Глава.2

II

-"If I tell you about the darkness inside,

will you still look at me like the sun?"

~~~

Темнота была такой плотной, что я перестала различать, где у меня веки, а где — стены вокруг. Элиза толкнула меня внутрь, и дверь закрылась с глухим стуком. Ни щеколды. Ни замка. Только звук её шагов, удаляющихся по коридору. И тишина. Я опустилась на холодный пол. Под пальцами — грязь, крошки, что-то липкое. Воздух здесь пах сыростью, плесенью и чужим страхом. Тем самым, который въедается в стены, если люди долго плачут в одном месте. Я обхватила колени руками и спрятала лицо. «Илларион. Они приведут его. Что они с ним сделают?» Мысль билась внутри, как птица в клетке. Я пыталась её успокоить — не получалось. Сердце колотилось где-то в горле. Не помню, сколько просидела тогда в подсобке. Время тянулось мучительно долго, но тогда я не знала, что всё только начинается. Не помню, как за мной пришли, как я шла по коридору в кабинет этой старой ведьмы. Но отчётливо помню запах крови — кислый, металлический вкус этого места. Он навсегда врезался в мой разум под корку. В кабинете Мадлен пахло воском и сухими травами. Меня поставили у стены, лицом к пустому пространству посередине. Привели Иллариона. Он был жив — это первое, что я увидела. Жив. Второе — его лицо. Один глаз заплыл так, что не было видно — открыт он или закрыт. Губа разбита, кровь текла по подбородку, капала на грязную рубашку. Он шёл сам — но едва. Мадлен встала с кресла и медленно обошла его, как волк, примеряющийся к жертве. — Серана, — позвала она, не повышая голоса. — Ты знаешь, почему вы здесь? Я молчала. — Ты испортила вечер важных гостей. Разлила вино на господина Хольта. Опозорила меня перед людьми, которые платят мне за уют и покой. Ты понимаешь, что за это бывает? — Да, госпожа, — выдавила я. — И что же? — Наказание. — Твоё лицо — слишком красивый товар. Я не могу его испортить. Не сейчас. Она повернулась к Иллариону. — А вот он… — Мне плевать на него, — сказала я. Слова вырвались сами. Я услышала свой голос — чужой, ровный, холодный. — Плевать? — переспросила Мадлен. Она не удивилась. Не разозлилась. Напротив — в её голосе зазвучало что-то похожее на удовольствие. — Ну что ж, посмотрим. Кивок палачу. Короткий. Почти незаметный. Первый удар. Плеть взвизгнула в воздухе, и звук её соприкосновения со спиной Иллариона был мокрым — не как в театре, где хлопают по дереву. Нет. Это было как удар мясника по туше. Глухой, тяжёлый, с хлюпаньем. Рубашка на его спине лопнула. Там, где прошёлся свинцовый наконечник, осталась неровная алая полоса. Кровь выступила не сразу — сначала кожа побелела, потом налилась алым, и только после этого потекла по лопаткам, собираясь в тёмные дорожки. Илларион не издал ни звука. Только сжал руки в кулаки так, что побелели костяшки, и опустил голову. Я смотрела. Мне казалось, что если я отведу взгляд — он умрёт. — Продолжай, — сказала Мадлен, садясь в кресло. Второй удар пришёлся ниже — по пояснице. Илларион качнулся, но устоял на коленях. Его спина превращалась в живопись из крови и разорванной кожи. Я видела, как вздрагивают его лопатки при каждом новом свисте плети. Я должна была молчать. Чем громче твоя боль — тем слаще ей. Третий удар. Кусок свинца пропорол кожу на левом боку. Кровь потекла быстрее, заливая край штанов. Илларион закусил губу так сильно, что из разбитой раны на подбородке добавилась новая струйка алого. Я сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как металлический привкус заполняет рот — я прокусила щёку изнутри, чтобы не закричать. Четвёртый удар. Илларион упал. Лицом в пол. Руки вытянуты вперёд, пальцы царапают доски. Он попытался подняться — но тело не слушалось. Только хрип вырвался из груди. Не крик. Не стон. Что-то животное, сдавленное, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Встань, — бросила Мадлен. Он не мог. — Встань, или я велю бить, пока ты не перестанешь дышать. Он встал. Шатаясь, упираясь здоровой рукой в пол, подтягивая сломанную, волоча ноги. Встал. И посмотрел на меня. Здоровым глазом — тёмным, мокрым, но горящим. Он не просил помощи. Он просил меня — не ломаться. Пятый удар пришёлся по старой ране. Кожа там уже была сорвана — ремешки плети вошли в мясо, и я услышала этот звук. Влажный, рвущий. Как если бы раздирали сырую говядину. Из горла Иллариона вырвался звук. Не крик. Скорее — выдох, который не мог выйти иначе, как через боль. И меня прорвало. — Хватит! — закричала я, бросаясь вперёд. — Прекратите! Пожалуйста, не надо больше, я всё сделаю, что скажете, я буду работать, я буду улыбаться, я буду молчать, только хватит! Мадлен подняла руку. Палач замер. Плеть застыла в воздухе. Я плакала. Не сдерживаясь. Не вытирая слёз. Они текли по щекам, смешиваясь с кровью из прокушенной губы, капали на платье. Всё тело трясло. — Тихо, — сказала Мадлен. Я захлебнулась криком и замолчала. Только всхлипы, от которых ломило рёбра. Она подошла ко мне. Близко. Взяла за подбородок, заставляя смотреть вверх. — Так ты говорила, что тебе на него плевать? — Я… — я не могла дышать. — Я соврала. — Я знаю, — мягко сказала Мадлен. — Всегда врут. А потом плачут. Потом делают, что велят. Ты будешь делать, что велят? — Да, — прошептала я. — Да, госпожа. — Хорошо. — Она отпустила моё лицо и кивнула палачу. — Уведи его. Перевяжите. Он мне нужен живым. Иллариона подняли под мышки. Он не мог идти сам — они волокли его, оставляя за собой кровавую дорожку. Перед тем, как дверь закрылась, я увидела, как его голова свесилась на грудь. — Ты испортила мне вечер, Серана, — продолжила Мадлен. — Но, как ни странно, это принесло плоды. Господин Хольт… тот, на которого ты разлила вино… он заметил тебя. Моё сердце ухнуло вниз. — Ты понравилась ему, — Мадлен улыбнулась, и в улыбке не было ничего тёплого. — Твоё личико. Твои глаза. Твоя… свежесть. Он спросил, когда ты начнёшь работать с гостями. — Я сказала: скоро. Очень скоро. Мадлен отошла к столу, села в кресло, откинулась на спинку и махнула рукой в сторону двери. — Иди приведи себя в порядок. Завтра у тебя первый выход к гостям. Я шла, не чувствуя ног. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как заноза, которую невозможно вытащить: «Это я виновата. Всё это я». Коридор качался перед глазами. Я не помнила, как дошла до комнаты. Помнила только холод. Тот, который внутри. И запах. Запах крови Иллариона, который, казалось, въелся в кожу навсегда.

~~~

Знала ли я тогда, что способна на убийство? Навряд ли. Я была дочерью аристократки и зажиточного купца. Меня растили в соответствии с этим статусом: уроки игры на пианино, этикет, бальные танцы, история нападения титанов на человечество, возникновение стен. Меня не учили, как ублажать мужчин. Не учили искусству соблазнения. И точно не готовили к тому, как «правильно» убивать человека. Как оказалось, свернуть не туда, встать на скользкую дорожку не так трудно. Сложнее не перейти черту, когда насилие вынуждено — для защиты себя и близких тебе людей, — и не начать получать от него удовольствие. Но, видимо, спасать мою душу было уже поздно.

~~~

Весь этот год мне «везло». Потенциальных клиентов после Хольта у меня не появлялось. Мадлен то ли боялась повторения скандала, то ли ждала, когда я подрасту, то ли просто не находила подходящую цену. Я не знала. И не хотела знать. За этот год я научилась улыбаться так, что улыбка не касается глаз. Научилась молчать так, что в тишине слышны чужие мысли. Теперь я играла джаз в борделе. Грязный джаз. Блюз. Всё, что просила Мадлен. Всё, что заставляло гостей забывать, кто они, и платить больше. Играть меня учила мать. Когда-то, в другой жизни. Я помню её пальцы — длинные, белые, скользящие по клавишам. Помню, как она играла в гостиной, где пахло розами и чаем. Пока я играла свою роль, Иллариона больше не трогали. Но уже тогда во мне стало зарождаться то, что нельзя было назвать иначе, кроме как ненависть. Злость. Гнев. Они копились где-то глубоко, в самом тёмном углу души, и ждали своего часа. Но долго везти не могло. Я знала это. Чувствовала кожей. Каждый раз, когда Мадлен смотрела на меня тем особенным взглядом — прикидывая, взвешивая, оценивая, — я понимала: время идёт. Мой счётчик запущен. Мне было одиннадцать. Я всё ещё была ребёнком. Но в Красной Норе дети не растут — они стареют. Быстро. Безжалостно. Илларион оправился после того избиения. Спина его превратилась в карту шрамов — я пересчитывала их ночами, когда он засыпал на полу в нашей каморке, а я сидела рядом, не смея прикоснуться, чтобы не причинить боль. Он не жаловался. Никогда. Только сжимал мою руку в темноте и говорил тихо, чтобы никто не услышал: — Мы выберемся. Я хотела верить.

~~~

Это случилось в четверг. Я помню, потому что по четвергам Мадлен всегда носила зелёное платье. Она вызвала меня в кабинет после обеда, когда гости ещё не подтянулись, а девочки отсыпались после ночной смены. — Серана, — сказала она, не глядя на меня. Она смотрела в бумаги, которые лежали перед ней. — Помнишь господина Хольта? Кровь отхлынула от лица. — Да, госпожа. — Он снова спрашивал о тебе. Уже несколько раз. Я отказывала, говорила, что ты ещё мала, что не готова. Но сегодня… Она подняла глаза. В них не было жестокости. Только бизнес. Только холодный расчёт. — Сегодня он заплатил столько, что я не могу отказать. Мои пальцы вцепились в подол платья. — Пожалуйста, — прошептала я. — Госпожа, я… я не хочу… — А кто хочет? — Мадлен усмехнулась. — Думаешь, я в твоём возрасте хотела? Думаешь, Элиза хотела? — она наклонилась вперёд, понижая голос. — Хотеть — это роскошь, Серана. А здесь — работа. Твоя работа. Она встала, подошла к двери и открыла её. — Жди в своей комнате. Его приведут через час. Приведи себя в порядок. И не вздумай плакать. Он не любит слёз. Я вышла в коридор. Ноги не слушались. Через час, как и было сказано, меня пришли забрать. Комната была на втором этаже — самая большая, с тяжёлыми бордовыми портьерами и огромной кроватью под балдахином. Пахло там дешёвыми духами, табаком и чем-то сладковато-гнилым, от чего к горлу подкатывала тошнота. Хольт сидел в кресле. Он почти не изменился за год — такой же толстый, краснолицый, с блестящей лысиной и масляными глазками. Только брюки другие. И улыбка — та же. Жёлтые зубы, влажные губы. — Иди сюда, солнышко, — позвал он, похлопывая себя по колену. — Садись, детка. Я подошла. Не потому, что хотела. Потому что боялась, что побьют Иллариона. Эта мысль стала моим якорем — и моей цепью. Он посадил меня к себе на колени. Я чувствовала его тело — тяжёлое, горячее, влажное. Его руки — унизанные перстнями, с короткими пальцами, — легли на мои бёдра. Перстни давили сквозь тонкую ткань платья. — Какая хорошая девочка, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. Его дыхание было кислым, перегарным, от него хотелось закрыть лицо руками, но я не могла пошевелиться. — Тихо-тихо. Не бойся. Я не боялась. Я ненавидела. Его пальцы поползли вверх, задирая подол. Сначала просто гладили — медленно, мерзко, смакуя каждое прикосновение. Потом сжали — сильно, до боли, оставляя синяки. — Такая нежная, — дышал он мне в шею. — Такая мягкая. Я ждал целый год. Целый год эта сука Мадлен не давала тебя. Думала, я забуду? Нет, солнышко. Таких, как ты, не забывают. Я замерла, глядя в стену перед собой. Там висела картина — какая-то пастораль, зелёные луга, коровы, идиллия. Я представила, что я там. На том лугу. Далеко. Свободная. Бегу по траве босиком. Илларион рядом. Солнце над головой. Его рука скользнула ещё выше. — Такая сладкая, — прохрипел он мне в ухо. — Я хочу тебя всю. Я закрыла глаза. Сжала кулаки. В голове пульсировала одна мысль: «Не сейчас. Не сейчас. Потерпи». — Открой рот, — сказал он вдруг. Я не открыла. — Открой, дрянь! — он схватил меня за волосы, дёрнул так, что хрустнуло в шее, заставляя запрокинуть голову. Его лицо было в двух дюймах от моего — красное, мокрое, с расширенными зрачками. — Я сказал — открой! И тогда я поняла. Никто не придёт. Элиза не спасёт. Мадлен не остановит. Илларион далеко, в подвале, он даже не знает, где я. Я одна. С ним. И если я не сделаю что-то прямо сейчас — он сделает это со мной. Всё, что планировал. Всё, о чём думал этот год. На столике рядом с креслом стояла пепельница. Тяжёлая. Мраморная. С острыми краями и горой окурков. Моя рука дёрнулась сама. Я не помню, как я взяла её. Не помню, как разжала пальцы, освобождаясь от его хватки. Помню только тяжесть в руке — холодный, гладкий мрамор, который идеально лёг в ладонь. Я ударила. Первый удар пришёлся в висок. Звук был глухим — как удар по мясу, но с хрустом. Кость поддалась не сразу. Сначала я почувствовала отдачу — как вибрация прошла по руке в плечо. Потом увидела, как голова Хольта дёрнулась в сторону. Он не успел закричать. Только выдохнул — что-то удивлённое, с хрипом. Он смотрел на меня. В его глазах было непонимание. Детское почти. Он не верил, что маленькая девочка могла его ударить. Я ударила снова. На этот раз в лоб. Пепельница вошла в плоть — я почувствовала, как мрамор пробивает кожу, как хрустит что-то под ним. Кровь брызнула — тёплая, липкая, солёная, — попала мне на лицо, на губы, в глаза. Я зажмурилась на секунду — и открыла снова. Он пытался поднять руки, чтобы защититься. Но его руки были толстыми, короткими, неповоротливыми. Я ударила ещё раз — по руке, которой он пытался меня схватить. Кости пальцев хрустнули как сухие ветки. Он закричал. — Сука! Ты… Третий удар пришёлся в переносицу. Хрящ провалился внутрь с влажным чавканьем. Кровь хлынула рекой — нос превратился в лепёшку. Он захрипел, захлебнулся собственной кровью. Я била. Снова. Снова. Снова. В щёку — так, что зубы вылетели из разорванной десны и брызнули на ковёр. В скулу — мрамор раскрошил кость, и часть лица Хольта просто… обвалилась. В темечко — там, где кожа тонкая, а под ней — нежная, мягкая плоть. Я перестала считать. Рука двигалась сама. Каждый удар был чистым. Правильным. Я не чувствовала усталости. Не чувствовала страха. Только удовлетворение. Горячее, пьянящее, текущее по венам вместо крови. Он пытался ползти. Толстое тело не слушалось — он сполз с кресла на пол, оставляя за собой кровавые разводы на ковре. Я настигла его там, на коленях, и продолжила бить. В затылок. В позвоночник. В шею — туда, где бьётся пульс. Пепельница стала скользкой от крови. Мои пальцы то и дело соскальзывали, но я сжимала её так сильно, что костяшки побелели. Мрамор въедался в ладонь — я почти не чувствовала боли. Хольт уже не кричал. Не двигался. Он лежал на животе, раскинув руки, и из того, что раньше было его головой, медленно вытекала тёмная, почти чёрная жижа. Я замерла. Тяжело дышала. Всё тело дрожало — но не от холода. Не от страха. От восторга. Он не двигался. Его глаза были открыты — один вытек из орбиты, второй смотрел в потолок мутным, ничего не видящим взглядом. Вокруг лужа крови — тёплая, липкая, растекающаяся по ковру, впитывающаяся в ворс. Я стояла над ним, вся в красном, с пепельницей в руке, и улыбалась. Я чувствовала, как улыбка расползается по лицу — широкая, настоящая, почти безумная. Не та — которой я научилась улыбаться гостям. Другая. «Вот что ты такое, Рейн. Вот кто ты теперь». Я не пожалела. Ни на секунду. Я смотрела на его тело и хотела только одного — чтобы он был жив. Чтобы я могла начать сначала. Удовольствие от каждого удара пульсировало во мне, как второй пульс. Я наслаждалась тем, как хрустела его кость. Тем, как его кровь заливала мои руки. Тем, как он корчился, пытаясь уползти, — как червяк, как таракан, каким он и был. — Вот так, — прошептала я, обращаясь к его трупу. — Вот так. Я хотела пнуть его. Или ударить ещё раз. Или сесть рядом и смотреть, как кровь перестаёт течь, как тело остывает. Но дверь открылась. На пороге стояла Мадлен. Её лицо было белым — белее, чем простыни на кровати Хольта. Она смотрела на него. Потом на меня. Потом на пепельницу в моей руке. — Что ты… — начала она, но голос сорвался. Она не ждала этого. Никто не ждал. Меня привели сюда как жертву. А я стала палачом. Мадлен сделала шаг назад — в коридор. Её глаза были расширены, рот приоткрыт. Я шагнула к ней. — Ты… — я слышала свой голос — чужой, низкий, почти взрослый. — Ты знала. Ты знала, что он сделает со мной. — Я… Серана, я… — Не называй меня так.