Глава.4

IV

- «ни одна рана на твоем сердце не была сделана твоим врагом»

~~~

Я плохо спал этой ночью. Идиотские видения затопили сознание — бросали разноцветные вспышки ослепительного света, которые в итоге превращались в геометрические фигуры. И я, не в силах совладать с собой же, провалялся в этой белиберде до утра. Поэтому пребывал в не лучшем расположении духа. Как будто я хоть когда-то бываю в хорошем. Я шагал в кабинет к Эрвину. Хотя прошло всего ничего — два года с того момента, как я вступил в Разведку, — но ощущение было таким, словно я прослужил здесь целую жизнь. Всё течёт размеренно и тягуче: бесконечные рапорты, документы, подготовка к вылазкам, муштра новобранцев, выход за стены, смерть товарищей — и снова рапорты. Из года в год. Раздражение, начавшее зарождаться ещё с той секунды, как я открыл глаза, разрасталось и превращалось в навязчивый зуд под кожей. Оно не отпускало — свербело в затылке, спускалось по позвоночнику, сжимало челюсти так, что зубы ныли. Каждый шаг по коридору казался лишним. Каждый звук — чужим. Я хотел одного: чтобы все оставили меня в покое. Но в штабе Разведки покоя не бывает. Коридор был пуст — по крайней мере, первые несколько десятков шагов. Потом я услышал их. Голоса. Слишком громкие для такого раннего часа. Слишком беспечные для места, где люди умирают каждый месяц. Двое солдат стояли у окна, прислонившись к подоконнику. Один что-то рассказывал, второй лениво кивал. Они даже не заметили меня — или сделали вид, будто не заметили. Оба были без оружия. Воротники расстёгнуты. Я остановился в трёх шагах от них. — Чем заняты? Говорун запнулся на полуслове и обернулся. Увидел меня — и побелел. Второй тоже быстро пришёл в себя, но было поздно. — Капитан Леви… — начал один. — Я не спрашивал, кто я, — перебил я. — Я спросил, чем вы заняты. — Мы… у нас пересменка, мы просто… — Просто, — повторил я. Голос звучал тихо — почти спокойно. Но я знал, как это действует на людей. Тишина перед бурей всегда страшнее крика. — Просто стоите, просто болтаете, просто ждёте, когда вас сожрут за стеной? Они молчали. Я перевёл взгляд на их ботинки. Нечищеные. Грязь с улицы засохла коркой. На форме — пятна, которых быть не должно. — Десять кругов по плацу, — сказал я. — Бегом. Потом отправитесь к сержанту и доложите, что Леви велел проверить вашу готовность. Если через час я узнаю, что вы ещё не на месте — лично выстрою вас перед всем отрядом. В исподнем. Один из них хотел что-то возразить, но второй дёрнул его за рукав и потащил к выходу. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Шаги их гремели по лестнице — слишком громко, слишком суетливо. Бездельники. Зуд под кожей почти утих. Но не полностью. Чтобы погасить его окончательно, нужно было добраться до кабинета Эрвина. И узнать, зачем он меня вызвал в такую рань. Дойдя до кабинета, я не стал стучаться и сразу вошёл. Внутри царил полумрак — единственное окно выходило на серую стену соседнего здания, и света оно давало ровно столько, чтобы не споткнуться о порог. Зато горели свечи. Три на столе, ещё две на подоконнике. Их жёлтые языки плясали, отбрасывая длинные тени на стены, сплошь заставленные книгами. Книги были везде. На полках — от пола до потолка, втиснутые в стеллажи так плотно, что между корешками не просунуть палец. Стопками на полу — возле стола, у двери, даже под подоконником. Некоторые были раскрыты и лежали страницами вниз — Эрвин не любил закладки. Пахло здесь старой бумагой, воском и чем-то ещё — может быть, пылью, может быть, веками, спрессованными в этих томах. Эрвин сидел за столом, перелистывая какое-то досье. На моё появление он даже бровью не повёл — только поднял взгляд исподлобья и откинулся на спинку стула. — И тебя с добрым утром, Леви, — сказал он с лёгкой усмешкой. Я не ответил. Не люблю, когда прикидываются вежливыми, вызывая на разговор в шесть утра. — Ну и зачем ты вызвал меня в такую рань? — раздражённо спросил я, оставшись стоять у двери. — Присаживайся. — Стоя послушаю. Эрвин вздохнул, но спорить не стал. Он пододвинул ко мне через стол сложенный лист бумаги — в нём угадывался служебный бланк, скреплённый печатью. — Это пришло сегодня утром. От главнокомандующего военной полиции. Найл Док просит помощи. Я взял бумагу, но читать не стал. Вместо этого я посмотрел на Эрвина. — С какой это радости вояки из военной полиции приползли к нам? — Потому что сами не справляются, — Эрвин поджал губы. — Вот уже полгода по подземным уровням орудует одна фигура. Кличут её «Серебреная тень». Газетчики с поверхности — красиво звучит: «Серебряная Тень Подземного города, неуловимый вор, над которым смеётся военная полиция». — Эрвин усмехнулся. — Док был в бешенстве. — Пафосно, — заметил я. — Зато запоминается, — Эрвин пожал плечами. — У военной полиции своё прозвище. Они называют объект «Серебро» — коротко, без пафоса, подходит независимо от того, кто скрывается под маской. Пол до сих пор не установлен, так что «Серебро» — самый безопасный вариант. — Пол не установлен? — переспросил я. — Свидетели расходятся. Одни говорят о женщине, другие клянутся, что видели мужчину. — Эрвин развёл руками. — Меняет облик настолько мастерски, что даже пол определить невозможно.. — Удобно, — хмыкнул я. — Для него — да. Для нас — нет. Я скрестил руки на груди. — Есть неподтверждённые слухи о напарнике. Молодой парень, который иногда маячит рядом. Но описания разнятся — блондин, брюнет, высокий, низкий. — Эрвин помолчал. — Возможно, это часть легенды. Или же напарник тоже умеет менять облик. А может, «Серебро» специально распускает слухи, чтобы усложнить поиск. Точных данных нет. — Хорошо, — я кивнул. — И что конкретно этот «Серебреный» натворил, что сам Найл Док вспотел? — В последний раз — обчистил склад военной полиции, который курировал лично Док. Исчезло несколько ящиков с трофейным оружием и документация, которую светить на поверхности было бы... неловко. — Эрвин усмехнулся. — Теперь Док в неоплатном долгу перед нами. И я намерен этим воспользоваться. — То есть ты хочешь, чтобы я пошёл и поймал его. —Да, — ответил Эрвин. —Разведкорпус уже несколько месяцев собирает информацию. Он работает один или нет — не суть важно. Если мы выйдем на него, выйдем на его схроны, его связи — это даст нам доступ к каналам, о которых мы раньше только догадывались. Я молчал, переваривая. — И что ты потребуешь у Дока взамен? Эрвин улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня обычно холодело в груди, потому что она означала: он уже всё просчитал на десять ходов вперёд. — Официальное снятие ограничений с наших патрулей в верхних уровнях Подземного города. И доступ к архивам военной полиции за последние пятнадцать лет. Полный доступ. Без права отказа. Я присвистнул. — Док не согласится. — Согласится, — Эрвин говорил так, будто уже видел подписанный договор. — Потому что «Серебро» — его головная боль. И если мы решим его проблему, он будет обязан нам. А я умею напоминать о долгах. Он протянул мне тощую папку. — Вся известная информация в папке. Её немного, но это всё, что удалось собрать. Зацепка — последнее место, где видели «Серебро»: улица Мёртвого Фонаря, таверна «Три слепых крота». Я открыл папку. Пара листов — и всё. Скудные показания свидетелей, три замыленных рисунка, ни на один из которых нельзя положиться. Я захлопнул папку. — Ты серьёзно? Это всё? — Это всё, что есть, — спокойно ответил Эрвин. — Поэтому я и позвал тебя. С этой информацией военная полиция ничего не сделала. Может быть, у тебя получится. Я развернулся и направился к двери. — Леви, — окликнул меня Эрвин. Я остановился, не оборачиваясь. — Будь осторожен. Говорят, " Серебро" — не тот, с кем можно справиться в лоб. — Я никогда не действую в лоб, — ответил я и вышел вон. Папка с досье тяжело лежала в руке. «Серебреная тень». Три слепых крота. Улица Мёртвого Фонаря. Проверим, что это за птица.

~~~

Человеческий мозг — изначально прекрасное орудие пыток. Филигранно, с мастерской ловкостью и поразительным хладнокровием он долбит по самому больному и скальпелем самобичевания вскрывает каждую допущенную ошибку, выплёскивая наружу зловонный гной, которым ты преисполнен. Это похоже на бег по кругу с одним маленьким уточнением: твой противник — это ты. Лидер марафона и его аутсайдер — тоже ты. А значит, этот забег изначально лишён смысла. Но в тот момент, когда сотни мыслей, туманных воспоминаний и пустые злоключения вроде «тогда следовало поступить по-другому» разом таранят твою голову, осознание этого не приходит: оно висит где-то на подкорках сознания и вяло скребётся о череп изнутри. Ты можешь только понимать, что занимаешься чушью, бездумно глядя в потолок и болезненно упиваясь жалостью к себе. Но остановить эти процессы ты не в силах.

~~~

День не предвещал ничего плохого. Он начался, как всегда. После очередной утренней рутины я собиралась в «Серебреную кровь» — выпить чашку кофе за просмотром отчётов за месяц, отдать заказ клиенту и заняться любимой частью дня: тренировкой. Прожив в Подземном городе достаточно времени, я быстро усвоила простую истину: если не можешь защитить себя — ты мертвец. А в моём случае стать сильной вдвойне было не просто необходимостью, а обязанностью. Вендеттой. Чтобы защитить Иллариона. Ежедневные тренировки стали моим якорем. Метание ножей, физические упражнения, упражнения на выносливость, вскрытие замков, контрафакция документов и самое любимое — занятия с УПМ. Только в дни, когда мы с Илларионом выполняли заказы, или при очень веских обстоятельствах, ежедневный обряд нарушался. Илларион тоже практиковался. Правда, мне приходилось тащить его за шиворот, сопровождая всё это действо своим негодующим взглядом, на задний двор, где и проходило сие мероприятие. Для меня это стало частью рабочей рутины — привычкой, длящейся последние четыре года. Но сегодня вместо привычных занятий пришлось готовиться к встрече с Вэйном. Я разложила на столе карту. Улица Мёртвого Фонаря находилась на самой окраине четвёртого уровня Подземного города, где обитали самые отбитые маргиналы. Место, где закон не пишут, потому что писать его не на ком. Я просмотрела все ходы, все улочки в районе. Не то чтобы я не знала их — каждую трещину в стенах, каждый люк и чёрный вход. Но перестраховаться и освежить память стоило. В нашем деле лишняя уверенность убивает быстрее, чем пуля. Не было смысла надевать один из костюмов, придумывать имя и образ. Если Вейн отправил человека за мной в «Смеющуюся крысу», а потом ещё и в «Серебряную кровь» — значит, ему известна моя внешность. Его Людям — тоже. Но на том четвёртом уровне обитали не только люди Вейна. А остальные нелюди того района, не должны были запомнить моё лицо. Я собрала светлые пряди волос в туго сплетённую косу, скрутила их в тугой узел и убрала под парик с чёрными волосами. Нанесла грим. Короткая стрижка, чуть небрежная — образ мальчишки-беспризорника, которых в тех краях сотни. Затем я надела костюм. Ткань плотная, тёмная, не шуршит. Всё ушито по фигуре — ничего лишнего, ничего, что могло бы за что-то зацепиться. Повторно проверила экипировку: ножи — два на поясе, один за голенищем, ещё один в рукаве, метательные — в специальных карманах на бедре. — Работаем по старой схеме, как и всегда», — сказала я, глядя на отражение Иллариона позади меня. — Я выхожу первой. Я подаю знак, если запахнет жареным. Он кивнул, застёгивая свою куртку. — Хорошо. — И не опаздывай, — добавила я, поправляя перчатку. — Я никогда не опаздываю. — В прошлый раз опоздал. — Это были особые обстоятельства. — Вот именно поэтому я и говорю: не опаздывай. Он не ответил, только закатил глаза. Я подавила улыбку. Четвёртый уровень встречал привычной сыростью и запахом — гнилой воды, старой крови и чего-то сладковато-тошнотворного, что я предпочитала не идентифицировать. Фонари здесь горели редко, через один, а то и через два. Те, что работали, давали мутный жёлтый свет, которого хватало ровно на то, чтобы разглядеть силуэт, но не лицо. Мы шли в тишине. Я впереди, Илларион - на расстоянии двадцати шагов, как договаривались. Достаточно далеко, чтобы не выглядеть как группа, но достаточно близко, чтобы успеть прийти на помощь. «Три слепых крота» являлось приземистым зданием из тёмного камня, вросшим в землю так, будто его построили, а потом забыли. Вывеска раскачивалась на проржавевшей цепи — три крота с завязанными глазами, вырезанные из дерева и когда-то покрашенные, но краска давно облупилась. Внутри пахло дешёвым табаком, прогорклым маслом и ещё чем-то — тем самым запахом старого Подземного города, который невозможно описать, но который въедается в одежду с первой минуты. Я толкнула дверь Несколько голов повернулись в мою сторону — и тут же отвернулись, потеряв интерес. В таких местах никто не смотрит на чужаков слишком долго. Это считается дурным тоном. Или опасным для здоровья. Бармен — здоровенный лысый мужик с мятым лицом — бросил на меня короткий взгляд, кивнул в сторону дальнего угла и вернулся к протирке стаканов. Я проследила за его взглядом. В углу, за столиком у стены, сидел мужчина. Тёмные волосы, расстёгнутый ворот рубашки, стакан с чем-то янтарным перед ним. Мистер Вэйн. Как я могла не вспомнить? Тот день, когда из-за моей оплошности Мадлен наказала Иллариона — или меня через него. Показательное избиение ни в чём не повинного ребёнка. Запах крови тогда смешался с запахом дешёвых духов и табака. Жгучая, разъедающая боль кольнула в области солнечного сплетения — фантомная вспышка, отголосок того, что осталось на задворках сознания. Он выглядел так же, как тогда — в «Красной норе». Чёрные волосы чуть длиннее, чем я запомнила, под глазами тени. Но взгляд — цепкий, спокойный, оценивающий. Таким взглядом смотрят люди, привыкшие, что к их словам прислушиваются. Он не встал, когда я подошла. Только указал на стул напротив: — Садись. И закажи что-нибудь, а то бармен нервничает, когда клиенты просто так сидят. Я села, не снимая перчаток. — Я не пью. — Умно. — Он усмехнулся, поднимая свой стакан. — В твоём деле голова должна быть ясной. Уважаю. Бармен подошёл, я попросила воды. Он хмыкнул, но принёс. Вейн отпил из стакана, поставил его на стол и посмотрел на меня в упор. — Спасибо, что пришла. Я знал, что ты не откажешься. — Я ещё ничего не обещала, — ответила я. — Говори, зачем звал. — Прямая. Мне нравится. — Мне плевать, нравится тебе или нет. Он усмехнулся, покачивая головой. — Всё такая же. Не терпится перейти к делу, да? Ладно. — Он откинулся на спинку, и его лицо стало серьёзнее. — Знаешь, я ведь помню тебя. С «Красной норы». Ты была совсем ребёнком, но уже тогда в тебе было что-то... особенное. Ты смотрела на окружающих так, будто они были пустым местом. А когда думала, что никто не видит, в твоих глазах горела такая злость... я заинтересовался. Ещё тогда. Я не шелохнулась. Внутри что-то ёкнуло, но на лице — ни тени эмоций. — Лестно, — сухо ответила я. — Но я пришла не за комплиментами. — Знаю. — Он сделал глоток виски, помолчал, давая повиснуть паузе. — Поговорим о деле. Мне нужна твоя помощь. Одна... деликатная услуга. — Услуга? — Я приподняла бровь. — Звучит как «сделай мне одолжение, а я тебе, может быть, заплачу». Не прокатит. — Я заплачу. Хорошо заплачу. — Он придвинулся ближе, понизил голос. — Но я знаю, что деньги — не главное для тебя. Пауза. Он ждал. Я молчала. — У меня есть информация. О твоём отце, — произнёс он тихо. — О Фридрихе Штале. Внутри всё оборвалось. Я не моргнула — только чуть медленнее выдохнула. — Без понятия, о ком ты. Если ты позвал за… Не успев закончить, я наткнулась на его усмешку. Он перебил, будто и не слушал: — Отпирайся и говори что хочешь, но кровь не спрячешь. — Его голос стал твёрже, почти жестоким. — Твой отец — бывший граф, ныне политик. Относительно недавно подался в большую игру, крутит тёмные дела. Вывел в свет свою «дочь» — Рейн Шталь. Недавно дебютировала на балу дебютанток. Он усмехнулся, наблюдая за моей реакцией. Я не доставила ему удовольствия — лицо осталось каменным. — Забавно, правда? Пока ты прячешься в дерьме Подземного города, какая-то девка ходит в твоих платьях и носит твоё имя. Я молчала. Считала до десяти. Потом до двадцати. Смысла притворяться не было. — Что ты знаешь о нём? — спросила я. Голос не дрогнул. — Достаточно. — Вэйн допил виски, поставил стакан с глухим стуком. — Его связи, партнёры, слабые места. И то, как он оказался причастен к тому, что ты очутилась в этом аду. Всё это будет у тебя. В обмен на небольшую услугу. — Сначала информация, — отрезала я. — Потом разговор об услуге. — Так не пойдёт. — Тогда мы расходимся. — Я сделала движение, будто собираясь встать. Он положил руку на стол, останавливая меня жестом — не касаясь, просто знаком. — Ты жёсткая. Мне это нравится. — В его голосе проскользнуло нечто, отдалённо похожее на восхищение. Или на флирт. — Ладно. Половину сейчас. Остальное — после того, как выполнишь мою просьбу. Я опустилась обратно на стул. — Говори. Вэйн наклонился через стол, заговорил почти шёпотом: — Твой отец был не просто графом. Он входил в круг людей, которые… решают, кому жить на поверхности, а кому спускаться вниз. «Красная нора» — одна из многих ячеек. Там собирали детей, которых нужно было… убрать с глаз долой. Ты и твой парень — не единственные. Но ты — единственная, кто выжил и не сломался. Он отодвинулся, достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, положил на стол, придавив пальцем. — Здесь — имя человека, который работал на твоего отца в те годы. Он всё ещё жив. Живёт на втором уровне, торгует информацией. Найдёшь — подтвердит мои слова. Это первая часть. Я взяла лист, мельком глянула. Адрес. Имя. — Вторая часть — после услуги, — напомнил Вэйн. Я спрятала бумагу во внутренний карман плаща. — Какая услуга? Вэйн улыбнулся — медленно, с предвкушением. — Мне нужно, чтобы ты кое-что достала для меня. Не буду врать — это опасно. Но ты справишься. Я знаю, на что ты способна. — Уточни, — коротко бросила я. Он назвал место. Имя. И то, что нужно было взять.Я не изменилась в лице. — Я подумаю, — ответила я, поднимаясь. — Времени у тебя до следующей недели, — сказал он в спину. — И, Рейн… будь осторожна. Серебряная Тень ещё никому не давалась в руки. Было бы обидно, если бы это случилось сейчас. Я остановилась у выхода, не оборачиваясь. — Не дождутся. Холодный воздух улицы ударил в лицо, отрезвляя. Я сделала несколько шагов, свернула в первый же переулок, на мгновение прислонилась спиной к влажной стене и закрыла глаза. Фридрих Шталь. Отец. Тот, кто продал меня в эту яму. Тот, кто сделал вид, что у него нет дочери. А теперь вывел в свет другую — фальшивую Рейн, которая танцует на балах и улыбается на потеху разодетым пижонам.

~~~

Всю дорогу до ювелирного магазина я неслась не оглядываясь, борясь с желанием, сдерживая гнев, чтобы не вернуться обратно и не сровнять таверну с землёй. Но стоило только переступить порог «Серебряной крови», как маска, которую я по ощущениям носила всю свою проклятую жизнь, треснула. Накопившиеся оттенки эмоций — гнев, злоба, досада, отчаяние — окрасились в чёрный цвет. Как грязь. Как чернила. Не сдерживаемые больше никакими преградами, они растеклись и залили всё пространство вокруг. Пребывая в бешенстве, я содрала с себя парик — как вторую кожу — и швырнула куда-то в сторону, не заботясь о его состоянии. Пнула стоявший рядом стул. Тот с грохотом отлетел к стене, ударился подлокотником о доски и жалобно замер. Но этого оказалось мало. Следующим под горячую руку попался столик, где лежали эскизы украшений. Я смахнула всё на пол — бумаги разлетелись веером, карандаши покатились в разные стороны, одна из банок с кистями упала и раскололась, оставив на досках тёмное маслянистое пятно. В груди всё кипело. Я не могла дышать. Воздуха не хватало — будто кто-то сжал лёгкие железной рукой и не отпускал. Книги. Под руку попали книги с нижней полки. Я схватила первую — старый потрёпанный томик — и швырнула в стену. Он ударился корешком, страницы жалобно зашелестели. Вторую — туда же. Третью — в окно. Стекло дрогнуло, но выдержало — только тонкая трещина пробежала от края до края. Я схватила табурет, подняла над головой и обрушила на верстак. Дерево жалобно треснуло, одна ножка отлетела в сторону и покатилась по полу. Следующий удар — и верстак жалобно застонал. Я остановилась, тяжело дыша, и оглядела разгром. В мастерской царил хаос. Бумаги валялись на полу, перемешанные с осколками банки и рассыпанными кистями. Книги — кто где: одна у стены, вторая на подоконнике, третья возле двери. Полка с реактивами чудом уцелела, но склянки звенели, точно отплясывая от моего гнева. Верстак съехал набок, пролив на пол чернила, которые медленно расползались тёмной лужей. Стул валялся на боку с отломанной ножкой. Парик зацепился за угол манекена и теперь висел там, чёрный и безжизненный, как скальп. Я медленно опустилась на корточки посреди этого разрушения. Сердце колотилось где-то в горле. Дрожь прошла по пальцам — от напряжения, от злости, от бессилия. — Закончила? — раздался спокойный голос с порога задней лестницы. Я подняла голову. Илларион стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня без осуждения. Только усталость и какое-то грустное понимание светились в его глазах. — Нет, — хрипло ответила я. — Но пока сил нет. Он перешагнул через разбросанные бумаги, подошёл, протянул руку. Я не взяла — поднялась сама. Но он всё равно остался рядом, молчаливый и твёрдый, как стена. — Вэйн знает про отца, — сказала я. Голос сел — от крика, которого я не издала. — Отца? — Илларион нахмурился. — Графа? Я кивнула, медленно подошла к окну и уставилась в мутное стекло. Трещина, оставленная книгой, разламывала отражение мастерской — и моё собственное — на две половины. — Он знает, что я — Рейн Шталь. Рассказал, что на поверхности сейчас крутится какая-то фальшивка. — Я прижала ладонь к холодному стеклу, чувствуя, как вибрация от шагов за стеной передаётся в пальцы. — Знает про отца. Говорит, может дать на него информацию. — В обмен на что? — голос Иллариона стал жёстче. — На услугу. — Я повернулась к нему. — Какую — скажет позже. Половину информации отдал уже сейчас. Я достала из кармана смятый лист, протянула ему. Он развернул, прочитал, потом поднял на меня глаза. — Ты в порядке? — Нет, — честно ответила я. — Но это ничего не меняет. Я выпрямилась, провела рукой по лицу, стирая остатки маски. — Ничего не меняет? В голосе Иллариона прозвучали нотки недовольства. Остаточный гнев и усталость сделали то, о чём я буду жалеть всю оставшуюся жизнь. — Тебя что-то не устраивает? — мой голос стал тише, но острее. — Нет. Просто… — Не тяни из меня, душу — я шагнула ближе. — Облегчи мои муки и говори. Он помолчал, потом выдохнул: — Я хочу сказать… может, завязать со всем этим? Пока не поздно. Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Ты, наверное, шутишь. Завязать? Пока не поздно? — я рассмеялась — сухо, безрадостно. — Что изменилось? Мы всё так же гнием, как и десять лет назад в Подземном городе. У нас есть план. И ты согласился с ним. Ты поддержал его. — Ты изменилась, — тихо сказал он. — Я перестаю узнавать тебя. Я боюсь, что гнев, который сидит в тебе, сожрёт тебя же. И погубит. Ты всё чаще прыгаешь в пекло. Всё больше рискуешь. Какой смысл в плане, если ты умрёшь? Чтобы отомстить? А что дальше? Какой ценой эта месть обойдётся тебе? — Тебе? — я выделила это слово с особым ядом. — А ты разве не хочешь этого? Или ты забыл, кто наш враг? Кто виноват в том, что мы тут оказались? Он не ответил. Отвернулся. Осознание обрушилось мне на голову как ведро ледяной воды. — Кто она? — спросила я, и голос дрогнул — впервые за этот разговор. — Не ври мне. Не смей. Ты всё чаще опаздываешь на встречи, на задания. А один раз вообще исчез на сутки, появился — не объяснил, где был, пока я места себе не находила. А теперь ещё и твои слова… Илларион будто не в силах был смотреть мне в глаза. Или не желал вовсе. Стоял ко мне спиной, повернувшись к полкам с инвентарём, и рассеянно перебирал инструменты. Лобзики. Пилки. Надфили. Напильники. Круглогубцы. Кусачки. Пальцы скользили по металлу, словно искали там ответы. — Её зовут Эстэр, — сказал он наконец. — Она портниха. Помнишь, нам нужен был костюм для дела с шайкой Винсента? Она работает в «Сияющих одеждах». Я сжала челюсти так, что заныли зубы. — Ты понимаешь, что у нас нет в плане тащить с собой балласт в виде жалкой портнихи? — Не говори так о ней, — он резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то, чего я раньше не видела. Защита. Остервенение. — Она совсем не жалкая. Я люблю её. Я хочу быть с ней. Она делает мою жизнь ярче — здесь, в этом месте. — Он перевёл дыхание. — И я рассказал ей о нашем плане. У меня перехватило горло. — Ты что? — Она считает, что цель не оправдывает средств, — продолжил он, будто не слышал моего шёпота. — Что нужно отпустить прошлое. И я с ней согласен. Я устал, Реин. От бесконечной беготни. От смерти, которая дышит в затылок. От твоей вечной войны с тем, что уже не изменить. — Ты всё ей рассказал? — я не узнавала свой голос. Он звучал чужо, надломленно. — Ты... Илларион, ты дурак. Дырявая твоя голова. Нам нельзя отвлекаться! Ты думал о том, как мы заберём её с собой на поверхность? Она — обуза. Она — угроза. Из-за неё ты уязвим. Ты погубишь нас из-за дешёвой девки. — Не смей называть её так, — огрызнулся он. — Либо ты прекращаешь всё это, — я шагнула к нему, сжимая кулаки, — либо я… — Либо что? — он не отступил. Впервые за десять лет — не отступил. — Убьёшь её? Или меня? Как ты убила Хольта? Как убивала всех, кто вставал на твоём пути? Слова ударили больнее любого ножа. Я замерла. Воздух кончился. В груди что-то оборвалось — и вместо гнева пришла пустота. Тягучая, холодная, бездонная. — Это моя вина, — прошептала я. — Если бы тогда, в ту ночь, ты не пошёл за мной… тебя бы здесь не было. Если бы не я… тебя бы не искалечили. Голос дрогнул и разбился. Я почувствовала, как к глазам подступает влага, и с ненавистью сдержала её. Я не имела права плакать. Никогда не имела. — Рейн, — тихо сказал он. — Ты сама себе палач. И сама себе враг. Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге замер на секунду, но не обернулся. Просто вышел — бесшумно, как тень. Как будто его и не было. Дверь закрылась. Я осталась одна посреди разгромленной мастерской. Я стояла, глядя в пустоту, и чувствовала, как внутри всё рушится. Кирпич за кирпичом. Стена, которую я строила десять лет, рассыпалась в прах. Ты сама себе палач. Я медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и опустила голову. Слёз не было. Была только серая, выжженная пустота. И сама себе враг. Где-то вдалеке капала вода. Отмеряла время, которого у нас, возможно, уже не осталось.

~~~

Осенью птицы не поют. Перед самым рассветом не заводят тонкую трель, перекликаясь между собой звонким мелодичным свистом, бессовестно выдёргивая из сновидений. Не порхают с ветки на ветку, словно намеренно не позволяя провалиться обратно в тёплый уютный сон, что так сладок в последние часы перед утренней зарёй. И ты плывёшь на грани реальности, убаюканный тишиной, но из-за неё же и не способен погрузиться в полноценный отдых. После разговора с Эрвином я вызвал к себе в кабинет свой элитный отряд. Петра Рал. Оруо Бозард. Эрд Джин. Гюнтер Шульц. Четверо, на которых я мог положиться. Четверо, кто ещё не успел сломаться или умереть. Я собрал их не сразу — приглядывался, проверял, давал задания, которые другие проваливали. Петра — быстрая, злая, неглупая. Оруо — упрямый, дотошный, иногда чересчур. Эрд — спокойный, расчётливый, держит удар. Гюнтер — тихий, но с руками, которые не дрогнут, когда нужно. Они не идеальны. Но они мои. Они вошли почти одновременно — привыкли, знали, что я не терплю опозданий. Выстроились полукругом перед столом. В кабинете было тесно от их присутствия — запах кожи, железа, утреннего кофе, который кто-то прихватил с собой. — Присаживайтесь, — бросил я, не глядя. — Разговор будет долгим. Петра хмыкнула, но промолчала. Оруо занял место у окна, сложил руки на груди. Эрд сел на табурет, Гюнтер остался стоять у стены. Я развернул карту Подземного города, которую достал из досье Эрвина. — У нас новое задание. Не от Главкома — от военной полиции. — От Дока? — Оруо скривился, будто надкусил лимон. — С какой стати? — Они зашли в тупик. Полгода не могут поймать одного… бандита, который орудует внизу, — я ткнул пальцем в четвёртый уровень. — Здесь. — Бандит? — переспросила Петра, забравшись на край стола с видом, который я обычно не одобрял. Но сегодня мне было не до её манер. — И ради этого нас подняли в такую рань? — Не просто бандит, — я поднял на неё взгляд, и она сразу сползла со стола, сделав вид, что поправляет портупею. — Кличут «Серебряный» или «Серебряная» — пол не установлен. Владеет УПМ. Быстрый, хитрый, меняет облик. Военная полиция трижды пыталась взять — и трижды упустила. Последний раз обчистил склад самого Дока. Эрд нахмурился. — И теперь Док хочет, чтобы мы сделали его работу? — Он хочет, чтобы мы решили его проблему, — поправил я. — А взамен Эрвин выторговал снятие ограничений с наших патрулей в верхних уровнях Подземного города и доступ к архивам военной полиции за пятнадцать лет. Гюнтер подал голос — первый раз за всё утро: — И ради этого Эрвин нас подписал? — Ради этого я подписал нас, — ответил я. — Доступ к архивам — это сотни дел, досье, свидетельств, до которых мы не могли добраться. Это не просто ограбление склада. Это наш путь туда, куда нас не пускали. Петра открыла рот, чтобы что-то сказать, но я перебил: — Последняя зацепка — таверна «Три слепых крота» на улице Мёртвого Фонаря. Объект там был. Может, околачивается до сих пор, может, вернётся. Но это — единственная ниточка. — У нас есть хоть что-то, кроме проклятой таверны? — спросил Оруо. Я молчал несколько секунд, давая им прочувствовать ответ. — Не густо, — резюмировала Петра. — Поэтому я и говорю: задание не на один день, — я сложил карту и убрал в папку. — Собирайтесь. Выходим через час. Эрд — проверишь снаряжение. Гюнтер — возьмёшь на себя район таверны, пройдёшь по кругу, запомнишь все входы и выходы. Оруо — соберёшь слухи. Петра — прикроешь его. — А вы, капитан? — спросила Петра, вставая. — Я пойду в таверну. Один. — Это небезопасно, — заметил Эрд. Никто не спорил — просто звучало как данность. — Для меня — или для них? — я поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Через час у задних ворот. Не опаздывать. Они вышли — тихо, без лишних слов. Я остался один. В кабинете снова воцарилась осенняя тишина. Та самая, где нет птиц. Где только ты и твои мысли — и где невозможно провалиться в сон, даже если очень хочется. Я посмотрел в окно. Серое утро поднималось над штабом, обещая дождь.

~~~

Свист, стук, звон металла. С момента нашей ссоры с Илларионом прошло три дня. Срок на размышления, который дал мне Вейн, подходил к концу. Нужно было принимать решение. Но последние дни я только и занималась тем, что метала ножи в импровизированную мишень — старый дырявый мешок, набитый песком, который висел на заднем дворе «Серебряной крови». В магазин Илларион не приходил. Я ждала его и в «Смеющейся крысе» — но и там он не объявился. Идти в «Сияющие одежды» я принципиально не намеревалась. Злость, не до конца отпустившая, не давала мне этого сделать. Злость на себя? На него? Или моя проклятая гордость — я не знала. Илларион прав в одном: я не намерена останавливаться. Не могу. Да и не хочу. Я раздумывала о том, чтобы и вправду остановиться, не раз на самом деле. Но, видимо, у судьбы на меня другие планы. Мою душу поздно спасать. Я погибла ещё тогда, когда убивала Хольта. Когда впервые взяла в руки пепельницу — я до сих пор помню её холод на своих ладонях. Металлический запах крови. Я солгу, если скажу, что жалею. Но нет — я не жалела ни секунды. И сейчас не жалею. Нет. Прежняя Реин умерла ещё раньше. В ночь, когда меня выкинули как поломанную куклу. Я замахнулась, метнула очередной нож. Лезвие вонзилось в мешок с глухим стуком — почти в самое сердце нарисованной мишени. — Ханна! Привет! Звонкий детский голос отвлёк меня. Очередной нож, который я уже занесла для броска, полетел не в мишень — а в каменную стену здания, отскочил с неприятным лязгом и укатился куда-то в сторону. Я выдохнула, разжала пальцы. Тео. Рыжий мальчишка с вечно взъерошенными волосами стоял в проходе между зданиями, прижавшись спиной к стене, будто боялся, что его прогонят. Голубые глаза смотрели настороженно и в то же время с надеждой. Курносый нос, россыпь веснушек — один из тех детей, которых я наняла несколько месяцев назад. «Говоруны», как я их называла про себя. Беспризорники, которые разносят нужную информацию по всей округе за пару медяков и горячую похлёбку. — Привет, Тео, — я постаралась смягчить голос, хотя внутри всё ещё кипело. — Какими судьбами? Мальчик стоял, спрятав руки за спиной, и мялся носком ботинка по земле. Рисовал невидимые узоры. Молчал. Потом выпалил: — Я это… так… узнать — нету ли какой работы? Он произнёс это не особо тихим голосом, но и не громко. Скорее, так, будто сам боялся услышать ответ. — Работа? — я на мгновение задумалась, потом покачала головой. — Нет, работы нет. Тео понурился. Плечи опустились, веснушки вдруг показались не милыми, а почти жалкими. — Жаль, — прошептал он. — Ты голодный? В подтверждение моих слов у мальчишки предательски заурчало в животе. Тео, и так красный от природы, покраснел пуще прежнего — уши запылали, щёки стали похожи на два переспелых помидора. — Идём, — я кивнула в сторону двери. В мастерской я усадила Тео на табурет, налила миску горячего бульона — того самого, что варился с утра на маленькой печи. Хлеб. Кусок сыра. Всё, что нашлось. Мальчик накинулся на еду так, будто не видел её неделю. А может, так и было. Я стояла у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрела, как он уплетает за обе щеки. Сердце ныло — не от жалости, от какой-то глухой, непрошеной боли. Такими, как он, полны все уровни Подземного города. Дети. Голодные, злые, никчёмные для этого мира. Они либо умирают в канавах, либо вырастают в таких, как мы с Илларионом. — Ханна, — Тео отодвинул пустую миску, облизал ложку и поднял на меня глаза. — М? — А где Финн?— Тот, светленький. Его давно не видно. Я промолчала. Три дня. Три дня я не видела человека, который был рядом десять лет. — Он… занят, — ответила я наконец. — Дела. Тео, кажется, не поверил, но спорить не стал. Дети в Подземном городе быстро учатся не задавать лишних вопросов. — А тебя тут искали, — вдруг сказал он, вытирая рот рукавом. — Вчера. На рынке. Я замерла. — Ходят там всякие, расспрашивают про «Серебряную тень». — Тео понизил голос до шёпота. — Никто не знает, кто они такие. Не наши. Одетые чисто, говорят странно. Но спрашивают настойчиво. Ищут ту самую, что обчистила склад военной полиции. По спине пробежал холодок. — Я ничего не сказал, — поспешно добавил он. — Я ничего про тебя не говорил, клянусь! Я вообще не знаю никакой «Серебряной тени». — Умница, — я кивнула, делая вид, что не придала этому значения. Но мысли уже закрутились с удвоенной скоростью. Кто они? Откуда? Самое очевидное — военная полиция. После той кражи со склада Дока они должны были взбеситься. Но чтобы посылать людей на нижние уровни, опрашивать торговцев и беспризорников... это уже серьёзно. Значит, документы, которые я взяла, были действительно важными, и я не ошиблась в своих догадках. Настолько важными, что кто-то готов рыть землю, чтобы вернуть их. Или найти меня. — Может, военная полиция из столицы? — Тео озвучил мои мысли, глядя на меня снизу-вверх. — Дядька на рынке сказал, что они больно важные, сразу видно. — Спасибо, Тео, — я полезла в карман плаща, достала несколько монет — больше, чем обычно платила за «язык» — и протянула мальчику. — Держи. Он округлил глаза, взял деньги и быстро сунул за пазуху, оглядываясь на дверь — не видел ли кто. — Если ещё что-то узнаешь — приходи сразу. Понял? — Понял, — Тео соскочил с табурета, бросил быстрый взгляд на полки с книгами, потом на меня. — Ты… ты хорошая, Ханна. Не такая, как другие. — Беги уже, — я махнула рукой, пряча усмешку. Мальчишка выскочил в заднюю дверь — и пропал, растворился в серой полутьме, как и положено беспризорнику из Подземного города. Я осталась одна. В мастерской снова стало тихо. Илларион. Вейн. Люди, которые меня ищут. Я замерла посреди мастерской, закрыла глаза и медленно выдохнула. Холод пробирал даже сквозь плотный плащ. Пора. Время пришло, и откладывать я более не намерена. Осталось только одно — найти Иллариона и уговорить его уйти со мной.

~~~

Магазин «Сияющие одежды» располагался на втором уровне Подземного города. Путь с третьего уровня занял не меньше часа — через туннели, где потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться, через мостки над сточными канавами, мимо людных перекрёстков, где торговцы голосили о своих товарах, и через пустыри, где даже крысы обходили стороной чьи-то трухлявые скелеты. Я шла быстро, не оглядываясь. В голове крутились обрывки мыслей: Вейн, его предложение, люди, которые расспрашивают о «Серебряной тени», Тео с его голодными глазами, Илларион, который не появлялся уже три дня. Слишком долго для молчания от человека, с которым я привыкла делить каждый свой шаг. Второй уровень встречал более сносными условиями — здесь воздух был чуть суше, фонари горели чаще, а на стенах не плесневели грибы. Но всё равно — Подземный город оставался Подземным городом. Тьма, сырость и безысходность, приправленные редкими островками чего-то, напоминающего нормальную жизнь. Магазин нашёлся быстро — вывеска с каллиграфическим почерком, аккуратно выведенная на деревянной табличке: «Сияющие одежды». За стеклом витрины виднелись манекены в платьях и мужских костюмах — ткань выглядела добротной, швы ровными. Для Подземного города — почти роскошь. Я толкнула дверь. Колокольчик на входе звякнул, оповещая хозяина о прибытии покупателя. Внутри царил уютный полумрак. Свечи в настенных подсвечниках давали мягкий жёлтый свет, отражаясь от зеркал и стеклянных витрин. Вдоль стен висели образцы тканей — бархат, шёлк, плотная шерсть. На прилавке лежали рулоны кружев и лент. Пахло здесь воском, деревом и ещё чем-то сладковатым — может, духами, которые нечасто встретишь в этих краях. У дальней стены стояла швейная машинка. Рядом — манекен с недопитой юбкой, торчащей в стороны, словно подол застыл в танце. Я остановилась у стойки, где принимали заказы и расплачивались. Провела пальцем по гладкому дереву — без пыли. Здесь следили за порядком. — Одну минуту, уже иду! — донёсся мягкий голос откуда-то из-за ширмы. Я ждала, рассматривая витрину. Платья. Костюмы. Всё такое... приличное. Для людей, у которых есть деньги и желание выглядеть так, будто они не живут в дерьме. Из-за ширмы вышла девушка. Вытерла руки о фартук, поправила волосы и улыбнулась — вежливо, без подобострастия. — Чем могу помочь? — Вы хозяйка? — Нет, — она покачала головой. — Я помогаю по магазину и шью вещи на заказ. Если хотите поговорить с хозяйкой, она приходит только по вечерам. То, что она не являлась хозяйкой, я поняла и так. Слишком молодая. Девушка на вид наша ровесница с Илларионом. Зелёные, насыщенные глаза с отливом в карий. Волосы цвета шоколада, аккуратно собранные назад. Губы пухлые, но не слишком. Невысокого роста — ниже меня на полголовы уж точно. Ну конечно. Как можно не обратить на такую прелесть внимания? Видимо, я слишком долго её рассматривала, потому что она смутилась и опустила взгляд. — Рейн? — вдруг спросила она. — Ты же Рейн? Приятно познакомиться, я Эстэр. Илларион много говорил о тебе. Я перебила её, не дав договорить: — То, что Илларион должен держать язык за зубами, я знаю. Я сюда пришла не за любезностями обмениваться. Где Илларион? Эстэр слегка отступила назад, но не испугалась — только нахмурилась. — То, что ты за словом в карман не лезешь, он тоже говорил. — Она помолчала, потом ответила спокойно: — К сожалению, ничем не могу помочь. Я не знаю, где он. Я перегнулась через стойку, дотянулась до её воротника и резко схватила девушку за ткань. Стойка хрустнула под моими пальцами, разделяя нас, но не спасая её — я перекрыла расстояние одним рывком. Треск ткани прозвучал как выстрел в тишине магазина. — Слушай, стерва, — процедила я сквозь зубы, наклоняясь к самому её лицу. — Ты мне зубы не заговаривай. Спрашивать дважды не буду. Где. Он? — Отпусти её, — раздался голос с лестницы. Я повернула голову. Илларион спускался со второго этажа — медленно, держась за перила. Взгляд — усталый, но твёрдый. В руке — пустая кружка, которую он поставил на ближайшую полку. Злость плеснула через край. — О мой блудный сын, — я разжала пальцы, отпуская воротник Эстэр, и та отшатнулась, прижимая руку к порванной ткани. — А ты говоришь, что не знаешь. Я отошла от стойки, сложив руки на груди. — Зачем ты пришла? — спросил он. Голос глухой, будто он не спал несколько ночей. — Он ещё спрашивает! — я не сдержала усмешки. — Забрать тебя домой. Ты мне нужен. — Домой? — Илларион покачал головой. — У нас нет дома, Реин. Есть мастерская, где мы прячемся от всех, есть ночлежка, где нас никто не знает, и есть план, который ведёт в никуда. — В никуда? — я шагнула к нему. — Ты сам согласился с этим планом. Ты помогал его придумывать! — А теперь я сомневаюсь, — тихо сказал он. — Думаю, может, это не выход. Может, Эстэр права. Я перевела взгляд на девушку. Она стояла у стены, прижимая ладонь к вороту, но не опустила глаз. Смотрела на меня с каким-то странным выражением — не страх, не злость, а скорее твёрдая, непоколебимая уверенность. — Твой план, — сказала Эстэр тихо, но отчётливо, — это не месть. Это самоубийство. Ты хочешь уничтожить тех, кто тебя обидел, но не видишь, что уничтожаешь себя по пути. И его заодно. — Не твоё дело, — отрезала я, даже не глядя на неё. — Моё, — вдруг твёрдо ответила она, делая шаг вперёд. — Потому что я его люблю. А он — тебя. И я не хочу смотреть, как вы оба сгораете в огне, который ты сама разожгла. Я рассмеялась — сухо, безрадостно. — Любовь. — Слово обожгло губы. — Какое трогательное дерьмо. Ты знаешь, сколько раз за эти десять лет нас пытались убить? Сколько раз мы выживали только потому, что у нас не было времени на такую роскошь, как любовь? — Может, поэтому ты и не умеешь никого любить, кроме своей ненависти, — тихо сказала Эстэр. В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать. — Илларион, — я повернулась к нему, игнорируя её слова с холодным презрением. — А ты говорил ей о враче? Как ты собираешься оплачивать его? Тем, что шьёшь платьица в этой лавке? Эстэр нахмурилась. — О каком враче она говорит, Илларион? — Да, Илларион, — я сощурилась. — О каком враче я говорю? О том, которого мы оплачиваем с краденых денег. С тех самых, что ты называешь «грязными». Но глаза твои они лечат — и тебе же плевать, откуда они взялись, когда ты видишь чётко. Эстэр смотрела на него, растерянно хлопая глазами. В её взгляде читалось предательство — маленькое, острое, как игла. — Ты не говорил, — прошептала она. — Потому что это не твоё дело, — отрезал он, но голос дрогнул. Впервые за всё время. — Всё, — я развернулась к выходу. — Я пришла не спорить. Я пришла сказать: я приняла предложение Вейна. Илларион напрягся всем телом. — Ты рехнулась. — Возможно. — Я посмотрела на него в упор. — Сегодня заходил Тео. Говорил, что нас разыскивают какие-то «важные» люди по всем уровням. Ищут «Серебряную тень». Время пришло, Илларион. Я замолчала, давая словам осесть. — Ты мне нужен, — продолжила я тише. — План продуман на двоих. Либо ты со мной, либо... — я запнулась, но заставила себя договорить, — либо наши пути расходятся. — Не смей ставить его перед таким выбором, — вмешалась Эстэр, и в её голосе впервые прорезалась сталь. — Это шантаж. Ты не имеешь права. — А ты не имеешь права указывать мне, что я имею, а что нет, — холодно ответила я, не поворачиваясь к ней. — Ты не знаешь, что мы пережили. Ты не была там. Ты не вытаскивала осколки из его ног. Ты не смотрела, как он слепнет на глазах, и не крала лекарства, чтобы он не ослеп окончательно. Так что закрой рот и не лезь туда, где ничего не понимаешь. Эстэр замолчала. Я посмотрела на Иллариона. Он молчал. Смотрел на меня — устало, тяжело. Потом перевёл взгляд на Эстэр, потом снова на меня. — Ясно, — кивнула я, не дождавшись ответа. Голос не дрогнул — в отличие от того, что творилось внутри. — Но если надумаешь... ты знаешь, где меня искать. На задание я пойду послезавтра. Я развернулась и шагнула к двери. — Реин, — окликнул он. Я остановилась. Не обернулась. Рука замерла на дверной ручке. — Береги себя, — тихо сказал он. Но в голосе не было облегчения или надежды. Только усталость. Только пустота. Я ничего не ответила. Щемящая боль живёт в моей груди — поселилась там давно, выжгла дыру и свернулась скользким клубком, шипя раз за разом, стоит лишь разбередить воспоминания. Нечто страшное таится в тёмных уголках, скрывается в ночном сумраке, готовится напасть и разодрать на части. Я предчувствую беду. Она уже здесь — затаилась, дышит мне в затылок, ждёт, когда я сделаю неверный шаг. Но отступать поздно. Я слишком далеко зашла, чтобы поворачивать назад. Колокольчик над дверью «Сияющих одежд» звякнул в последний раз — жалобно, одиноко, будто прощался с чем-то, что уже не вернуть. Я шагнула в холодный полумрак улицы, и дверь за мной захлопнулась, отрезая мягкий свет свечей, тепло и запах тканей. Вместе с ними остался и Илларион. Я не обернулась. Не могла. Знала: если увижу его лицо в окне — или, хуже, если он выйдет следом, окликнет, скажет что-то, что заставит сердце дрогнуть, — я сломаюсь. А ломаться мне нельзя. Боль в груди зашевелилась, выпуская острые шипы. Я прижала ладонь к рёбрам, словно пыталась удержать её внутри, не дать разорвать меня на куски прямо здесь, посреди грязной улицы второго уровня. Он остался. Выбрал её. Выбрал тихую гавань, а не бесконечную войну. И я не винила его. Не могла винить — потому что сама когда-то мечтала о таком же. О домике, где тепло, о свечах, которые не задувает ветром, о человеке, который встретит тебя у порога. Я сделала глубокий вдох — холодный, режущий лёгкие — и заставила себя идти. Шаг. Ещё шаг. Мимо закрытых лавок, мимо редких прохожих, которые провожали меня безразличными взглядами. Вниз, на третий уровень. В «Серебряную кровь». Туда, где меня ждало одиночество, застывший кофе и ножи, которые я завтра снова буду метать в мишень. А послезавтра — задание. Встреча с Вэйном. И шаг в пропасть, из которой, возможно, не будет возврата. Щемящая боль сжалась туже и затихла — не исчезла, просто притаилась. Ждёт своего часа. Я предчувствую беду, — пронеслось в голове. — Но беда, наверное, давно уже предчувствует меня.