Глава.3

      

      III

Без любви жить легче... но без неё нет смысла. (Л.Н.Толстой)

      ~~~

       Подземный город встречал привычным: сыростью, пробирающей до костей, и тишиной, которую нарушали лишь капли воды где-то в глубине стен. Но сегодня к этому добавилось кое-что ещё.        Мы с Илларионом зашли в пролёт лестниц, Стоило только ступить на лестничную клетку, как ещё не видя, но уже услышав и учуяв едкий дымчатый запах дешёвых сигарет, я поняла: этот день не мог быть настолько хорошим.        Дряхлая Сьюзен — вечная, как плесень на этих стенах — уже ждала.        — Добрый вечер, — бросила я на ходу, но она и ухом не повела.        Илларион шёл сзади, тенью скользя за моей спиной.        — Я слышала тебя вчера, с той шлюхой, — раздался скрипучий голос. — Надо было вызвать военную полицию.        Сью, стояла, облокотившись на стену, с сигаретой в руке. Она даже не повернула головы — просто дымила в потолок, словно мы были пустым местом. — Ревнуешь, бабка? — усмехнувшись, сказал Илларион.        Я закатила глаза. Спорить с Сью — всё равно что доказывать стене, что она мокрая. Бесполезно и унизительно. Усталость после полуночного возвращения тянула тело вниз, и единственным желанием было добраться до кровати и не двигаться хотя бы часов шесть.        Я уже шагнула на следующую ступеньку, чтобы подняться дальше, когда Сьюзен добавила, даже не повернув головы:        — Кстати, тут приходил мужик. Мутный. Спрашивал о твоей стерве.        Я замерла. Обернулась вполоборота.        — Эта стерва, между прочим, стоит тут.        — Девочки, давайте не ссориться, — примирительно протянул Илларион, делая шаг вперёд. — Какой мужик, Сью?        — Без понятия. Пришёл, разнюхивал тут. Спрашивал о тебе, блондинка. Илларион кивнул, принимая информацию: — Ясно. Спасибо, Сью. —Не за что, — хрипло бросила она и отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Мы двинулись дальше.        Половицы заскрежетали под ногами протяжным воем — словно протестовали против каждого нашего шага. Я насчитала тринадцатую ступеньку, потом четырнадцатую. Дверь в нашу комнату показалась из темноты знакомым пятном выцветшего дерева.        Сраное место. Я вставила ключ в замочную скважину, но замок даже не щёлкнул. Пришлось навалиться плечом, толкнуть дверь всем телом — та поддалась с обиженным скрипом, царапнув пол. Внутри пахло так, как пахнет везде в Подземном городе: сыростью, крысами и плесенью. Но здесь этот запах въелся настолько глубоко, что стал чем-то единым с самим местом — живым, дышащим организмом, который терпеливо ждал, когда мы уйдём. Я должна была привыкнуть за столько столько лет проживания в Подземном городе        Но не привыкла. Я замерла на пороге, прислушиваясь к себе Десять лет.        Десять лет мы с Илларионом скитались по этому городу. Никогда не оставались дольше года на одном месте. Первые пять после побега из «Красной Норы» стали самыми тяжёлыми. Не потому что мы были детьми— хотя и поэтому тоже. А потому что мы были беззащитными детьми против тьмы всего города. Пришлось выгрызть себе место под солнцем зубами, ногтями, кровью и кусками собственной плоти.        «Красная нора»... Мадлен была корыстной тварью, ничего не скажешь. Но свой «товар» она хранила в надёжной витрине: смотреть можно, трогать — только после оплаты. Тогда я ненавидела это место. Сейчас... иногда я думаю, что там хотя бы мы не голодали. И какая-никакая крыша над головой была.        Благодаря Иллариону и его украденным деньгам мы выживали какое-то время после побега. Оказываеться все то время он подворовывал незаметно в «Красной Норе», целый год. Он мог проворачивать дела и оставаться в моей тени, пока я, словно солнце, улыбалась и занимала всё внимание клиентов и Мадлен на себя. С того времени наши роли не сильно поменялись. Потом мы стали заниматься карманными кражами. Я особенно преуспела: освоенный в «Норе» навык — улыбаться и скрывать свои намерения — сыграл нам на руку. Но и на этом далеко не уехать. Тогда мы придумали с Илларионом свод правил и план, как выбраться из Подземного города. И последние четыре года всё идёт по плану. Место под названием «Смеющаяся Крыса» стало нашей новой стоянкой. Раньше здание планировалось как отель, а на деле вышла обычная ночлежка. Даже в трущобах сохраняется потребность в ночлеге для приезжих — контрабандистов, беглецов, торговцев на чёрном рынке или просто людей, пытающихся спрятаться.        Но главным преимуществом заведения была постоянная ротация постояльцев — в этой людской круговерти любой мог раствориться без следа.        Хочешь что-то спрятать — положи на видное место. Простая и нехитрая уловка, но зато действенная и работающая. Ещё одно наше с Илларионом правило: всегда жить в людных местах.        Владелец «Смеющейся Крыса» принимал расчёт наличными или бартером — нам это подходило. Я толкнула дверь, и прошла в глубь комнаты,прислонилась к стене, снимая усталость плечами. — О какой «девке» говорила Сью? — спросила я.        — О девке? Не знаю, о чём это она, — Илларион отмахнулся, бросив сумку на пол. — Видимо, у старухи маразм от старости. — Я серьёзно! — В моём голосе прорезался металл. — Чтобы за шлюха не вскружила тебе голову, завязывай с этим. Это из-за неё ты вчера опоздал на встречу?        Он нахмурился, и в его глазах мелькнула обида.        — Она не шлюха. И нет, не из-за неё. Случилось маленькое непредвиденное обстоятельство.— Он помолчал, потом добавил с вызовом: — Да и вообще, я в мамки тебя не нанимал.        — Так веди себя соответственно. — Я скрестила руки на груди. — Да и вообще, ты сопляк. Я ведь старше.        Он вздёрнул подбородок, и на его губах заиграла усмешка:        — Ха! Зато я выше.        — Выше он… Толку от роста, если мозг размером с крысиный помёт? Маленький. — Я повернула голову к нему. — И встань с моей кровати! — Ладно тебе, — он не пошевелился, продолжая валяться. — Ворчишь похуже бабки. Я вздохнула. Спорить не было ни сил, ни желания. Тишина затянулась — не неловкая, а та, в которой оба думают о своём, но чувствуют присутствие друг друга. Я смотрела в пол, где трещины в прогнившей древесине складывались в карту несуществующего мира. Илларион ворочился на кровати, но не уходил.        Потом он сел, засунул руку под макинтош и сказал другим тоном — уже без привычной ленцы:        — Чтобы загладить свой косяк… с опозданием… у меня для тебя подарок. Я приподняла бровь, даже не поворачивая головы.        — Подарок? — скептически переспросила я. — Надеюсь, это не твой чудо-пирог, как в прошлый раз. Повар из тебя — как из меня певица. Отстойная.        При слове «певица» Илларион скорчил такую гримасу, будто надкусил лимон.        — Ууу, нет, — он помотал головой, содрогаясь. — Это не такой ужас, как твоё пение.        — Эй! — Я приподнялась и кинула в него подушку которую он столкну с кровати, в процессе возьни. Он перехватил её, и мы оба рассмеялись. Усталость, напряжение — всё отпустило на несколько секунд, оставив только этот смех, такой редкий в последнее время. Когда мы успокоились, он посмотрел на меня серьёзнее и тихо сказал:        — Я помню, как ты читала эту книгу… в Зимнем саду.        Сказал Илларион и достал то, что держал т всё это время под боком. Книгу в зелёном переплёте. Потёртом, с выцветшим тиснением.«Птицы за стеной». Автор: Зеке А.В. У меня перехватило дыхание.        Книги… Они были моей отдушиной. Чтение полюбилось мне ещё в детстве. Я любила уединиться, сбежать от реальности, погрузиться в тайны других мест. Зимний сад — моё любимое место в детстве — всегда зелёный и цветущий, независимо от смены года, был отгорожен казавшимся хрупким стеклом. Но его хватало. Всегда хватало.        Я взяла книгу в руки. Переплёт был шершавым, тёплым — будто живым.        — Я и забыла о ней, — сказала я тихо. — Кажется… будто это было в другой жизни. Где ты её нашёл?        — Знал, что тебе понравится. — Он улыбнулся, довольный собой. — Нашёл на сегодняшнем задании. Валялась у того старика на полке.        — Так ты украл её, — я закатила глаза, но серьёзный взгляд, который я напустила, не излучал гнева на самом деле.        Он прижал руку к груди с преувеличенной обидой:        — Не украл, а позаимствовал. В уплату за его хамство. В твой адрес, между прочим!        Я хотела что-то ответить, но заметила его плащ, и улыбка сама собой стала ехидной.        — Кстати, этот плащ тебе совсем не к лицу. Выглядишь как шут.        Он выпрямился, поправил воротник и заговорил нарочито торжественно:        — Так я же был под прикрытием. Вживался в роль вашего верного помощника и спутника, мадам Жакле́. — Он театрально поклонился, сделав ударение на последний слог.        — Да и вы были неотразимы, — парировала я в тон ему. — Мистер… с усиками.        Он схватился за щёки с таким ужасом, будто я ударила его по лицу. — Не напоминай.        Я рассмеялась и прижала книгу к груди.        — Спасибо за книгу. Будет пополнение на моей полке в «Серебряной крови».        Хоть мы и жили в разных местах последние четыре года, у нас было одно место, которое служило нам пристанищем. Там мы могли говорить спокойно, называя друг друга настоящими именами. Там мы хранили все важные вещи и реквизиты с костюмами.        И называлось оно — «Серебряная кровь». Ювелирный магазинчик на углу Потерянных Фонарей, дом 7/12.        Я провела пальцами по обложке, думая о своём, потом подняла взгляд на Иллариона.        — О мужчине, что говорила дряхлая Сью…        — Не здесь, — перебила я, убирая книгу в сторону. — Поговорим в магазине. А теперь вали в свою комнату. Завтра встретимся там.        Я помолчала, потом добавила: — Пойдём в одно важное место.        Он прищурился:— Важное место?        — Да. Придёшь — увидишь. — Я посмотрела на него уже строже. — И не опаздывай.       

~~~

       Уже на следующий день, как и договаривались, я была в «Серебряной крови». Ювелирный магазинчик, прятался на углу Потерянных Фонарей. Снаружи — неприметная тёмная дверь, вечно влажная от подземной сырости. Над ней едва вывеска: две капли расплавленного серебра, застывшие в форме стилизованной крови. Витрины мутные, с пузырьками — за ними угадываются тусклые блики. Внутри, на первом этаже, царил полумрак. Узкие проходы между стеллажами, бархатные ложементы, где лежали кольца с «глазами мёртвых шахт» и тончайшие цепи, которые казались струями застывшего металла. Но сегодня я не стала задерживаться внизу. Поднялась по крутой скрипучей лестнице на второй этаж — в мастерскую. Здесь было иначе. Света больше — три лампы и жаровня с углями. Запах окалины, нагретого металла и сухих трав — календулы с лавандой. Посредине — тяжёлый верстак с тисками, молоточками, надфилями. У стены — маленькая печь для плавки. Полки с реактивами: купорос, нашатырь. В углу — манекен в старом платье, увешанный незаконченными брошами.               Я села на табурет у верстака, заваренного газетой, поставила кружку с кофе и раскрыла подаренную книгу. «Птицы за стеной». Автор Зеке А.В. Кофе — дорогое удовольствие в Подземном городе. Да и на поверхности, наверное, тоже. Но это одна из немногих вещей, за которые мне не жаль переплачивать. Не то чтобы у нас было мало денег — бизнес идёт в гору, и людей, желающих воспользоваться нашей услугой, становится всё больше.        Илларион хорошо выполнил свою работу по распусканию слухов о нашей лавке. Всё идёт как надо. По придуманному мною сценарию. Пустить слух оказалось несложно. Дети — вот ключ к разгадке. Беспризорники, дети алкашей, шлюх и убийц заполонили Подземный город, как тараканы. Дать денег и накормить пару-тройку таких — и они готовы выполнить любую работу. Они не раз оправдали мои ожидания.        Скрип — Вырвал меня из потока мыслей        Я замерла.        Не тот скрип, который я слышала тысячи раз. Не скрип задней лестницы, где прогнила третья ступенька. И не осторожные шаги Иллариона, который всегда ступал с носка, крадучись. Это были чужие шаги. И шли они с главной лестницы — хода, которым мы с Илларионом почти не пользовались. Реакция пришла раньше мысли. Отточенным за столько лет движением я ухватилась за рукоять ножа, который всегда лежал под правой рукой. Лезвие привычно скользнуло из чехла. Я не встала. Не сделала резких движений.        Только повернула голову к лестнице и замерла, как кошка перед прыжком.        Ступени скрипели под тяжестью одного человека. Мужчины — по шагу слышно. Не крадётся, идёт уверенно. Значит, либо дурак, либо очень уверен в себе. Дураков в Подземном городе не живёт долго, — подумала я и сделала ещё один глоток кофе.        На последней ступеньке показалась тень.        — Проходи, не стесняйся, — сказала я, не повышая голоса. — Ты же уже здесь.        Он вышел на свет. Налётчик с первого взгляда        — широкая фигура, грубая куртка, лицо, которое не жалко разбить. Глазы бегают по мастерской, оценивают. Меня — почти не замечает. — Мне нужна та, кого зовут... — начал он, но договорить не успел. Я поднялась из-за верстака так резко, что табурет отлетел к стене. Нож мелькнул в воздухе — я не целилась в горло, только плашмя ударила его по запястью, выбивая короткий нож, который он выхватить не успел.Он взревел, бросился на меня, но я уже ушла в сторону — скользнула под его руку, как скользила сотни раз в узких проходах «Красной Норы» и грязных переулках Подземного города. Моё преимущество было не в силе. В скорости. И в знании каждого скрипа, каждой неровности пола в этой мастерской.Через несколько секунд он лежал лицом вниз, а моё колено вдавливало его позвоночник в половицы. Лезвие ножа Холодило шею под ухом.        — Я задам один вопрос, — прошептала я на ухо. — И если ответ мне не понравится, ты выйдешь отсюда навсегда. В мешке. Понял?        Он хрипло выдохнул — не то от боли, не то от страха.        — Меня... прислал мистер Вейн. Он хочет встречи. Я только спросить...        — Не знаю никакого козла по имени мистер Вейн, — перебила я, но рука не дрогнула —Мистер Вейн, — прохрипел налётчик, — важный человек... уважаемый... он только поговорить...        — Уважаемые люди не ломятся в чужую мастерскую, — холодно заметила я, не убирая ножа от его шеи. — Передай своему «уважаемому»: если хочет встречи — пусть приходит сам. Один. И без таких... посыльных.        Налётчик шумно выдохнул — то ли от облегчения, что я не режу, то ли от досады.        — Он... он так и сказал, — прохрипел мужик, стараясь не двигать шеей. — Сказал, что вы не захотите просто так прийти. Велел передать... адрес.        Я чуть ослабила хватку, но нож не убрала.        — Говори.        — Таверна «Три слепых крота». Улица Мёртвого, дом четыре. Завтра, в девять вечера. Сказал... придёте — не пожалеете.        — Завтра в девять, — повторила я, запоминая. — А если я не приду?        — Тогда, — мужик сглотнул, — он найдёт другой способ с вами встретиться. Сказал, что... дело важное. И касается лично вас.        Я помолчала. В мастерской было слышно, как потрескивает жаровня и где-то за стеной капает вода. — Встань, — сказала я, убирая нож и отступая на шаг. Он поднялся, потирая затекшую шею, и попятился к лестнице, не сводя с меня глаз. На его лице читалось облегчение вперемешку с осторожностью — он понял, что я могла его убить. И почему-то не стала.        — Скажи своему хозяину, — добавила я уже спокойнее, — что я подумаю. А теперь убирайся, пока я не передумала.        Он не заставил просить дважды. Ступени заскрипели под его торопливыми шагами — вниз, к выходу. Хлопнула дверь.        Тишина.        Я убрала нож в чехол на поясе. Всегда ношу его с собой — с тех самых пор, как мы впервые спустились сюда, в эту тьму. Иногда их два. Иногда три. Но первый — всегда при мне, под рукой. Спится с ним спокойнее.        Я опустилась на табурет, допила остывший кофе. Горький. Самый раз после такого утра.        — Резко ты с ним, — раздалось сзади.        Я не обернулась. Илларион стоял на пороге задней лестницы — я даже не услышала, когда он вошёл. Как всегда, бесшумный, словно тень.        — Ты мог бы и раньше появиться, — заметила я. — Помог бы.        — А ты и сама отлично справилась, — он усмехнулся и прошёл к верстаку, плюхнулся на табурет напротив. — Да и интересно было посмотреть, как ты его... воспитываешь.        — Нахал, — я покачала головой.        Илларион одним движением стащил с себя накладные усы — остатки вчерашнего «джентльменского образа» — и бросил их на стол. Следом полетел парик. Под ним его собственные, чуть отросшие тёмные, волнистые волосы были взлохмачены, как всегда после маскировки.        — Надоело уже в этом ходить, — проворчал он, потянувшись за кружкой. — Усы чешутся. А этот плащ... я его ненавижу.        — Выглядел ты отлично, — я не сдержала улыбки. — Почти как настоящий богатый бездельник.        — Спасибо, — он скорчил обиженную гримасу. — Ты так умеешь подбодрить.        Я перевела взгляд на стену, где на крючьях висели костюмы — смена образа на любой случай. Оборванцы, торговцы, ночные гуляки, чистильщики обуви. В сундуке под ними — шляпы, плащи, повязки, даже пара женских париков, хотя я их почти не использую. В нашем деле главное — не выделяться. Быть никем. Исчезать в толпе.        — Так что там с этим Вейном? — спросил он, наливая себе остывшего кофе из джезвы— я не возражала. — Пойдёшь?        — Подумаю, — ответила я, хотя уже знала, что пойду. — Адрес он передал: «Три слепых крота» на Мёртвой улице.        Илларион присвистнул.        — Место ещё то. Самые отбитые там собираются, чтобы никто не мешал.        — Значит, Вейн не хочет лишних глаз. — Я поднялась и подошла к окну. Внизу, за мутным стеклом, плыла серая полутьма Подземного города. Свечи кое-где горели в окнах напротив, редкие фонари мерцали на улице, как умирающие звёзды. — Может, и к лучшему.        — Я пойду с тобой.        — Нет, — я повернулась к нему. — Ты будешь снаружи. Следить, чтобы он не привёл гостей.        — Как всегда, — вздохнул Илларион, но спорить не стал. — Ладно. Но если что-то пойдёт не так...        — Ты ворвёшься с ножом и будешь меня спасать, — закончила я за него. — Знаю. Тысячу раз уже было.        Он улыбнулся, и в этой улыбке мелькнул тот самый мальчишка, которого я знаю с детства. — Договорились.        Я вернулась к верстаку, взяла в руки книгу. — Завтра, — сказала я, не глядя на него. — В девять. Будь готов. — Всегда готов, — он встал, подхватил парик и усы, на мгновение замер, потом добавил: — И всё-таки... не доверяю я этому Вейну. Откуда он вообще о нас знает? — Узнаем завтра, — ответила я и направилась в сторону стилажа с книгами. — Слушай... а ты вчера говорила про какое-то важное место. Куда мы сегодня идём?        Я подняла на него взгляд.        — К врачу.        Илларион нахмурился.        — Ты заболела? — Не я, — я отложила книгу и повернулась к нему лицом. — Ты.        Тишина повисла в мастерской. Слышно было, как потрескивает фитиль в лампе и где-то за стеной капает вода.        — Реин, я не болен, — сказал он слишком быстро. Слишком уверенно.        — У тебя проблемы со зрением, Илларион. — Я не спрашивала, я утверждала. — Ты щуришься, когда смотришь на карты. Трёшь глаза, когда думаешь, что я не вижу. А вчера ты не заметил человека в чёрном плаще в пяти шагах от себя. Это опасно.        Он открыл рот, хотел что-то возразить, но я перебила:        — Не ври мне. Я знаю тебя десять лет.        Он замолчал. Отвёл взгляд.        — Давно? — спросила я мягче.        — Года два, — тихо ответил он. — Сначала не сильно. А потом... в сумерках всё плывёт. Буквы расползаются, лица размываются. Я думал, само пройдёт.        — Само не проходит, — я вздохнула и пододвинула к нему табурет. — Садись. И слушай.        Он сел, всё ещё хмурый, но уже без упрямства. Я налила ему остатки кофе — холодного, горького, но лучше, чем ничего.        — Я нашла врача. Старик. Раньше служил на поверхности, в госпитале. Потом что-то случилось — не знаю, он не рассказывает — и он спустился сюда. Говорят, он может починить любые глаза.        — Говорят, — хмыкнул Илларион. — Дорого?        — Бешено, — я не стала смягчать. — Запросил сумму, которая потянет на полгода нашего бюджета. Я сторговалась до трёх месяцев.        Он присвистнул.        — Ты с ума сошла. Мы не можем себе этого позволить.        — Уже позволили, — спокойно ответила я. — Деньги я перевела вчера. Записан на завтра. Встречу отменить нельзя, предоплата не возвращается.        Он посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу подобрала название. Благодарность? Злость? И то, и другое.        — Ты не должна была...        — Заткнись, — я придвинулась ближе и положила руку ему на плечо. — Ты нужен мне живым и с хорошим зрением. Какая разница, сколько это стоит? Деньги мы заработаем. А глаза у тебя одни.        Илларион опустил голову. Несколько секунд мы сидели молча — он на табурете, я рядом. Потом он тихо сказал:        — Спасибо.        — Не благодари раньше времени, — я убрала руку и встала. — Мы ещё не знаем, поможет ли он. Но попробовать стоит.        — А если не поможет?        — Тогда найдём другого. И будем искать сколько потребуется — Я подошла к вешалке и достала свой плащ. — А теперь собирайся. Выходим через час. Врач принимает только в определённые часы, и он терпеть не может опозданий.        Илларион поднялся, всё ещё серьёзный, но в его осанке появилось что-то другое — надежда, которую он старательно прятал.        — Как его хоть зовут? — Доктор Хельмут. Но все зовут его Шёпотом.        — Шёпот? — Илларион скривился. — Зловеще звучит.        — В Подземном городе редко бывают хорошие клички, — я набросила плащ на плечи. — Жди меня внизу. Я соберу кое-какие вещи.        Он кивнул и направился к задней лестнице, но на полпути остановился.        — Реин?        — М?        — Ты... — он запнулся, потом усмехнулся, спрятал неуверенность за привычной ухмылкой. — Ладно. Потом скажу.        И исчез в темноте лестничного пролёта.        Я осталась одна. Свеча на верстаке догорала, воск стекал по жестяному подсвечнику неровными каплями. Я убрала книгу на полку — завтра дочитаю. Сегодня другие заботы. Внизу, у двери, Илларион уже ждал. В той самой тени, где ему было так уютно все эти годы.        — Пошли, — сказала я, и мы вышли в сырую полутьму Подземного города.              

~~~

Доктор Хельмут, которого все звали Шёпотом, жил на четвёртом уровне, в тупике за Старым Рынком. Чтобы добраться туда, нужно было знать ходы. Мы знали. Мы шли молча. Илларион — за моей спиной, как всегда. Я — впереди, считая повороты. Налево, потом в разрыв между двумя заброшенными лавками, потом вниз по лестнице, которой на картах не было.        В Подземном городе не бывает прямых путей. Особенно к тем, кто умеет возвращать зрение. Я сжала в кармане плаща монету — ту самую, что осталась от предоплаты. Тяжёлая. Хорошая. Доктор не взял бы мелочь. Старик знал себе цену. — Долго ещё? — спросил Илларион.        — Боишься? — Скорее, замерз. Я не обернулась, но уголки губ дрогнули. Он врал, конечно. Не замёрзнуть в этой сырости невозможно. Просто искал, чем заполнить тишину. — Почти пришли, — ответила я. Дверь нашлась не сразу — серая, как стена, в которую она была вделана. Без ручки. Без таблички. Если бы я не заплатила проводнику, прошли бы мимо сто раз.        Я постучала: три коротких, два долгих, пауза, ещё один короткий.        — Кто? — голос из-за двери звучал так, будто его обладатель боялся разбудить мёртвых. — Пациент, — сказала я. — Запись на сегодня.        Звякнула щеколда. Дверь приоткрылась, и в щель выглянул старик — сухой, как осенний лист, с белыми волосами, собранными в жидкий пучок на затылке. Его глаза — один мутный, второй цепкий, как у хищной птицы — прошлись по мне, потом по Иллариону.        — Заходите. Только быстро. Я шагнула внутрь. Илларион за мной. Помещение оказалось крошечным — бывшая кладовая или, может быть, старый склад. Света почти не было: одна сальная свеча горела на столе, отбрасывая на стены танцующие тени. Вдоль стен — полки со склянками. На столах — инструменты, назначения которых я не решилась бы угадывать. И запах... горьковатый, сладковатый одновременно — что-то вроде опиума или сушёных трав, от которых кружится голова.        — Садись, — доктор кивнул Иллариону на табурет перед собой. Тот послушно опустился.        Доктор приблизился почти вплотную, взял лампу с длинным носиком, поднёс к глазам Иллариона.        — Свет не жжёт? — спросил он негромко. — Хотя о чём я... Конечно, жжёт.        — Терпимо, — ответил Илларион и тут же скривился.        — Врёшь. — старик убрал лампу, откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел на Иллариона, щурясь, словно решая, браться за работу или выгнать вон. — Давно? — Два года, — сказал Илларион.        — Больше.        Я молчала. Доктор Шёпот знал своё дело. Не мне ему подсказывать.        — Больше, — повторил старик и вдруг усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы. — Ладно. Не хочешь говорить — не надо. Мне твоя правда не нужна. Мне твои глаза нужны.        Он начал осмотр. Я стояла у стены, прислонившись спиной к холодным доскам, и смотрела. Илларион, обычно такой насмешливый и живой, сейчас сидел неподвижно, как изваяние. Только пальцы сжимали край табурета — белые костяшки выдавали напряжение.        А я смотрела и в который раз думала. Как же он сильно прячет. Как умеет улыбаться, когда хочется выть. Как говорит «нормально», когда внутри всё горит.Сколько раз я видела, как он щурится на свету, как трёт переносицу, как отворачивается от карт, чтобы я не заметила? Слишком много. А я делала вид, что ничего не происходит. Потому что он не просил о помощи. А я не умела навязываться. Но однажды я поняла: если я ничего не сделаю — он ослепнет. В этом городе слепой — мертвец. А без него я — ноль. Я отвела взгляд. Уставилась в пол, но мысли не слушались — они понесли меня назад, в то время, которого больше нет. Когда-то давно, в другой жизни, я была дочерью богатого человека, а он — сыном конюха. Наши миры не должны были пересекаться. Но они пересеклись. Я вспомнила огромное поместье, конюшни с лошадьми, сад, где мы впервые заговорили. Ему было шесть, мне — семь. Он подкармливал бездомную собаку, которую хотел пристрелить главный егерь. Я просто села рядом и сказала: «Я тоже люблю собак». Простые слова. Детские. Но он запомнил. Потом были годы, когда мы встречались тайком. Он приносил мне яблоки из отцовского сада, я читала ему книги из библиотеки графа. Он слушал так, будто каждая строчка была откровением. Я учила его читать — тайком, в старом амбаре по вечерам. Илларион схватывал всё на лету.        А потом случилось то, что случилось. Отец… , который должен был защищать свою дочь, оказался причастен к тому, что нас сбросили в «Красную Нору». Детей. Без денег. Без имени. Без надежды. И всё, что у нас осталось — это мы сами.        Доктор тем временем закончил. Он отошёл к столу, что-то записал в облезлую тетрадь, потом повернулся к Иллариону.        — Зрение падает. Не быстро, но уверенно. Причина — не в травме. Внутреннее. Мышцы слабеют, хрусталик мутнеет. Если не лечить — через три-четыре года будешь различать только свет и тьму.        — Лечить — как? — голос Иллариона был ровным. Слишком ровным.        — Есть два способа. — Доктор поднял два пальца. — Первый — дорогой. Лекарства, процедуры, травы, которые на поверхности растут. Внизу их нет. Второй — простой. И бесплатный.        — Какой?        — Умереть. — Шёпот усмехнулся. — Тогда перестанешь мучиться.        Илларион напрягся. Я положила руку ему на плечо — и он медленно выдохнул.        — Мы выберем первый, — сказала я спокойно. — Сколько?        Доктор Шёпот посмотрел на меня. Долго. Потом назвал сумму. Я не вздрогнула. Я уже знала.        — Курс — полгода, — продолжал старик, сгребая со стола бумажки. — Раз в неделю будешь приходить ко мне. Я буду делать... определённые вещи. Если будешь пить то, что я дам — через полгода разглядишь муху на потолке.        — А если не буду?        — Тогда зря потратишь деньги. И своё время. И моё тоже.        Илларион кивнул. Встал с табурета. Я достала кошель — отсчитала половину суммы, положила на край стола.        — За первый месяц. Остальное — через две недели, — сказала я.        Доктор забрал деньги, не пересчитывая. Сгрёб в руку, сунул в карман халата.        — В следующий вторник, в это же время. Не опаздывать.        — Не опоздаем.        Доктор отвернулся к полкам — разговор был окончен. Мы вышли в коридор. Дверь за нами закрылась с тихим, почти учтивым щелчком. В лицо ударила сырая темнота Подземного города.       

~~~

Илларион молчал — всю дорогу до «Серебряной крови». Я шла впереди и не оборачивалась, но знала: он смотрит мне в спину. Не так, как раньше — рассеянно, щурясь. А по-другому. Будто видел впервые.        Когда мы наконец оказались в мастерской, я зажгла лампу. Фитиль чадил, разгоняя тени по углам.        — Ты давно знала? — спросил он тихо.        — Догадывалась, — ответила я, усаживаясь на табурет. — Не знала... как предложить. Знала бы — раньше отвела.        Он помолчал. Потом хрипло, будто через силу:        — Спасибо. Не надо было…        — Заткнись, — я повторила те же слова, что и раньше. — Ещё раз попробуешь сказать, что я не должна была — ударю.        Он усмехнулся. Слабо, но искренне.        — Ты и так ударила. По гордости.        — Гордость заживёт. — А вот глаза — нет.        Он не ответил. Подошёл к окну, встал спиной ко мне, глядя в мутное стекло, за которым не было ничего, кроме тьмы и редких огоньков далёких свечей. Илларион стоял так долго. Я смотрела на его напряжённые плечи, на опущенную голову. Он боялся. Не Вейна. Не встречи. Боялся, что лечение не поможет. Что он ослепнет. Что станет обузой. А потом тихо, почти шёпотом — не для меня, для самого себя — он сказал:        — Помнишь, как ты за меня заступилась? Когда отец… избивал меня во дворе? Тогда ты вышла вперёд. Маленькая, худая, с косичками. И так посмотрела на этого мужчину… У него руки опустились. Граф потом сказал, что ты «растёшь стервой». А я впервые в жизни почувствовал, что я не один. Я слушала. Молча. Потому что говорить было не о чем — я помнила.Я помнила, как он стоял тогда, с разбитой губой и сжатыми кулаками, и отказывался плакать. Такой же, как сейчас.        Вместо слов я поднялась, подошла к нему и обняла. Просто стояла и держала его за плечи, пряча лицо у него между лопаток. Он сначала напрягся — мы не из тех, кто разменивает нежность. Потом медленно выдохнул и накрыл мои ладони своими.        — Всё будет, — сказала я. — Слышишь? Мы выберемся. И глаза твои вылечим. И найдём того, кто ответит за всё. Обещаю.        Он не ответил. Но его пальцы сжали мои чуть сильнее — и этого было достаточно.        Я отступила первой.        — Завтра к Вейну, — напомнила я. — Не забыл?        — Не забыл.        — Иди спать. Завтра будет долгий день. Он кивнул и вышел через заднюю дверь. Тихие шаги по лестнице — вниз, в свою комнату. Я осталась одна.        Свеча догорала. Воск стекал по подсвечнику, застывая причудливыми каплями. Я смотрела на пламя и думала. О Вейне. О докторе. О завтрашнем дне. О том, что прошлое никогда не отпускает — оно просто затаивается, чтобы ударить в спину, когда ты меньше всего ждёшь. Но сегодня — сегодня можно было выдохнуть. Хотя бы на несколько часов. Я задула свечу. Тьма обняла мастерскую, и я позволила ей забрать меня — ненадолго. До утра.