' проветрился, – тихий голос Сальваторе разрезал пыльную тишину. Он стоял у другого края окна, его силуэт был напряжённым и хищным.       Хикомори не ответила. Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к единственному просвету, который открывал вид на внутренний двор склада.       Энцо сделал едва заметное движение. Он протянул ей тяжёлый чёрный бинокль. Металл и стекло. Холодные, мёртвые человеческие артефакты. Она не хотела его брать. Касаться чего-то, что принадлежало ему, было сродни ожогу. Но она заставила себя. Её пальцы сомкнулись на рифлёной поверхности. Он не отпускал бинокль ещё секунду, и их руки соприкоснулись. Его кожа была тёплой. Живой. Этот контраст с его ледяным взглядом был неестественным, пугающим. Она резко отдёрнула руку, словно её ударило током.       – Смотри, – приказал он. Голос ровный, безэмоциональный.       Её руки дрожали, когда она подносила бинокль к глазам. Мир на мгновение расплылся, превратившись в мутное пятно, а затем резкость вернулась, и двор склада оказался так близко, будто до него можно было дотянуться рукой. И она увидела их. Сердце пропустило удар, а затем забилось частым, рваным ритмом, отдаваясь болью в рёбрах. Хаято. Юмили. Их вытолкали из тёмного дверного проёма двое мужчин в грязных робах. Её брат споткнулся о порог и чуть не упал, его тощее тельце в слишком большой, порванной футболке казалось хрупким, как осенний лист.       Юмили, её смелая, гордая Юмили, держалась прямо, но Хикомори видела, как подрагивают её плечи. На щеке сестры темнел уродливый синяк. Они были напуганы. Их глаза, такие же разноцветные, как у неё, метались по двору, полные животного ужаса. Они искали путь к бегству там, где его не было.       – Хаято… – вырвалось у неё тихим, сдавленным шёпотом. Она видела, как он ёжится от утреннего холода, обхватив себя руками. Тот самый жест, который она знала с его рождения. Он всегда так делал, когда ему было страшно.       Она уже подалась вперёд, когда стальная хватка сомкнулась на её предплечье. Пальцы Энцо впились в её кожу, как тиски. Боль была резкой, отрезвляющей. Он дёрнул её назад с такой силой, что она едва не упала. Бинокль с глухим стуком ударился о пол.       – Я сказал 'смотри', – прошипел он ей прямо в ухо. Его дыхание опалило кожу. – А не 'сдохни'.       – Пусти, – прорычала она, пытаясь вырваться. Но его хватка была железной. Он был сильнее. – Они там! Я должна…       – Ты ничего не должна, кроме как подчиняться, – его голос стал жёстким, как сталь. Он развернул её к себе. Его зелёные глаза были холодными и ясными. В них не было ни сочувствия, ни злости. Только расчёт. – Ты дала мне слово. Или твоё слово ничего не стоит, кицунэ?       Клятва. Он отнимал у неё всё. Он превращал её в послушную куклу, и она сама на это согласилась. Она медленно перестала сопротивляться. Опустила взгляд. Подчинение. Оно было горьким, как яд.       Он не сразу отпустил её руку. Он смотрел на неё ещё мгновение, изучая, оценивая. Убеждаясь, что цепь снова натянута. Затем его пальцы разжались. На её коже остались красные следы от его хватки. Он кивком указал на бинокль, валяющийся на полу.       – Подними, – приказал он. – И продолжай наблюдать. Не как сестра. Как охотник. Изучай их. Считай. Запоминай лица, оружие, привычки. Каждую мелочь. Твоя ярость их не спасёт. А вот твои глаза и чутьё – могут. Преврати свою ненависть в информацию. Это единственное, что сейчас имеет цену.       Она молча подняла бинокль. Стекло не треснуло. Она снова поднесла его к глазам. Двор был таким же. Хаято и Юмили всё так же стояли, окружённые врагами.

***

      Её мир сузился до двух окуляров бинокля. Грязный, залитый блеклым утренним светом двор, пахнущий соляркой и безнадёгой. Безликие фигуры охранников, их ленивые движения, скучающие лица. Люди, для которых чужая жизнь была лишь строчкой в накладной. Она заставила себя дышать ровно, как учил Энцо. Превратить ненависть в информацию. Холодный, отстранённый анализ. Четыре охранника во дворе. Двое у ворот. У всех пистолеты на поясе, у двоих – короткоствольные автоматы. Они расслаблены. Уверены в себе.       Но вся эта напускная дисциплина рассыпалась в прах, когда один из них, широкоплечий ублюдок с грязными волосами, лениво ткнул Юмили в плечо. Просто так. От скуки.       Её сестра пошатнулась, но устояла. Вся её маленькая, гордая фигурка напряглась, как струна.       И этого хватило Хаято. Он дёрнулся вперёд, выставив перед собой худые руки. Нелепый, отчаянный жест. Попытка защитить. Он даже не закричал, лишь издал сдавленный, похожий на скулёж звук. Второй охранник, тот, что стоял позади, отреагировал с молниеносной, отработанной жестокостью. Он не раздумывал. Просто развернулся и наотмашь ударил мальчика прикладом автомата по спине. Глухой, мокрый звук. Звук ломающейся кости.       Хаято рухнул на землю, как мешок. Свернулся клубком. Не двигался.       Что-то внутри Хикомори оборвалось. С оглушительным треском. Холодный расчёт Энцо, его приказы, клятва, данная в тёмном кабинете, – всё это сгорело в один миг. Её затопила ярость. Не человеческая злость, а нечто древнее, первобытное. Сила, дремавшая в её истощённом теле, проснулась от этого звука. Она хлынула по венам раскалённой лавой, выжигая боль, страх и унижение. Мышцы налились мощью, которую она уже забыла. Мир в окулярах бинокля стал невыносимо чётким. Она видела каплю пота на виске ублюдка, ударившего её брата. Слышала его довольное сопение.       Она знала, что должна делать.       – Стоять, – голос Энцо был холодным, как лёд, но прозвучал где-то далеко, в другом мире. В том, где ещё существовали правила и сделки.       Из её груди вырвалось рычание. Низкое, гортанное, полное обещания смерти. Оно заставило Сальваторе, стоявшего у стены, вздрогнуть и потянуться к оружию. Энцо шагнул к ней, его рука метнулась, чтобы схватить её, удержать, подчинить. Слишком поздно. Он был быстр, но она была быстрее. Она была чистым инстинктом.       Она бросилась к окну. Не к просвету, а сквозь него.       Рама, прогнившая от времени, разлетелась в щепки. Осколки старого стекла брызнули во все стороны. На миг её тело зависло в воздухе, силуэт на фоне серого неба. И в этот миг началось преображение. Боль была острой, но желанной. Кости ломались и срастались заново, принимая иную форму. Кожа горела, покрываясь густым чёрным мехом.                   Человеческие черты исказились, вытянулись в хищную морду. Позвоночник трещал, два хвоста вырвались на свободу. Она летела вниз, и её тело росло, менялось, обретая свою истинную суть.       Она приземлилась на все четыре лапы с такой силой, что земля под ней содрогнулась. Пыль и мелкие камни взметнулись в воздух. Там, где мгновение назад была девушка, теперь стоял зверь. Огромная чёрная лиса, ростом по бедро взрослому мужчине. Два хвоста медленно качались из стороны в сторону, словно два чёрных языка пламени. Разноцветные глаза – один янтарный, другой карий – горели неистовым огнём. Из приоткрытой пасти, полной острых клыков, вырывалось низкое, угрожающее рычание.       – Dio cane…       Крик одного из охранников утонул в её рёве. Она не дала им времени опомниться. Чёрная молния. Она сорвалась с места, и мир превратился в смазанное пятно. Первый, тот, что ударил Хаято, даже не успел поднять автомат. Она врезалась в него всей своей массой. Раздался хруст рёбер. Мужчина отлетел на несколько метров и мешком рухнул у стены склада, больше не двигаясь. Она не остановилась, не оглянулась. Её цель была дальше.       – Стреляйте! В неё, стреляйте!       Воздух взорвался грохотом выстрелов. Пули защелкали вокруг, выбивая куски бетона из стен, взрывая фонтанчики пыли у её лап. Но они были слишком медленными. Она двигалась не по прямой. Её тело изгибалось, уворачиваясь от смертоносного металла с невозможной, сверхъестественной грацией. Она была ветром, тенью, ночным кошмаром, обретшим плоть. Ещё один охранник вскинул пистолет. Она прыгнула на его грудь. Вырвала трахею один резким рывком. Прыгнула дальше ещё до того, как его тело коснулось земли.       Двое оставшихся у ворот открыли беспорядочный огонь. Они палили в панике, больше мешая друг другу. Она метнулась в сторону, за массивный контейнер для мусора. Пули с визгом рикошетили от ржавого металла. На секунду воцарилась тишина. Они перезаряжались. Она выскочила с другой стороны. Один из них обернулся, и его глаза расширились от ужаса. Её пасть сомкнулась на его руке, державшей автомат. Кости хрустнули. Он взвыл от боли, и оружие упало на землю.       Последний. Он бросил автомат и побежал. Глупец. От неё нельзя было убежать. Два прыжка, и она настигла его, сбила с ног. Она нависла над ним, прижав к земле тяжёлой лапой. Он смотрел в её горящие глаза и скулил от ужаса, как побитый щенок. Она видела его страх. Чувствовала его отвратительный запах. Тявкнула коротко – и с наслаждением погрузила когти в его живот.       Двор затих. Воздух был пропитан запахом пороха и крови. Она медленно развернулась. Её шерсть была покрыта пылью и кровью. Но чужой. На ней не было ни единой царапины. Она сделала несколько шагов, и её огромное тело снова начало меняться. Процесс был обратным, но таким же быстрым. Чёрный мех втянулся, кости приняли прежнюю форму.       Через несколько секунд на земле стояла нагая девушка. Она дрожала, но не от холода. От переизбытка силы, от схлынувшего адреналина.       Она подбежала к брату. Он лежал на боку, тихо постанывая. Юмили уже была рядом с ним, пытаясь перевернуть его. Её лицо было бледным, по щеке текла слеза, смешиваясь с грязью.       – Хикомори… – прошептала она, увидев сестру. В её голосе было и облегчение, и страх.       Хикомори опустилась на колени. Она осторожно коснулась спины Хаято. Он застонал громче. Ярость ушла, оставив после себя пустоту и ледяной страх. Она спасла их. Но какой ценой?       Она подняла голову и посмотрела наверх, на разбитое окно чердака. Заметила силуэт Энцо, почувствовала на себе его взгляд. Оскалилась по-звериному. И снова вернула всё внимание на своего брата.

***

      Энцо смотрел вниз. Двор напоминал скотобойню. Шесть мешков с мясом, брошенные вперемешку с гильзами и осколками. В центре, как бледный, дрожащий цветок, выросший из крови, стояла она. Нагая, грязная, с прилипшими к коже волосами. Животное, снова притворившееся женщиной. Он не чувствовал ни злости, ни удивления. Только холодное, расчётливое удовлетворение. Актив только что продемонстрировал свои полные технические характеристики. Впечатляет. Убытки приемлемы. Он сделал едва заметный жест своим людям, оставшимся на чердаке, и начал спускаться. Скрип прогнивших ступеней был единственным звуком в наступившей тишине.       Он не спешил.       Каждый шаг вниз по ветхой лестнице был взвешенным, обдуманным. Воздух внизу был густым, металлическим от запаха свежей крови. Он втянул его ноздрями. Запах работы. Грязной, но необходимой. Его ботинки коснулись бетона, усыпанного пылью и мелкими камнями. Он прошёл мимо первого тела, не удостоив его взглядом. Мусор. Расходный материал. Его внимание было приковано к ней. Хикомори. Она стояла на коленях рядом с братом, её спина была напряжена, как у зверя, готового к новому прыжку. Дети – ключ. Он это знал с самого начала.       – Сальваторе, – голос Энцо прозвучал ровно, безэмоционально, разрезая тяжёлое молчание.       Его правая рука появился из тени, словно был там всегда. Лицо Сальваторе было непроницаемо, но в глазах застыло уважение, смешанное со страхом. Он смотрел не на босса, а на то, что сделала эта девчонка.       – Да, дон Энцо?       Энцо кивнул в сторону детей, которые жались друг к другу. Мальчишка постанывал, девочка тихо всхлипывала, вцепившись в руку сестры. Их страх был осязаем. Хорошо. Страх делает людей сговорчивыми.       – Отвези их к Джованни. Немедленно. Пусть осмотрит обоих. Особенно мальчишку. Он должен быть в рабочем состоянии.       – Будет сделано, – Сальваторе двинулся вперёд, его шаги были мягкими, почти кошачьими. Он не хотел спугнуть этих диких зверьков ещё больше. Он протянул руку, пытаясь говорить успокаивающе.       – Пойдёмте, дети. Вам помогут.       Но Юмили с криком вцепилась в руку Хикомори. Её маленькое тело сотрясалось от рыданий. Она мотала головой, её заплаканные глаза были полны ужаса. Она смотрела на Сальваторе как на очередного монстра.       – Нет! Не пойду! Хикомори, не отпускай меня! Пожалуйста!       Хикомори инстинктивно подалась к сестре, её тело напряглось, готовое защищать. В её разноцветных глазах снова вспыхнул опасный огонь. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, возможно, прорычать. Но не успела. Рука Энцо опустилась на её плечо. Пальцы сомкнулись, как стальной капкан. Не грубо, но с такой силой, что любая мысль о сопротивлении умерла, не родившись. Он не смотрел на неё. Его взгляд был направлен на Сальваторе.       – Забирай, – приказал он.       Сальваторе, не колеблясь, подхватил Юмили, которая отчаянно закричала, пытаясь вырваться. Другой человек Энцо осторожно поднял Хаято на руки. Мальчик застонал от боли, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Они понесли их к машине, припаркованной за воротами. Хикомори дёрнулась, пытаясь вырваться из хватки, её мышцы напряглись под его пальцами. Он лишь немного усилил давление. Она замерла. Беспомощно наблюдая, как её семью уносят.       – Всё будет хорошо! – крикнула она им вслед, её голос сорвался. – Я найду вас! Я обещаю!       Она сама не верила в эти слова. Они звучали жалко. Пусто. Особенно здесь, посреди бойни, устроенной ею же. Хватка Энцо не ослабевала. Он заставлял её смотреть. Смотреть, как её плачущую сестру усаживают в чёрный седан. Как её раненого брата укладывают рядом. Она видела их испуганные лица в заднем стекле, пока машина не скрылась за углом, увозя с собой единственное, что имело для неё значение.       Двор опустел. Остались только он, она и мертвецы.       Он всё ещё молчал. Это молчание было оглушительным. Оно давило, унижало, вбивало в землю сильнее любых ударов. Она ожидала криков, угроз, наказания за неподчинение. Но он просто стоял, держа её. И в этой тишине к ней пришло осознание. Холодное, как лезвие ножа под рёбрами. Её ярость ничего не изменила. Её сила не принесла ей свободы. Она не вырвалась из клетки. Она лишь показала тюремщику, насколько острыми могут быть её когти. Она не стала свободнее. Она стала ценнее. Более опасным, более эффективным инструментом в его руках.       Он знал.       Он всё понял в тот момент, когда увидел её в лисьем обличье. Он оценил. Просчитал. И теперь просто закреплял результат. Её клятва подчинения больше не была просто словами. Теперь она была выжжена на её шкуре этим унизительным бессилием. Он отнял у неё семью, чтобы потом вернуть по кусочкам. За верную службу.       Когда звук мотора машины окончательно затих вдали, он наконец отпустил её плечо. На её коже остались бледные следы от его пальцев. Она не шелохнулась, боясь даже дышать. Он обошёл её, его взгляд скользнул по её обнажённому телу без тени интереса, словно он осматривал статую. Затем он грубо схватил её за предплечье. Его прикосновение было деловым. Лишённым всякой эмоции.       – Идём.       Это было его первое слово с тех пор, как он спустился. Он потащил её за собой, не заботясь о том, что она едва поспевает за ним. Он вёл её прочь от мёртвых тел, через лужи крови, к своей машине, стоявшей в тени. Он рывком открыл переднюю пассажирскую дверь.       – Садись.       Она на мгновение замерла. Он нетерпеливо дёрнул её руку. Она подчинилась, неуклюже забираясь на холодное кожаное сиденье. Она чувствовала себя грязной, униженной, абсолютно разбитой. Он захлопнул за ней дверь. Обошёл машину, сел за руль. Двигатель завёлся с тихим, хищным рокотом. Он не смотрел на неё. Его профиль в тусклом свете утра был высечен из камня. Он просто вёл машину, увозя её из этого кровавого двора в новую, ещё более страшную клетку.

***

      Машина неслась по пустынной утренней дороге, пожирая километры асфальта. Двигатель рокотал ровно и мощно, как сытый хищник. Хикомори смотрела в боковое стекло, но не видела ничего. Ни оливковых рощ, ни древних каменных оград, ни бледного неба Сицилии. Её взгляд был обращён внутрь, в выжженную пустоту, оставшуюся после всепоглощающего пламени ярости. Кровь и грязь высыхали на её коже, стягивая её неприятной коркой. Холодная кожа сиденья была оскорбительной. Каждый поворот, каждое ускорение машины вжимало её в это кресло, напоминая о её положении. Пленница. Вещь. Оружие.       Энцо вёл машину одной рукой, вторая спокойно лежала на подлокотнике. Он не смотрел на неё. Не произносил ни слова. Его профиль был неподвижен, словно высечен из мрамора. Безразличный. Контролирующий. Она чувствовала его присутствие каждой клеткой кожи, как чувствует мышь присутствие удава в тёмной норе. Он был угрозой, даже когда ничего не делал. Эта тишина была страшнее криков и ударов. Она длилась вечность.       Внезапно он замедлил ход. Его правая рука поднялась, и она инстинктивно напряглась, готовая к удару. Но он лишь пожал плечами, снимая свой идеально скроенный тёмный пиджак. Он небрежно, одним движением, бросил его ей на колени. Тяжёлая, дорогая ткань упала на её бёдра. Она вздрогнула от неожиданности, от запаха, который ударил в нос. Запах его парфюма – терпкий, древесный, с нотами табака и пороха. Запах власти. Запах её клетки.       – Прикройся, – его голос прозвучал глухо, почти безразлично.       Она медленно, с неохотой, потянула пиджак на себя. Ткань на подкладке была гладкой, как шёлк. Она окутала её плечи, и на мгновение стало теплее. Но это тепло было чужим, враждебным. Оно пахло им. Она чувствовала себя так, словно он заклеймил её своим запахом, пометил как свою собственность. Она молча смотрела вперёд, сжимая в руках лацканы его пиджака. Это была первая капля унижения в океане, который её ждал.       Машина снова набрала скорость. И он заговорил. Его голос изменился. В нём больше не было той режущей стали, что во дворе. Он стал ниже, спокойнее, почти задумчивым. Это было так неожиданно, что Хикомори невольно повернула к нему голову, навострила уши. Она ожидала чего угодно – обвинений, угроз, холодного приказа. Но не этого.       – То, что ты сделала там… твоя ярость. Я понимаю её, – сказал он, глядя на дорогу. – Когда речь идёт о семье, сгорают все предохранители. Забываешь о правилах, о последствиях. Есть только одна цель – защитить своих. Любой ценой.       Хикомори замерла. Она смотрела на него, пытаясь найти в его словах ложь, подвох, очередную манипуляцию. Но его тон был ровным. В нём не было фальши. Была лишь констатация факта, произнесённая человеком, который знал, о чём говорит. Это пугало и сбивало с толку. Монстр, который держит её в плену, который только что отнял у неё брата и сестру, говорит, что понимает её боль? Это было невозможно. Это было неправильно. Её мир, где всё делилось на чёрное и белое – на неё и на них, на жертв и на охотников – пошатнулся.       – За семью можно сжечь весь мир, – добавил он тихо. – Я это знаю.       Пауза, которая последовала за его словами, была густой и тяжёлой. А потом его голос снова изменился. Словно щёлкнул невидимый тумблер. Вся теплота, вся тень понимания исчезли без следа. Остался только лёд. Холодный, острый, безжалостный. Он повернул голову и посмотрел прямо на неё. Его зелёные глаза были как осколки бутылочного стекла.       – Но это было безрассудно. И глупо, – отчеканил он каждое слово. – Ты показала им всё. Свою силу. Свою уязвимость. Ты превратилась в зверя и разорвала шестерых вооружённых мужчин. Впечатляюще. Но теперь они знают, на что ты способна. Теперь они будут готовы. Ты усложнила мне работу.       Он снова отвернулся к дороге. Его слова падали в тишину салона, как камни. Обвинение было ясным. Она была не героем, спасшим семью. Она была проблемой. Неконтролируемым активом, который подвёл своего хозяина. От его прежнего «понимания» не осталось и следа. Это была игра. Он показал ей пряник, а теперь бил кнутом.       – Этого больше не повторится, – продолжил он ледяным тоном. – Твои инстинкты мне пригодятся. Твоя ярость – нет. С этого момента ты действуешь только по моему приказу. Думаешь по моему приказу. Дышишь по моему приказу.       Её пальцы до боли впились в ткань пиджака. Гнев, который она считала исчерпанным, снова начал тлеть в груди. Но это был бессильный гнев. Она чувствовала, как вокруг неё сжимаются стены. Он не просто держал её в плену. Он собирался сломать её изнутри.       – По приезде на виллу на тебя наденут браслет, – буднично сообщил он, словно говорил о погоде. – Стальной. Широкий. Он будет на твоём запястье всегда.       Слово 'стальной' ударило её, как пощёчина. Холодный ужас пронзил её насквозь, вытесняя остатки гнева. Металл. Проклятие её рода. Символ неволи. Она знала, что это значит. Полный контроль. Конец её последней свободы, её истинной сути. Она не сможет сбежать. Не сможет защититься. Не сможет даже стать собой. Она будет заперта в этом хрупком человеческом теле. Навсегда.       – Нет… – вырвался из её горла тихий, сдавленный хрип.       – Да, – отрезал он, не удостоив её взглядом. – Он будет на тебе, пока я не решу его снять. Ты будешь переворачиваться только тогда, когда я прикажу. И только в ту форму, в которую я прикажу. Твоя сила теперь принадлежит мне. Это плата за твою глупость.       Она откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как воздух выходит из лёгких. Это было хуже смерти. Он забирал у неё не просто свободу. Он забирал у неё душу. Он превращал её в марионетку. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись испуганные лица Хаято и Юмили в заднем стекле уезжающей машины. Боль сдавила сердце с новой силой. Всё ради них. Всё, что она делала, было ради них.       Словно прочитав её мысли, Энцо нанёс последний, сокрушительный удар.       – Ты хочешь снова увидеть Хаято и Юмили? – его вопрос был тихим, почти вкрадчивым.       Но в нём содержалась вся тяжесть мира.       Она не смогла ответить. Лишь судорожно кивнула, не открывая глаз. Слёзы жгли веки, но она не позволила им пролиться. Не перед ним.       – Тогда ты будешь делать всё, что я скажу, – его голос был окончательным приговором. – Без вопросов. Без вспышек ярости. Ты будешь моим оружием, когда я этого захочу. И послушной девочкой всё остальное время. Ты будешь моей. Это понятно?       Она молчала. Молчание было её единственным ответом. Её согласием. Её капитуляцией. Клетка захлопнулась. И на этот раз она была сделана не из камня и стали, а из её собственной любви и её собственного бессилия.