ГЛАВА 8 — В ПРЯМОМ ЭФИРЕ

Воздух в комнате был густым, будто после взрыва. Со стороны кирхи доносился приглушённый гул, но здесь, в доме де Сантис, стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Тони. Он сидел на краю кровати, обхватив голову руками, и беззвучно раскачивался. Перед глазами стояло одно: двое здоровых громил из «Обрезков», которые ещё в прошлом месяце отжали у него телефон, превратились в перепуганных щенков. От одного ёбаного взгляда. — Он… он даже бровью не повёл, — выдохнул Тони, и голос его сорвался. — Они просто… сломались. Как игрушки. Вельветта, прислонившись к косяку, молча кусала губу. Весь её привычный сарказм испарился, оставив ком ледяного страха под ложечкой. Она видела запись с камеры, но даже пиксельная картинка не могла передать ту пиздецовую, нечеловеческую власть, что исходила от фигуры в дверях церкви. Меролин стоял у стола, заваленного схемами. Его пальцы до бела впились в край столешницы. Внутри всё горело. Горело от ярости и бессилия. Он построил здесь свой цифровой бастион, настроил камеры, взломал базы, чувствуя себя повелителем информации. А оказалось, что они все это время играли в песочнице, пока по-настоящему опасные ублюдки решали свои дела взрослыми методами. Дейван был не просто бандитом. Он был чем-то другим. Чёртовым реликтом. — Это не гипноз, — тихо, почти шёпотом, проговорил Меролин. — Гипнозу нужно время. Это… это было как будто он просто нажал на выключатель. Вырубил им мозги. Он резко повернулся к Тони, его очки блеснули в свете лампы. — Ты уверен, что точно такой же взгляд ты видел у «Башенки»? Тони замер. Он зажмурился, пытаясь выудить из памяти тот день, залитый паникой. Силуэты в окнах. Высокий, тёмный. И глаза… пустые, как старые могилы. — Не… не знаю, — прошептал он. — Там было далеко. Но чувство… чёрт, чувство такое же. Как будто на тебя смотрит не человек. А нечто… древнее. Вельветта резко выпрямилась. — Прекрасно. Просто хуёво-прекрасно. Значит, у нас в городе завелась не одна нелюдь, а целых две. И мы, три долбоёба-подростка, решили, что сможем с ними справиться. Гениальный план, Меро. Просто ахуительный. — Заткнись, Вельветта! — рявкнул Меролин, впервые за долгое время повысив на сестру голос. — Мы не знаем, кто они! Может, это одна банда! Может, они конкуренты! Но теперь они знают, что кто-то шевелится! И если этот урод в плаще видел тебя у завода, Тони, и теперь видел нашу камеру… Он не договорил. Договоривать не было нужды. Тони содрогнулся, снова почувствовав на себе тот ледяной взгляд. Он был мишенью. Они все теперь были мишенями. Меролин провёл рукой по лицу, сминая усталость. Страх был роскошью, которую он не мог себе позволить. Страх парализовал. А ему нужно было думать. Действовать. — Ладно, — его голос вновь обрёл стальные нотки. — Меняем тактику. Цифровая слежка — в топку. Они профессионалы. Нам нужно что-то ближе к земле. Хеллоуин через три дня. Город превратится в сумасшедший дом. Все будут в масках, будут шуметь, жечь херню. Это наш шанс. Мы можем подобраться ближе, пока все эти призраки и вампиры будут отвлекать внимание. Тони поднял на него взгляд, в его глазах читалась отчаянная надежда. — Ты… ты думаешь, сработает? — Другого выхода у нас нет, — коротко бросил Меролин. — Сидеть сложа руки — значит ждать, когда они сами придут к нам. А я, блять, не собираюсь просто так сдаваться. Он посмотрел на Тони, и его взгляд смягчился. Всего на секунду. — Мы вышлем их на хуй. Обоих. Обещаю. Слово висело в комнате, обрастая леденящими подробностями. Меролин сглотнул, глядя на мерцающие экраны. Его план, рожденный отчаянием, теперь казался единственной тонкой нитью над пропастью. — Костюмы, — выдавил он, ломая тягостное молчание. — Нам нужны костюмы. Не карнавальные дрянь, а… маскировка. Такая, чтобы слиться с толпой и не привлекать внимания. Настоящая. Вельветта, все еще бледная, медленно кивнула, ее ум уже лихорадочно работал, вытесняя страх расчетом. — У старика в гараже, — сказала она, — валяется старый грим. Театральный. Густой, пастообразный. Можно сделать шрамы, рубцы… Не для красоты. Чтобы лица были не наши. Тони молча слушал, его пальцы нервно теребили край одеяла. Мысль снова выходить на улицу, туда, где мог оказаться Он, заставляла сердце бешено колотиться. — А… а если они уже ищут нас? — тихо спросил он. — Если они проверяют все камеры? Узнают? — Тогда мы все уже в жопе, — без обиняков бросила Вельветта. — Но сидеть тут и ждать, пока они постучат в дверь — ещё большая хуйня. По крайней мере, в толпе, среди таких же уродов, у нас есть шанс. Меролин одобрительно хмыкнул, хотя в глазах не было ни капли веселья. Он подошел к шкафу, начал вытаскивать старые, темные вещи — потертые худи, штаны, которые не жалко испачкать. — Нужно быть призраками, — проговорил он, швыряя Тони черную толстовку. — Никаких ярких цветов. Никаких узнаваемых силуэтов. Тени. Понял? Мы становимся тенями. Тони поймал одежду, сжимая ткань в потных ладонях. Стать тенью. Спрятаться. Может быть, это сработает. Должно сработать. — Ладно, — прошептал он, больше для себя. — Тени. --- Гараж де Сантис пах пылью, старым маслом и чем-то еще — сладковатым и горьким одновременно, как будто здесь когда-то пытались что-то жечь и не преуспели. Воздух был неподвижным и спертым. Вельветта, покопавшись в заваленном хламом углу, с триумфом вытащила металлическую коробку с потускневшей надписью «Грим». Внутри лежали баночки с засохшей массой, кисточки и карандаши. — Отец в молодости в драмкружке состоял, — пояснила она, открывая одну из баночек. — Говорил, играл каких-то лесных духов. Выглядело, по его словам, так пиздецово страшно, что дети в зале плакали. Вот это нам и нужно. Она окунула кисть в специальный растворитель и принялась размазывать густую, телесного цвета пасту на тыльной стороне ладони. Через несколько минут на коже проступил реалистичный синяк с багровым подтеком. — Блин, — неуверенно пробормотал Тони, наблюдая за процессом. — А это не сожжет кожу? — Лучше кожа слезет, чем с нас шкуру сдерут эти ублюдки, — мрачно парировала Вельветта, не отрываясь от работы. — Держись, кролик. Сейчас и до тебя доберусь. Меролин тем временем ролся в старом сундуке, вытаскивая оттуда бесформенные темные ткани. — Надо максимально изменить силуэт, — бормотал он, прикидывая кусок грубого холста. — Оверсайз — это хорошо, но нужно что-то… неестественное. Горб, например. Или подплечники, чтобы плечи шире казались. Он нашел старую подушку, без церемоний выдрал из нее клок поролона и принялся прилаживать его себе под толстовку на спину. Получилось уродливо и асимметрично — именно то, что нужно. — Смотри-ка, — усмехнулся он, поворачиваясь к ним. — Горбатый призрак. Прямо как в тех старых мультфильмах, которые мы в детстве смотрели. Тони попытался улыбнуться, но получилось жалко. Он смотрел, как Вельветта ловкими движениями наносит ему на лицо грим — темные круги под глазами, искусственную впалость щек, шрам, пересекающий бровь. Холодная, липкая субстанция на коже заставляла его вздрагивать. — Не дёргайся, — ворчала Вельветта. — А то получится не шрам, а кривая каляка-маляка. Когда она закончила, Тони посмотрел в маленькое треснувшее зеркало, висевшее на стене гаража. Его отражение смотрело на него чужими, уставшими и изувеченными глазами. Он едва узнал себя. И в этом была странная надежда. — Ну что? — Вельветта с удовлетворением окинула его взглядом. — По-моему, похоже на зомби, который месяц провалялся в канаве. Идеально. — Да уж, — со вздохом согласился Тони. — Краше в гробу клали. Меролин, закончив со своим «горбом», подошел к ним. Его лицо тоже было изменено гримом — скулы выступали резче, губы были бледными, почти синими, а один глаз казался заплывшим и больным. — Запомните, — сказал он, и его голос в полумраке гаража звучал особенно серьезно. — Никаких лишних слов на улице. Никаких имен. Двигаемся по трое, но не кучно. Как будто мы просто часть толпы, которая случайно идет в одном направлении. Цель одна — провести разведку. Узнать, что они делают в кирхе в ночь Хеллоуина. Никакого геройства. Увидели что-то подозрительное — сразу на выход. Понятно? Тони и Вельветта кивнули. Воздух в гараже сгустился, наполнившись непроизнесенными страхами. Они готовились выйти в ночь, где за каждой тыквой-светильником могла скрываться пара чужих, внимательных глаз. Где веселье и смех были лишь тонкой маской, под которой скрывался настоящий, старый как мир, ужас. Меролин потушил свет в гараже. Теперь они были тремя силуэтами в темноте, их лица искажены искусственными ранами. Они были готовы. Или, по крайней мере, делали вид, что готовы. Впереди была ночь, когда стиралась грань между людьми и монстрами. И им предстояло стать частью этого карнавала. Тишина в гараже была звенящей, нарушаемой лишь шорохом ткани и прерывистым дыханием Тони. Он стоял, глядя на своё отражение в треснувшем зеркале — незнакомое лицо с впалыми щеками и фальшивым шрамом. Грим высыхал на коже, стягивая её, напоминая маску. Маску, под которой можно было спрятаться. Или задохнуться. — Готовы? — голос Меролина прозвучал приглушённо. Он уже был в своём костюме — бесформенный тёмный балахон скрывал фигуру, искусственный горб искажал силуэт, а грим делал его лицо восковым и неживым. Вельветта, закончив наносить последние штрихи себе, кивнула. Её костюм был попроще — потрёпанное чёрное платье до пят и бледный, почти белый грим, делающий её похожей на выходца с заброшенного кладбища. Тони молча кивнул, не в силах оторвать взгляд от своих мёртвых глаз в отражении. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его. — Тогда пошли, — Меролин потянул ручку ржавой двери гаража. — Пока не передумали. Они выскользнули в осенние сумерки. Воздух был холодным и влажным, пах жжёной листвой и далёким дымом. Улицы постепенно заполнялись оживлёнными тенями — детьми в костюмах монстров, подростками в масках, взрослыми, слоняющимися с бутылками в руках. Яркие огни тыкв-светильников мерцали в сгущающихся сумерках, отбрасывая на стены домов пляшущие тени. Смех и крики казались неестественно громкими после гробовой тишины их штаба. Они растворились в толпе, как и планировали — три тёмных пятна в калейдоскопе нечисти. Тони шёл, опустив голову, краем глаза отмечая каждую тёмную фигуру, каждый пристальный взгляд. Казалось, Дейван был повсюду. --- В это же время в своей новой кирхе Дейван стоял у массивного дубового стола, разложив перед собой схемы системы наблюдения. Воздух пах озоном, свежей краской и пылью. Работы близились к завершению; стены были опутаны паутиной кабелей, в углах мерцали красные огоньки камер. Его крепость почти была готова. Внезапная трель телефона разрезала тишину. Дейван, не отрывая взгляда от чертежа, поднёс аппарат к уху. — Говори. — Босс, — донёсся голос одного из его людей, Битеса. — В городе сегодня какое-то… мероприятие. Хеллоуин, кажется. Повсюду толпы, дети в костюмах бегают. Шум стоит адский. Может, усилить охрану у ворот? Дейван замер. Его пальцы, сжимавшие карандаш, остановились. Хеллоуин. Святая ночь всех святых. Ирония судьбы была настолько густой, что её можно было резать ножом. Уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку. Не весёлой, а холодной, циничной. — Нет, — ответил он, голос был ровным, но в нём послышалась стальная нить. — Наоборот. Пусть все наружные посты будут сняты. Оставить только внутренний периметр. И выключите часть прожекторов. Пусть думают, что мы спим. — Сэр? — в голосе Битеса прозвучало недоумение. — Карнавал, Альберт, — тихо произнёс Дейван, его взгляд упал на почерневший крест в нише алтаря. — Самое время для незваных гостей. Пусть приходят. Наш собор будет ждать. И мы посмотрим, какие маски сорвутся сегодня ночью. Он положил трубку, не слушая возражений. Его пальцы снова задвигались, но теперь не по чертежам, а по клавиатуре одного из мониторов. Он вызвал на экран карту города, усеянную огоньками его камер. Его взгляд, холодный и цепкий, скользил по толпам ряженых, выискивая в этом безумном карнавале нечто иное. Нечто… знакомое. Ту самую щепотку перца, острое внимание, что он почувствовал тогда. Охотник давал жертвам иллюзию укрытия. И ждал, когда они решат, что безопасно выйти из тени. «Приходите, — мысленно прошептал он, глядя на экран. — Покажитесь. Моя церковь жаждет нового причастия». Толпа на улицах сгущалась, превращаясь в кипящий, шумящий организм. Воздух, напоенный запахом жженого сахара, пороха от хлопушек и влажной осенней листвы, казалось, трещал по швам от перенапряжения. Меролин, Вельветта и Тони двигались в этом потоке, как три тёмных призрака, стараясь не выделяться. Их грим и бесформенные костюмы работали — на них бросали лишь беглые, скользящие взгляды, не цепляясь. Они были частью пейзажа, частью этого безумного карнавала. — Держись ближе к стенам, — бросил через плечо Меролин, его голос терялся в общем гуле, криках и музыке, доносившейся из распахнутых окон машин. — И не смотри никому в глаза. Как стена. Ты — серая, никому не интересная стена. Тони кивнул, сжимая в карманах кулаки до хруста в костяшках. Каждый взрыв хохота за спиной, каждый резкий звук заставлял его вздрагивать, сердце принималось колотиться с бешеной скоростью. Ему чудилось, что из-за любого угла, из-за спины любого ряженого монстра вот-вот появится тот самый, развевающийся плащ, те самые, пустые, всевидящие глаза. Внезапно Вельветта схватила его за локоть, её пальцы впитали холод ночного воздуха. — Смотри, — прошептала она, кивая на группу подростков, несущих огромное, нелепое чучело в виде рогатого существа, сшитое из мешковины и набитое соломой. — Прямо как в прошлом году. Помнишь, тогда кто-то поджёг старый сарай О’Доннелов? Весь район потом провонял горелым сеном. Меролин фыркнул, короткий, сухой звук, но в его взгляде, скрытом под капюшоном, мелькнуло что-то похожее на ностальгию. На одну секунду они перестали быть беглецами, заложниками собственного страха, и снова стали просто подростками, тремя друзьями, затерявшимися в анархическом хаосе Хеллоуина. Но этот миг хрупкой, обманчивой нормальности был мгновенно разорван. Резкий, пронзительный вой сирены, врезавшийся в шум толпы, заставил вздрогнуть всех. Неподалёку, на центральной площади, вспыхнули ослепительные прожекторы, и над головами пронесся рёв мотоциклов. Кто-то крикнул, его голос сорвался на визг: «Копы! Разбегайтесь!» — и толпа заволновалась, как потревоженный муравейник, течение её стало хаотичным, люди начали толкаться, смеяться уже с ноткой истерии. — Отлично, — пробормотал Меролин, прижимаясь спиной к шершавой кирпичной стене какого-то магазина. — Теперь ещё и полиция. Идеальный вечер. Просто ахуенный. --- В своей новой кирхе, в кресле перед батареей мониторов, Дейван наблюдал за этим разворачивающимся хаосом. Уголок его тонких губ дрогнул, изобразив подобие улыбки. Всё шло по плану. Он видел, как наряды полиции, похожие на стальных жуков, пытались рассеять разгорячённую толпу у ратуши, как вспыхивали первые, пока ещё безобидные потасовки, как летели в стёкла пустые банки. Хаос был прекрасным удобрением. В нём так легко было затеряться. И так легко было выманить наружу тех, кто прячется. — Битес, — он снова набрал номер, не отрывая взгляда от экранов. — Есть движение? — Ничего подозрительного, босс, — донёсся в трубке спокойный голос. — Только пьяные и дураки. Один попытался подойти к воротам, спросил, не продаём ли мы душу дьяволу. Я вежливо предложил ему пройти дальше. — Хорошо, — голос Дейвана был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Жди. Он положил трубку. Его церковь стояла в стороне от основного шума, погружённая в искусственную, нарочитую тьму. Прожекторы были выключены, ворота закрыты, но не заперты. Идеальная ловушка. Он почти физически чувствовал их — тех, кто осмелится подойти. Их страх, их азарт, их глупое любопытство были для него как духи, доносившиеся из ночи. Он вдыхал этот аромат, и ему казалось, что он слышит биение их испуганных сердец. --- Тем временем трое «призраков», прижимаясь к стенам, миновали неспокойный центр и достигли своей цели. Они стояли в глубокой тени разросшегося столетнего платана, в двух кварталах от кирхи. Здание возвышалось впереди, тёмное, массивное и безмолвное, словно вымершее. Ни единого огонька в амбразурах окон, ни признаков жизни, ни намёка на недавнюю бурную деятельность. Только мрак и тишина, нарушаемая отдалёнными отзвуками карнавала. — Странно, — прошептал Меролин, и его шёпот казался неестественно громким в этой давящей тишине. — Ни одной души. Ни охраны, ничего. Как будто все сквозь землю провалились. — Может, они ушли? — с робкой, почти детской надеждой спросил Тони. — Праздновать? — Или ждут, — мрачно парировала Вельветта, её бледное, набелённое гримом лицо в полумраке казалось парящим в воздухе. — Выглядит как чёртова пасть, которая только приоткрылась. Заманчиво и пусто. Ждёт, пока какая-нибудь муха сама влетит. Меролин, не отвечая, достал из-под балахона маленький, но мощный бинокль с ночным видением. Он навёл его на здание, медленно водя по тёмному фасаду. — Ничего не вижу, — прошептал он. — Окна первого этажа заколочены досками. Главная дверь закрыта. Но… — он замолчал, всматриваясь в самую верхнюю часть здания, где угадывались очертания невысокой башенки. — На крыше. Есть движение. Один человек. Стоит у парапета и смотрит вниз, на улицу. Не двигается. Тони почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Ему показалось, что даже с этого расстояния он ощущает на себе тяжесть того немого, невидимого взгляда. — Он… он на нас смотрит? — его голос дрогнул. — Не знаю, — честно ответил Меролин, опуская бинокль. — Но он там есть. И он не просто так стоит. Они замерли, вжавшись в тень платана, ощущая невидимую, но осязаемую тяжесть этого взгляда на себе. Всего в нескольких сотнях метров бушевал карнавал, гремела музыка, смеялись люди, но здесь, в этом тихом, тёмном углу, царила иная, параллельная реальность. Ловушка была расставлена. Маятник качнулся. И они, три перепуганных подростка, стояли на самом его пороге, чувствуя, как ледяное дыхание опасности касается их затылков. Они замерли в тени, трое перепуганных подростков, ощущая ледяную тяжесть взгляда с крыши. Воздух вокруг кирхи был неподвижным и густым, будто вытесненным невидимой силой. Далекий гул карнавала казался призрачным эхом из другого мира. — Он нас видит, — прошептал Тони, и его голос был хриплым от напряжения. — Чёрт, он точно нас видит. — Не двигайся, — сквозь зубы процедил Меролин. Его пальцы сжимали бинокль так, что пластмасса трещала. — Он просто наблюдает. Если бы хотел что-то сделать — уже бы спустился. Вельветта, прижавшись спиной к шершавой коре платана, медленно выдохнула. — Меро, а может, нам просто уйти? Этот ублюдок явно ждёт гостей. Не надо быть гением, чтобы понять — мы и есть те самые долбаные гости. Меролин не ответил. Его взгляд был прикован к тёмному силуэту на крыше. Он чувствовал то же, что и они — животный, первобытный страх, приказ телу бежать без оглядки. Но под этим страхом клокотала ярость. Ярость от собственного бессилия, от того, что их, таких умных и подготовленных, загнали в угол, как мышей. — Нет, — тихо, но твёрдо сказал он. — Мы не уйдём. Мы не можем. Если мы сейчас развернёмся, мы никогда больше не решимся подойти. Мы будем прятаться до конца жизни. — А есть другой вариант? — с вызовом спросила Вельветта. — Кроме как стать главным блюдом на его вечернем приёме? — Мы не пойдём внутрь, — Меролин оторвал взгляд от крыши и посмотрел на них. Его лицо в бледном гриме было похоже на маску аскета. — Но мы должны узнать, что здесь происходит. Сегодня ночью. Пока весь город сошёл с ума. Это наш единственный шанс. Он снова поднял бинокль, но теперь направил его не на крышу, а на территорию вокруг кирхи. Его взгляд выхватил из темноты то, что они не заметили с первого раза. — Смотрите, — он протянул бинокль Вельветте. — У бокового входа. Видишь? Вельветта взяла бинокль, её брови поползли вверх. — Чёрт... Грузовик. С полностью затемнёнными стёклами. И он... он работает. Из выхлопной трубы идёт лёгкий пар. — Значит, кто-то там есть, — заключил Меролин. — И они явно ждут незваных гостей. Но не здесь, на улице. А внутри. --- В это время в своей импровизированной командной точке в ризнице Дейван медленно вращал в пальцах золотой крест, снятый со стены. Его взгляд был расфокусированным, но не отсутствующим. Он слушал. Не ушами, а чем-то иным, что давно заменило ему обычные чувства. Он чувствовал их. Три точки острого, колющего страха, смешанного с решимостью. Они стояли там, в темноте, замершие, как мыши под взглядом совы. Их трепет был сладким нектаром. На одном из мониторов, показывавшем вид с камеры на соседнем здании, он видел их — три тёмных пятна под деревом. Дети. С гримом на лицах и дешёвыми костюмами. Но один из них... тот, что повыше, с неестественной горбатой спиной. Его аура горела иначе. Не просто страхом, а холодным, стальным огнём. Интересно. Он провёл пальцем по экрану, мысленно касаясь этой упрямой, горячей точки. «Приходи, мальчик, — думал он. — Подойди ближе. Покажи, на что ты способен. Давай сделаем эту ночь по-настоящему незабываемой». Он откинулся на спинку кресла, и тень от его фигуры гигантским искажённым силуэтом легла на стену с почерневшим распятием. Охота начиналась. И он знал, что дичь уже в капкане. Оставалось лишь подождать, пока она сделает последний, отчаянный шаг. Трое «призраков» замерли в тени платана, их дыхание застыло в ледяном воздухе. Тяжелый, невидимый взгляд с крыши кирхи пригвоздил их к месту, парализовав волю. Казалось, даже ветер боится шелохнуться near этого места. — Он… он не двигается, — прошептал Тони, и его голос был тонким, как паутина. — Просто смотрит. — Молчи, — резко оборвал Меролин, не отрывая взгляда от темного силуэта. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, но мозг лихорадочно работал, подавляя инстинктивный ужас. Он чувствовал это — стальную петлю, медленно затягивающуюся вокруг них. Ловушка захлопнулась, еще даже не приведенная в действие. --- В это же время, в подземных коридорах завода, царила иная, не менее гнетущая атмосфера. Бехилд, его люди, а также неожиданные попутчики — Габриэль, фанатичный Мыкола и амбициозный Ричард — двигались по ржавым тоннелям. Фонари выхватывали из тьмы облупленные стены и свисающие клубки проводов. — Напоминает прогулку по кишкам какого-то доисторического чудовища, — с легкой брезгливостью заметил Ричард, поправляя идеальный узел галстука, казавшийся здесь полным абсурдом. — Пахнет соответствующим образом. — Молчи, мальчик, — прошипел Мыкола, сжимая в костлявых пальцах свою потрёпанную библию. — Здесь ступала нога истинного зла. Ты чувствуешь это? Запах серы и отчаяния. Габриэль молчал. Он шел, опираясь на самодельный костыль, его взгляд был сосредоточен и остр. Он искал хоть какой-то след, зацепку. Именно он первым заметил слабый отсвет в боковом туннеле — не ровный свет фонаря, а мерцание, словно от костра. Бехилд жестом остановил группу. — Тише. Кто-то там есть. Они замерли, прислушиваясь. Из туннеля доносились приглушенные голоса. — ...значит, крест где-то здесь. Должен быть здесь. Я чувствую его. — Чувствуешь? После всего, что они с нами сделали, ты полагаешься на чувства? Бехилд бесшумно двинулся вперед. Обогнув груду ржавых бочек, он увидел их. Лаверн и Марис стояли спиной к группе, у импровизированного камина, сложенного из кирпичей, где тлели какие-то щепки. Они не были избиты, но выглядели изможденными до предела. Их одежда была в грязи, лица осунулись, в глазах горела смесь решимости и отчаяния. Услышав шаги, они резко обернулись. Лаверн инстинктивно схватился за нож за поясом, Марис отступил на шаг, его взгляд метнулся к темному проходу за спиной. — Стоять! — голос Лаверна прозвучал резко, но в нем слышалась усталость. — Кто вы? — Успокойся, дружище, — сказал Бехилд, медленно показывая пустые ладони, хотя его люди держали оружие наготове. — Мы не твои враги. Пока что. — О, новые лица! — воскликнул Ричард, выходя вперед с утонченной улыбкой. — Кажется, наша вечеринка пополняется. Вы тоже ищете этот загадочный крест? Как мило. Конкуренты. Мыкола, увидев Лаверна и Мариса, выступил вперед, его глаза горели. — Вы! Вы из его прихода! Вы служили тому мальчику, Иоанну! — его голос дрожал от фанатичного восторга. — Где он? Где святыня? Лаверн и Марис переглянулись. Появление этой разношерстной группы явно не входило в их планы. — Иоанн мертв, — мрачно сказал Лаверн, не опуская ножа. — А крест... крест у них. У Дейвана и его шавок. — Дейван, — имя прозвучало из уст Бехилда как приговор. — Значит, он и правда здесь. И у него есть то, что всех вас так волнует. Габриэль, до сих пор молчавший, сделал шаг вперед, опираясь на костыль. — Они держали вас в заложниках? — спросил он, его взгляд скользнул по их изможденным лицам. — Вы смогли сбежать? Марис горько усмехнулся. — Сбежать? Нет. Нас просто... выбросили. Как мусор. Считали, что мы больше не представляем ценности. — Он посмотрел на Бехилда. — Если вы ищете Дейвана, то он наверху. В кирхе. Он строит там что-то свое. А этот завод... это просто старая шкура, которую он сбросил. Бехилд обменялся взглядами со своими людьми. План менялся. Цель смещалась из этих катакомб обратно, в сердце города. — Расскажите всё, что знаете, — приказал он, и в его голосе не было места для возражений. — Каждый шаг, каждого человека. И тогда, возможно, мы сможем положить конец этому цирку уродов. Лаверн смерил его долгим, оценивающим взглядом, затем медленно убрал нож. Обреченный союз в подземелье был заключен. Две группы, движимые разными целями, теперь были вынуждены объединиться против общего, куда более страшного врага. Воздух в подземном тоннеле был спёртым, пропитанным запахом ржавчины, влажной земли и чего-то ещё — сладковатого и гнилостного. Потрескивание щепок в самодельном очаге лишь подчёркивало тягостную паузу, повисшую между двумя группами. Лаверн и Марис стояли, ощущая на своих спинах тяжёлые взгляды незваных гостей. Напряжение нарастало, как давление перед взрывом. — Рассказывайте, — потребовал Бехилд, его голос был ровным, но не оставляющим пространства для возражений. — Всё, что знаете. Начиная с этого проклятого креста. Лаверн медленно повернулся. Его пальцы сжались в кулаки. — А с чего вы взяли, что мы вам что-то должны? — его голос прозвучал хрипло, с вызовом. — Вы тут появились из ниоткуда с стволами и думаете, что мы сразу начнём петь? Идите к чёрту. — О, драматично! — Ричард усмехнулся, делая изящный шаг вперёд. Его безупречный костюм казался насмешкой над окружающим убожеством. — Милые вы наши, мы не просим. Мы предлагаем сделку. Вашу информацию в обмен на то, что мы не оставим вас здесь гнить вместе с крысами. — Грех... — прошипел Мыкола, его костлявые пальцы впились в потрёпанную кожу библии. — Вы утаиваете знание о святыне! Это преступление перед Господом! — Господь давно забыл про это место, старик, — мрачно бросил Марис, его усталое лицо исказила гримаса отвращения. — Здесь остались только ублюдки. Габриэль молча наблюдал, опираясь на свой костыль. Его рана ныла, но ум работал чётко. Эти двое были загнаны в угол, но не сломлены. В их глазах читалась усталая, выжженная ярость. — Ладно, — Бехилд прервал начинающуюся перепалку, его взгляд-буравчик пригвоздил Лаверна. — Последний раз. Где крест и что с ним делают? Лаверн заколебался. Он видел, что эти люди — не из банды Дейвана. Но доверять им? Это было как заключать сделку с дьяволом, не зная, какой из них хуже. — Крест у Дейвана, — наконец выдохнул он, сдаваясь под этим стальным взглядом. — Он в кирхе. Он использует его для чего-то... Он называет это «молитва». Но это не молитва. Это что-то другое. Что-то... Он не успел договорить. Из чёрного провала бокового туннеля, ведущего в ещё более глубокие недра комплекса, донёсся тихий, ровный голос с лёгким южным акцентом. — Молитва — это диалог с высшими силами. А то, что делает ваш Дейван... это монолог. Очень, очень громкий. Все резко обернулись. В проёме, прислонившись к косяку, стоял мужчина. На вид — лет тридцать шесть. Волосы с проседью, лицо спокойное, почти безразличное. Одет в поношенную, но чистую рабочую униформу. В правой руке он медленно перекатывал старую монету с затёртым рельефом. — А вы кто, чёрт возьми? — рявкнул один из людей Бехилда, поднимая пистолет. Незнакомец не дрогнул. Его взгляд, цвета мокрого асфальта, скользнул по всем присутствующим, на мгновение задержавшись на Лаверне. — Элиас, — представился он так же тихо. — Элиас Блэк. Я слушаю. Вы говорили очень интересные вещи. — Ещё один! — с раздражением выкрикнул Ричард. — Сегодня тут, блять, проходной двор. Элиас проигнорировал его. Он смотрел на Лаверна. — Ты сказал, что это «что-то другое». Уточни. Мне любопытно. Лаверн почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Взгляд этого человека был пустым, но не глупым. В нём была какая-то всепоглощающая, безразличная мощь. — А тебе-то какое дело? — попытался огрызнуться он, но в его голосе прозвучала неуверенность. Элиас подбросил монетку. Она, вращаясь, сверкнула в тусклом свете и упала ему на ладонь. Он накрыл её другой рукой. — Всё, что происходит здесь... это часть большой игры. Правила просты. Орёл... — он приоткрыл ладонь, взглянул на монету, — ...или решка. Всё решает один бросок. Всё. Он посмотрел прямо на Лаверна. — Твоя очередь. В воздухе повисло напряжение, густое и тяжёлое. Все замерли, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то необратимое. Элиас Блэк вошёл в их игру. И все инстинктивно поняли — правила только что поменялись. Навсегда. — Я... — начал Лаверн, но слова застряли в горле. Воздух, казалось, кристаллизовался вокруг монетки в руке Элиаса. — Не торопись, — голос Элиаса был мягким, почти отеческим, но от этого становилось только хуже. — Мы все здесь просто игроки. А в каждой игре есть правила. Марис сделал неуверенный шаг вперёд, его лицо исказилось от смеси страха и ярости. — Оставь его, ублюдок! — выкрикнул он, сжимая окровавленный гаечный ключ. Элиас медленно перевёл на него свой пустой взгляд. — Ты нарушаешь ход игры, — заметил он без упрёка. — Каждый должен дождаться своего хода. Бехилд, до этого момента наблюдавший молча, мягко отстранил Мариса. — Эй, дружище, — обратился он к Элиасу, его голос приобрёл профессиональную, обезличенную вежливость. — Мы здесь по служебным делам. Не хочешь ли отойти в сторону? Элиас наконец оторвал взгляд от Лаверна и уставился на Бехилда. Его губы дрогнули в подобии улыбки. — Служебные дела, — повторил он, словно пробуя на вкус. — Интересная формулировка. А я всегда считал, что у каждого дела есть своя цена. Или шанс. — Он снова подбросил монетку. — Орёл — вы проходите. Решка — остаётесь здесь. Навсегда. Ричард, стоявший чуть поодаль, фыркнул. Его терпение лопнуло. — Это какой-то бред! У нас нет времени на эти цирковые фокусы! Монетка, описав дугу, упала обратно в ладонь Элиаса. Он не стал смотреть на результат. — Время, — произнёс он, — это единственный ресурс, который нельзя вернуть. Или выиграть. Вы все его уже почти потратили. Он повернулся к Лаверну. — Ты боишься. Это разумно. Но страх — плохой советчик. Он мешает услышать тиканье часов. Лаверн сглотнул. Он посмотрел на Бехилда и его вооружённых людей, на истеричного Мыколу, на надменного Ричарда. И на этого нового — тихого, невозмутимого и самого опасного из всех. Он был в ловушке, окружённый хищниками, и у каждого был свой интерес. — Ладно, — прохрипел он, обращаясь к Элиасу. — Что ты хочешь? Элиас наклонил голову. — Не «что». «Кого». Я собираю коллекцию. Интересных экземпляров. Ты подходишь. Он сделал шаг вперёд. Никто не успел среагировать. Его движение было обманчиво плавным, но стремительным, как удар змеи. Лаверн попытался отскочить, но его спина упёрлась в холодный металл станка. Рука Элиаса, сильная и точная, легла ему на плечо. Не сжимая, просто фиксируя. — Твоя очередь закончилась, — тихо сказал Элиас. — Теперь ты мой ход. Он посмотрел на остальных, его глаза блеснули в полумраке. — Игра продолжается. Кто следующий? [Габриэль, шагнув вперёд] Ты говоришь — игра и тьма, Но я прошёл и кровь, и пламя. Ты собираешь чужие души, А я за каждую готов отдать всё лучшее! [Элиас, холодно] Твой «дар» — лишь пыль на моей руке, Ты борешься, но ты в глубокой луже. Ты пел о свете, но видел лишь тень, И твой последний стих умрёт в этот же день. [ПРИПЕВ — ВСЕ] Кто прав? Кто сильней? Здесь пахнет болью и теперь! Одним — монета, другим — вся жизнь, И небо над нами на части разорвано! [Габриэль, яростно] Я видел страх в глазах других, И видел тех, кто был пустым! Ты не судьба! Ты — лишь обман, Что ползает по краю карты стран! [Элиас, почти шёпотом] Ты веришь в боль, в её закон, А я давно ушёл из этих зон. Ты — вспышка. Я — тихий шаг паденья. И твой последний стих — моё прозренье. [ПРИПЕВ — ВСЕ, НА ГРАНИ КРИКА] КТО ПРАВ? КТО СИЛЬНЕЙ? ЗДЕСЬ ПАХНЕТ БОЛЬЮ И ТЕПЕРЬ! ОДНИМ — МОНЕТА, ДРУГИМ — ВСЯ ЖИЗНЬ! И НЕБО НАД НАМИ НА ЧАСТИ РАЗОРВАНО! [ФИНАЛ: Габриэль и Элиас накладываются] Габриэль: Я не играю! Я живу! Элиас:...А я лишь смотрю, как твой огонь гаснет. (Резкая тишина, в которой слышен только тяжёлый вздох) Резкая тишина, наступившая после финальных слов батла, висела в воздухе тяжёлым, звенящим грузом. Эхо последних слов — «Я не играю! Я живу!» и «...А я лишь смотрю, как твой огонь гаснет» — медленно растворялось в подвальной мгле, оставляя после себя лишь вкус пепла и неразрешимого противостояния. Элиас не двигался. Его пустой взгляд был всё так же прикован к Габриэлю, но в нём не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодное, научное любопытство. Он наблюдал за вспышкой, как и обещал. Лаверн смотрел на Габриэля. Он видел, как тот едва держится на ногах, как горят его глаза лихорадочным огнём отчаяния и ярости. Он видел Мариса, застывшего в ожидании нового взрыва. Видел Бехилда и его людей, готовых в любой момент открыть огонь. И видел Элиаса — непоколебимую, бездушную силу, которая могла в одно мгновение превратить этот подвал в скотобойню. И он понял. Понял, что это не игра. Это — ловушка. И цена за выход из неё — чья-то жизнь. Элиас собирал «интересные экземпляры». И он, Лаверн, уже был в его коллекции. Вопрос был лишь в том, сколько человек он утащит за собой на дно. Он сделал глубокий вдох, ощущая, как ледяной комок в груди медленно тает, сменяясь странным, непривычным спокойствием. Он встретился взглядом с Марисом и едва заметно покачал головой: Стоп. — Хватит, — его голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая напряжённую тишину. Все взгляды разом устремились на него. Он шагнул вперёд, к Элиасу, намеренно опустив руки по швам. Жест капитуляции. — Игра окончена, — сказал Лаверн, глядя прямо в глаза Элиасу. — Ты выиграл. Забирай свой выигрыш и уходи. Марис ахнул. — Лаверн, нет! Что ты делаешь?! Габриэль попытался шагнуть вперёд, но его тело, доведённое до предела, наконец предало его. Он пошатнулся, едва не падая. Элиас медленно перевёл взгляд с Габриэля на Лаверна. В его глазах что-то мелькнуло — не торжество, а скорее… удовлетворение. Как у коллекционера, нашедшего недостающий экспонат. — Разумный выбор, — произнёс он всё тем же ровным, безразличным тоном. — Жертва одного ради иллюзорного шанса для многих. Старая, как мир, арифметика. Он сделал шаг навстречу Лаверну. Его рука вновь легла на его плечо. На этот раз — твёрже, окончательно. — Ты поступаешь правильно, — сказал Элиас, и его слова прозвучали как высшая, неоспоримая истина. — Не все способны на такую ясность мысли в конце. Он повернулся, чтобы увести его, но на секунду задержался, бросив взгляд на остальных. — Игра действительно окончена. Для вас. Для него — она только начинается. Лаверн не сопротивлялся. Он шёл рядом с Элиасом, не оглядываясь. Он знал, что любое слово, любой взгляд назад сделает его жертву напрасной. Он сдался. Добровольно. Чтобы его огонь, погаснув, дал другим шанс на свой. Последний поступок в жизни, который имел хоть какой-то смысл. Тяжёлая дверь в подсобку захлопнулась, отсекая Лаверна от остальных. Звук был окончательным, как удар топора палача. В подвале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Габриэля и сдавленным всхлипом Мариса. — Он... он ушёл, — прошептал Марис, его голос дрожал. Он смотрел на пустое место, где только что стоял его друг. — Он ушёл с этим... этим... — С коллекционером, — ледяным тоном закончил Бехилд. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала ярость. Он ненавидел беспорядок. Ненавидел непредсказуемые переменные. А Элиас Блэк был самой непредсказуемой переменной из всех возможных. — Нам нужно двигаться, — резко сказал он, ломая паралич, сковавший остальных. — Сейчас. Пока он не вернулся за следующим «экземпляром». — Вернуться? — с истеричной ноткой в голосе воскликнул Ричард. — Вы видели этого психопата! Он забрал его без единого выстрела! Мы должны убираться отсюда, пока не стало слишком поздно! — Слишком поздно для чего? — обернулся к нему Габриэль. Он всё ещё тяжело дышал, но в его глазах снова горел огонь. Не ярости, а решимости. — Для того, чтобы сбежать и позволить этому ублюдку делать с ним что захочет? Лаверн сдался, чтобы дать нам шанс. Я не собираюсь этот шанс тратить на бегство. — Геройство сейчас будет стоить вам жизни, мальчик, — холодно парировал Бехилд, но в его тоне проскользнуло неуловимое уважение. — Это не геройство, — покачал головой Габриэль. — Это логика. Этот... коллекционер — новая сила. Мы не знаем, на чьей он стороне. Но если он забрал Лаверна, значит, Лаверн ему для чего-то нужен. Мы должны выяснить, для чего. Пока не стало слишком поздно для Лаверна. Марис, до этого момента молчавший, внезапно выпрямился. Слёзы на его глазах высохли, сменившись тем же стальным блеском. — Габриэль прав, — сказал он тихо. — Мы не можем уйти. Я не могу уйти. — Он посмотрел на Бехилда. — Вы ищете правду о кресте? О Дейване? Этот тип, Элиас... он часть этой правды. Может, самая важная. Бехилд замер, оценивая их. Двое измученных, но не сломленных беглецов и раненый юноша с волей, крепче стали. Они были проблемой. Но они же могли стать и ключом. — Чёрт возьми, — тихо выругался он. — Ладно. Но с этого момента — никакой самодеятельности. Вы делаете то, что я говору, когда я говорю. Понятно? Габриэль и Марис кивнули. — А я, — фыркнул Ричард, — напоминаю, что мой отец будет недоволен, если с его наследником что-то случится. — Твой отец, — обернулся к нему Бехилд, — сейчас меньше всего волнуется о своём наследнике. Добро пожаловать в настоящий мир, мальчик. Здесь либо ты становишься хищником, либо тебя съедают. Он сделал жест рукой, и его люди, до этого замершие в ожидании, снова пришли в движение. Но теперь их цель изменилась. Они больше не просто искали улики. Они шли по следу нового, самого опасного хищника в этом подземном аду. А где-то впереди, в лабиринте ржавых тоннелей, Элиас Блэк вёл свой новый «экземпляр», беззвучно подсчитывая, кто станет следующим в его коллекции. Тяжёлые шаги отдавались эхом в подземном тоннеле, уводя Элиаса и его молчаливого «трофея» вглубь лабиринта. Напряжение в группе Бехилда не спадало, а лишь сменилось иной, более тёмной и целенаправленной энергией. Они двигались теперь не как преследуемые, а как охотники, идущие по следу самого опасного зверя. --- В это же время наверху, среди ржавых цехов и дымящихся труб, царил непривычный порядок. Война между Дейваном и Жаном была выиграна, бунт подавлен, но цена оказалась высока. Завод, это некогда грозное сердце тьмы, теперь больше походил на поверженного великана, чьи внутренности были вывернуты наружу. Дейван стоял у своего внедорожника, его тёмный плащ шевелился на холодном ветру. Перед ним, выстроившись в неровную шеренгу, стояли те, кто остался в живых и сохранил хоть какую-то лояльность. В центре — Оливер, в своём запачканном халате, с руками, спрятанными в карманах. Его глаза, всегда жившие своей странной жизнью, сейчас были сосредоточенны. — Всё меняется, — голос Дейвана резал тишину, не требуя и не прося, а констатируя. — Старые стены рухнули. Мы строим новые. И для этого мне нужно быть в другом месте. Его взгляд скользнул по лицам, останавливаясь на Оливере. — Ты остаёшься здесь, Оливер. Главным. Смотри, чтобы тут ничего не развалилось окончательно. И чтобы никто не забыл, кому теперь принадлежит их жизнь. Оливер кивнул, один раз, коротко. Ни радости, ни страха — лишь принятие. Для него завод был величайшей лабораторией, а люди — интересным биоматериалом. Власть была лишь инструментом, дающим больший доступ. — Они не забудут, — ответил он своим скрипучим, безэмоциональным голосом. Дейван развернулся и сел в машину, не оглядываясь. Он не сомневался в Оливере. Тот был столь же бесчеловечен, просто иначе. Завод был в надёжных, пусть и безумных, руках. Внедорожник тронулся, оставляя позади дымящиеся руины империи Айситтов. Дейван смотрел в лобовое стекло, его мысли уже были там, в сияющей игле на горизонте — телебашне Битеса. Новом центре его власти. --- Час спустя лифт плавно поднялся на смотровую площадку пентхауса. Дверь открылась беззвучно. Альберт Битес стоял у панорамного стекла, держа в руке бокал. Вид на ночной город был захватывающим, но оба мужчины смотрели не на огни, а на тёмное пятно завода на окраине. — Прибрался? — спросил Битес, не поворачиваясь. — Навёл новый порядок, — отозвался Дейван, подходя к нему. — Теперь твой ход. Покажи, на что способен твой «маяк». Битес повернулся. На его лице играла тонкая, довольная улыбка. Он кивнул в сторону студии, скрытой за стеклянной стеной. — Уже показываю. Прямой эфир. Наши зрители ждут... завершающего аккорда. Он сделал знак рукой, и в студии зажглся свет. За стеклом появились они — хор из подобранных Битесом людей. Их лица были серьёзны, позы — выправлены. И тогда, без предупреждения, полилась песня. Не рэп, а нечто среднее между гимном и похоронным маршем, с тяжёлыми, давящими синтезаторами и мрачным вокалом. ПЕСНЯ ВЛАСТИ Хор (на фоне давящего бита): Наш сигнал пронзает ночь, Наша правда — ваша плоть. Чужим богам и чужим речам — Место в пыли, у наших же ног. Битес (голос холодный, вещающий): Вы искали свой голос в пустоте, А мы дадим вам тишину и тьму. Ваш шёпот равен теперь нулю, Наша волна накроет ваш дом. Дейван (голос низкий, проникающий): Вы просили свободы и прав, А получили стальной оскал. Ваша воля — лишь эхо в гробах, Которые мы для вас отгрохали. Припев (все, нарастая до крещендо): ЭТО НАШ ГОРОД! НАШЕ СЛОВО — ЗАКОН! ДЛЯ ИНЫХ ИДЕЙ ЗДЕСЬ НЕТУ МЕСТА! МЫ — ВАШЕ ЗАВТРА! МЫ — ВАШ КОНЕЦ! Дейван слушал, стоя у стекла. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз вспыхивали те самые огоньки, что пугали даже его людей. Это была не просто песня. Это был манифест. Объявление войны всему, что они считали слабостью, хаосом, чуждым. И телебашня Битеса была их новым алтарём. Эфир уходил в город, неся их послание. А где-то в подземелье завода Элиас Блэк, возможно, тоже его слышал. И перекатывал в пальцах свою монетку, безразличный к чужим манифестам. Игра продолжалась. Но доска и фигуры менялись. Воздух в пентхаусе телебашни «Бикон Медиа» был прохладным и стерильным, пахло кондиционированным воздухом, полированным металлом и дорогим виски. Дейван стоял у панорамного стекла, его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного города. Огни Техаса простирались до горизонта, но его взгляд был прикован к тёмным пятнам — заброшенным районам, дымящимся заводам, гаснущим улицам. Без этого зрелища его триумф был бы неполным. Альберт Битес подошёл к нему, неся два бокала. В его движениях была та же усталая грация, что и у хищника, вернувшегося в свою берлогу после удачной охоты. — Красиво, не правда ли? — тихо произнёс Битес, протягивая бокал Дейвану. — Особенно, если знать, что могло бы быть. Без нас. Дейван принял бокал, но не отрывал взгляда от окон. — Они этого не знают, — ответил он. — Они видят свет и думают, что так было всегда. Они не помнят гниль, что ползла из каждого угла. — А мы помним, — голос Битеса приобрёл металлический оттенок. — И мы им напомним. Прямой эфир через пять минут. Думаю, пришло время для... особого обращения к нашим зрителям. Он сделал едва заметный жест рукой, и свет в просторном зале приглушился. Огни города за стеклом словно приблизились, стали ярче, агрессивнее. Где-то в глубине студии зазвучали первые, тихие ноты — одинокое фортепиано, игравшее меланхоличную, почти похоронную мелодию. Битес медленно направился к центру комнаты, где из полуги поднялся микрофон. Он провёл по нему пальцами, и его губы тронула тонкая, холодная улыбка. Он начал петь, его голос был тихим, но идеально поставленным, каждый слог отчеканивался в наступившей тишине. АЛЬБЕРТ БИТЕС (на мелодию, напоминающую "Inside of Every Demon is a Rainbow") Вы помните пустые шкафы, разбитые витрины? Тот привкус нищеты, что въелся в ваши дни? Вы помните, как ветер выл в разбитых подъездах, Неся с собой не надежду, а запах чумы и скверны? Вы верили, что завтра будет лучше, чем вчера... Но завтра приходило, принося лишь новый страх и жара... Он пел негромко, почти исповедально, его глаза были закрыты, словно он вновь переживал те дни. Музыка постепенно менялась, к фортепиано присоединились тихие, гудящие синтезаторы, создавая ощущение нарастающего напряжения, воспоминания кошмара. АЛЬБЕРТ БИТЕС Без дисциплины, без руки твёрдой у штурвала, Этот штат гнил бы, как старая, брошенная риза! Без порядка, что я принёс, без сигнала моего, Вы бы до сих пор топили печки вашими мечтами и грехами! Ритм начал меняться. Появился чёткий, неумолимый бит, как шаги часового. Дейван оторвался от окна и медленно повернулся. Его тёмная фигура влилась в пространство студии, и когда он запел, его голос, низкий и режущий, стал идеальным контрапунктом утончённому вокалу Битеса. ДЕЙВАН (его партия вплетается, как контрабас) Они молились богам, что их же и предали, Они искали лидеров среди клоунов и шутов! Они бы сгнили в своей анархии, в своём дерьме и лени, Превратив этот штат в братскую могилу для своих же детей! Их голоса сплелись, создавая жутковатую, но могущественную гармонию. Свет в студии заиграл новыми красками, проецируя на стены образы прошлого — разбитые улицы, закопчённые фасады, пустые, полные отчаяния глаза. Это был не просто дуэт. Это была реквием по тому, что они уничтожили, и гимн тому, что построили на руинах. ДУЭТ (БИТЕС И ДЕЙВАН) Без нашей воли, без нашего гнева, Без нашей стальной, безжалостной сечи, Этот Техас был бы просто прахом, Просто тленом, размазанным по вашим картам! Мы не просили благодарности, мы не ждали слёз! Мы просто взяли этот хаос и сковали его в жёсткую ось! Музыка набирала мощь. Из тени зала вышли другие фигуры — технический персонал студии, инженеры, охранники. Они встали за Битесом и Дейваном, их лица были серьёзны, их голоса присоединились к припеву, превращая его в мощный, всесокрушающий хорал. ХОР (мощно и триумфально) ЭТОТ ГОРОД ЖИВЁТ НАШИМ ДЫХАНЬЕМ! ЭТИ ОГНИ ГОРЯТ НАШЕЙ СИЛОЙ! БЕЗ НАС ВЫ БЫЛИ БЫ ПЫЛЬЮ И ТЛЕНОМ! МЫ — ВАША СТЕНА! МЫ — ВАШ ЗАКОН! МЫ — ВАША ПОЧВА! Оркестровка достигла кульминации. Звучали медные духовые, ударные, струнные, создавая звуковую картину тотальной власти, не оставляющей места для сомнений или инакомыслия. Дейван и Битес стояли в центре этого звукового шторма, их фигуры, столь разные, но объединённые общей целью, казались олицетворением новой, железной эпохи. И так же плавно, как и началась, музыка пошла на спад. Духовые смолкли, затем ударные. Осталось только одинокое фортепиано, игравшее ту же меланхоличную мелодию, что и в начале. Хор умолк. Битес и Дейван стояли молча, глядя прямо в камеру, их безмолвный взгляд был красноречивее любых слов. Прямой эфир прервался. В студии воцарилась тишина, густая и значимая. Битес вытер платком уголок рта. — Ну что, — произнёс он, его голос снова был обыденным, деловым. — Думаю, мы донесли свою мысль. Дейван медленно кивнул, его взгляд снова устремился в окно, на город, который, как он теперь знал, принадлежал им. Не потому, что они его завоевали. А потому, что без них он бы просто перестал существовать. Прямой эфир закончился. Тишина в студии была оглушительной после мощного звукового шторма, но Альберт Битес уже смотрел дальше — туда, где телебашня была лишь первой ступенью. Его взгляд скользнул по панораме города за стеклом, и в глубине холодных глаз зажглась новая, хищная искра. Не контроля над эфиром. Власти над людьми. — Мэр... — произнёс он тихо, словно пробуя на вкус слово. — А почему бы и нет? Город уже привык к моему лицу в своих гостиных. Следующий шаг — его кабинеты. Дейван, стоявший рядом, медленно повернул голову. Его взгляд, всегда такой нечитаемый, на мгновение стал оценивающим. — Президенты правят странами, Альберт. Ты же хочешь править умами. Это куда ценнее. — Почему бы не и то, и другое? — Битес улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли юмора. — Мэр — это проверка. Доказательство, что мой бренд может победить не только в рейтингах, но и на урнах. А президент... — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — ...президент — это уже наследие. Вечность, вписанная в учебники. Моё лицо на деньгах. Мой голос, звучащий для всей нации в час кризиса. Он подошёл к монитору, где бежала строка новостей. — Для этого мне нужен не просто медиахолдинг. Мне нужна машина. Идеальная, безотказная. И он её построил. Телебашня работала как единый организм, каждый этаж — отдельный орган. Этажи отеля (1-16) были его лицом, его билетом в высшее общество. Здесь среди хрусталя и шёлка вращались политики, банкиры, лоббисты. Горничные были его ушами, швейцары — глазами, а шеф-повар — мастером ядовитой кухни компромата. Каждый уик-энд в люксовых номерах решались судьбы городских контрактов, а под подушками оставлялись конверты с пожертвованиями на «предвыборную кампанию». Этажи телестудии (17-32) были его мозгом и голосом. Здесь: · Копирайтеры превращали его политическую программу в простые слоганы, которые будут напевать даже дети. · Политтехнологи строили виртуальные модели электората, вычисляя, кому пообещать новый парк, а кого запугать налоговой проверкой. · Монтажёры создавали из любого его провала триумф, а из успеха оппонента — позорный фарс. · Специалисты по глубоким фейкам уже готовили библиотеку компрометирующих материалов на всех вероятных соперников. Каждый сотрудник, от уборщицы до главного продюсера, был винтиком в этой машине. Их вежливость, их дисциплина, их молчаливая эффективность — всё это было частью грандиозного плана. Они строили не просто телеканал. Они строили трон для нового короля. Битес наблюдал за их работой с высоты, и его охватывало почти эстетическое удовольствие. Всё было готово. Оставалось лишь нажать на старт. Но он знал — любая машина, даже самая совершенная, имеет слабое место. И этим слабым местом всегда были люди. Их страх, их гнев, их усталость. Где-то внизу, в самых основаниях этой блестящей конструкции, уже зрела та самая трещина. Неслышный ропот, который вскоре должен был превратиться в оглушительный рёв бунта. Воздух на 27-м этаже BEAcon Media был густым от запаха дешёвого парфюма, пота и напряжения. Съёмки ночного шоу «Красная зона» завершились. Участники, униженные и раздавленные, покинули студию. Техники спешно отключали оборудование, когда Винс Валентайн остановил их жестом. — Не торопитесь, девочки, — он провёл языком по губам, глядя на дрожащую ассистентку. — Ваши потные ручонки ещё пригодятся... для моего личного дубля. Когда студия опустела, он остался один в пятне софита. Тишину нарушил томный саксофон — звук липкий, как прикосновение в полумраке. (Гладит микрофон-стойку как бёдра) Вы видели этих сучек? Их мокрые глазки... Они приходят за славой, а кончают на кастинге... Просят огней... а получают мой банан в объективе... И ведь любят это, шлюхи... тайно мечтают быть на месте тех, кого я рву в эфире... Он двинулся вперёд, бархатный пиджак расстёгнут, взгляд мутный. Я не продюсер... я гинеколог их душ. Развожу губки их совести скальпелем из света... И вижу... о да... ту самую розовую влажную истину... Жажду быть опозоренными... мольбу... чтобы их трахнули славою... Музыка набирала силу, басы бились как сердце после допинга. Винс ухватился за спинку стула, изгибаясь в неестественной позе. И я даю! Даю до дна! Засовываю им в глотки их же мечты... Они плачут? Прекрасно! Слёзы — лучшая смазка для рейтингов! Кончают от стыда? Идеально! Оргазм — единственная искренняя эмоция в этом свинарнике! Он рванул микрофон со стойки, прижал к губам. (С хриплым смешком) Я не снимаю порно... я снимаю с них кожу! Не шоу... а публичная порка их морали! Их тщеславие — моя пристяжка... их похоть — мой хлыст! А я... я просто палец, который нажимает на их клитор души! Музыка взорвалась, но Винс перекричал её, вцепившись в штатив как в шею невидимой жертвы. (Срываясь на визг) ДА! СМОТРИТЕ! СМОТРИТЕ, КАК ОНИ ТЯНУТСЯ КО МНЕ! Я — ИХ ЛУЧШИЙ КОШМАР И ХУДШАЯ ПРИВЫЧКА! Я — ТО, ЧТО ОНИ ТАЙНО ХОТЯТ ПОД КАЖДЫМ ОДЕЯЛОМ! ИХ ГРЯЗНЫЕ ФАНТАЗИИ... ОБЕРНУВШИЕСЬ ПРОТИВ НИХ! Внезапно он упал на колени, микрофон зажав между бёдер. (Шёпотом,с придыханием) Вы смотрите... и вам противно... Но ваша рука уже тянется вниз... не так ли? Потому что в глубине души... Вы хотите... чтобы это ВАС заставили ползать перед камерой... Чтобы это ВАШИ стоны записали на вечную плёнку... Он резко встал, лицо исказила гримаса экстаза. ТАК КОНЧАЙТЕ ЖЕ! КОНЧАЙТЕ ОТ СВОЕГО ПРОТИВНОГО ВОСХИЩЕНИЯ! Я — ВАША ТАЙНАЯ МАСТУРБАЦИЯ! Я — ПЯТНА НА ВАШЕМ ПОСТЕЛЬНОМ! Я — ЗАПАХ ИЗ-ПОД НОГТЕЙ, КОТОРЫЙ ВЫ СКРЫВАЕТЕ! И Я ПРЕВРАЩАЮ ЕГО В ДЕНЬГИ! ВЛАСТЬ! В ВАШУ ЗАВИСИМОСТЬ! Финальный аккорд прозвучал как удар хлыста. Винс замер, тяжело дыша, с наслаждением вытирая с лица слюну. Свет погас. В темноте было слышно только его хриплое: — Какая же я... гениальная шлюха... Атмосфера в пентхаусе телебашни «Бикон Медиа» была насыщена холодным спокойствием. Альберт Битес стоял у панорамного стекла, его пальцы ритмично отстукивали по хрустальной поверхности бокала. Внезапно его взгляд зацепился за восточный промышленный сектор, где стальной монстр завода пожирал собственное чрево. На тактическом мониторе вспыхнули алые сигнатуры. — Дейван, — голос Битеса сохранял ровную температуру, — похоже, твой патологоанатом не справляется с эпидемией свободы в своём морге. --- Густая взвесь машинных испарений, человеческого пота и страха висела в подземном переходе между цехами, словно ядовитый туман. Габриэль прижимался спиной к ледяной металлической стене, его пальцы сжимали самодельный клинок — полосу заточенной пружинной стали. — Слышишь? — его шёпот был едва различим под равномерным грохотом пресса где-то в глубине завода. — Идут. Трое. Марис, стоявший напротив, кивнул. Его лицо было маской сжатой ярости. —Готов отплатить за всё. За Эрика... За Лаверна... Из тени, словно древний пророк, возник Мыкола. Его костлявые пальцы сжимали увесистый разводной ключ. —Очистим эту скверну огнём и сталью! Во имя павшего отрока Иоанна! Первый выстрел разорвал воздух — ослепительная вспышка и оглушительный хлопок. Пуля, выпущенная старшим патрульным, с визгом рикошетом отскочила от стальной балки над головой Габриэля, осыпая его градом раскалённой металлической стружки. Бунт начался. Габриэль рванулся вперёд. Его клинок со свистящим звуком рассек воздух и с мокрым хрустом вошёл под каску первому солдату. Тот, не успев издать звука, рухнул, захлёбываясь собственной кровью. Первая смерть. — Слева! — крикнул Марис. Второй солдат разворачивал автомат, но Марис был стремителен. Он подхватил ящик с подшипниками и со всей силы швырнул его. Глухой удар — и солдат безвольно осел, его шейные позвонки сломаны. Вторая смерть. Третий, самый молодой, с перекошенным от ужаса лицом, дал очередь. Пули прошили пространство. Две из них с мокрым чавканьем вошли в плечо Мариса. Тот сдавленно вскрикнул, отшатнулся, но удержался. — Каин! — закричал юный солдат, увидев смерть товарищей. — Вы... вы демоны! Мыкола, воспользовавшись его замешательством, с рёвом обрушил ключ на его вооружённую руку. Раздался отчётливый хруст. Автомат с грохотом упал. — Не убивай его! — рявкнул Габриэль, но было поздно. — Грех должен быть искуплён! — Мыкола нанёс ещё два удара — по ключице, а затем по височной кости. Третья смерть. Они прорвались дальше, к выходу из перехода. Звуки боя доносились со всех сторон — выстрелы, крики, лязг металла. Выбежав в просторный сборочный цех, они замерли. У дальней стены, прикрывая отход своих последних трёх бойцов, стоял Оливер. Его белый халат был испещрён алыми брызгами. В руке он сжимал хирургический скальпель, а не пистолет. Увидев их, он улыбнулся своей беззубой улыбкой. — Новые субъекты для изучения, — просипел он. — Прекрасно. Боль — лучший учитель. — Оливер! Сдавайся! — Габриэль сделал шаг вперёд. — Всё кончено! — Ничего не кончается, мальчик, — Оливер покачал головой, его глаза блестели неестественным блеском. — Это лишь новый этап эксперимента. Наблюдение за поведением крыс в условиях стресса. Сверху, с галереи, сорвалась тень. Это был Бехилд. Весь в крови, с глубокой раной на боку, он прыгнул на Оливера. Они с грохотом покатились по бетонному полу. — Держи его! — хрипел Бехилд, пытаясь схватить извивающегося хирурга. Но Оливер, гибкий как змея, вывернулся. Его скальпель блеснул и глубоко вонзился в бедро Бехилда. Капитан застонал, ослабев. — Прощайте, господа, — Оливер поднялся на ноги, отступая к аварийному выходу. — На сегодня анатомический театр закрыт. Но мы ещё встретимся. Обязательно встретимся. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он скрылся в тёмном проёме. Его последние солдаты, прикрывавшие отход, были скошены точными выстрелами Габриэля. Ещё три смерти. Бунт стих. В цехе воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием раненых и мерным капаньем крови на бетон. Победа, оплаченная семью трупами солдат Оливера, горькой медью отдавалась на языке. Марис, истекая кровью, опирался на Габриэля. Бехилд, с ножом в бедре, с трудом поднялся на колено. Мыкола стоял, безмолвно глядя на сотворённое им насилие. Оливер исчез. И от этого в душном, пропахшем смертью воздухе повисла ещё более гнетущая угроза. Тишина в цехе была густой, тяжёлой, нарушаемой лишь прерывистыми стонами раненых и мерным капаньем крови на бетонный пол. Габриэль, прислонившись к станку, пытался перевязать плечо Марису, когда его взгляд упал на чёрный купол камеры наблюдения под потолком. Объектив медленно поворачивался, безмятежно фиксируя последствия кровавой бойни. --- В это же время, в кабинете Алистарха, расположенном в самой старой, не тронутой ремонтом части завода, царила иная атмосфера. Воздух был насыщен запахом старой бумаги, воска и ладана. На столе, среди разложенных религиозных фолиантов, стоял монитор, показывающий ту самую кадры из цеха. Ричард, откинувшись в кресле, с холодным любопытством наблюдал за сценой. Его изящные пальцы сложены домиком под подбородком. — Смотрите, отец, — его голос был ровным, без тени волнения. — Естественный отбор в действии. Сильные выжили. Слабые... — он кивнул в сторону трупов солдат, — ...исполнили свою роль удобрения. Алистарх, сидевший по другую сторону стола, не отрывал взгляда от экрана. Его лицо, испещрённое морщинами, было непроницаемо, но в глубине старых глаз плескалось нечто, похожее на отвращение... и зависть. — Они осквернили это место пролитием крови, — проговорил он наконец, его голос был низким и густым, как смола. — Но... в их ярости есть некая... чистота. Порочная, но искренняя. — В отличие от нашей? — Ричард улыбнулся, поднимая бокал с вином, стоявший рядом с библией. — Мы предпочитаем более... стерильные методы. Не так ли? — Не кощунствуй, мальчик, — Алистарх бросил на сына тяжёлый взгляд. — Наша цель — порядок. Освящённый порядок. А это... — он указал на экран, где Мыкола пытался помочь Бехилду, — ...хаос. Даже во имя веры. — Хаос — это просто неупорядоченная энергия, отец. — Ричард отхлебнул вина. — Её можно направить. Возможно, нам стоит пересмотреть нашу стратегию. Эти «крысы», как их называет Оливер, только что перегрызли горло целому отряду кошек. Разве такой ресурс приручения? Алистарх медленно покачал головой, его взгляд снова прилип к экрану, к окровавленному, но непокорённому лицу Габриэля. — Или они перегрызут глотку и своим новым хозяевам, — прошептал он. — Нет. Мы будем наблюдать. И ждать. Наше время ещё не пришло. Ричард усмехнулся, поставив бокал. Он видел не хаос. Он видел инструменты. И начинал понимать, что для достижения власти ему, возможно, придётся испачкать руки не только в деньгах и интригах, но и в чужой крови. А где-то в глубине завода, в своей тёмной коморке, Лаверн, ничего не зная о бунте, пел свою песню отчаяния, чувствуя лишь смутную тревогу за друзей. Тяжёлая стальная дверь в каморке Лаверна не пропускала звуков бунта, но сквозь толщу бетона и металла до него доносились какие-то приглушённые, искажённые вибрации. Он не знал, что происходит снаружи, но каждое нервное окончание в его теле кричало об опасности. Прижавшись лбом к холодной стене, он пытался уловить смысл в этом отдалённом гуле. И из этого отчаяния, из этой беспомощности, родилась песня. Сначала это был просто шёпот, едва различимый в темноте. ЛАВЕРН (шёпотом, голос срывается) Стены... Эти проклятые стены... Они воруют звуки... крадут воздух... Я знаю... там что-то происходит... Что-то важное... а я здесь... как пойманная муха... Его голос постепенно набирал силу, наполняясь болью и яростью. ЛАВЕРН (громче, с нарастающей горечью) Я должен быть там! Чёрт возьми, я ДОЛЖЕН быть там! Прикрыть спину Марису... встать рядом с Габриэлем... Мыкола... этот старый фанатик... ему нужна помощь... А я... я сижу в этой клетке... и слушаю тишину! Он вскочил на ноги, зашагал по тесному пространству, его тень металась по стенам. ЛАВЕРН (почти кричит, с яростью) Он забрал меня! Этот хладнокровный ублюдок с его монеткой! Украл меня у друзей... в самый нужный момент! Что они думают? Что я сбежал? Что я их бросил? О, Боже... Марис никогда мне этого не простит... Музыка, существовавшая лишь в его голове, зазвучала громче — мрачные виолончели, отбивающий тревожный ритм барабан, скрипки, передающие его душевную боль. ЛАВЕРН (голос ломается, переходя в отчаяние) Я видел их лица... перед тем как всё потемнело... Марис... его глаза полные надежды... А теперь... теперь он один... раненый... может умирает... И я не могу даже передать ему... что я не предатель... Он упал на колени, ударив кулаками по бетонному полу. Боль была реальной, но она не могла затмить душевную агонию. ЛАВЕРН (поёт, почти рыдая) Мы давали клятвы... может и не вслух... но давали! Держаться вместе... выживать любой ценой... А цена моя оказалась вот этой... комнатой! И тишиной... которая разрывает мою душу на части! Он замолкает, тяжело дыша. В тишине слышен лишь стук его собственного сердца. А потом голос возвращается, тихий, но полный новой, стальной решимости. ЛАВЕРН (шёпотом, но с невероятной интенсивностью) Нет... НЕТ! Я не сдамся... Я не стану ещё одним экспонатом в его коллекции! Я вырвусь отсюда... Я найду способ... Я вернусь к ним... и если Марису хоть волос упал с головы... Я заставлю этого Элиаса Блэка пожалеть... что он вообще родился! Он поднимается, его фигура выпрямляется в темноте. Голос больше не дрожит. В нём — обет. ЛАВЕРН (чётко и твёрдо, как клятва) Жди меня, Марис... Держись, Габриэль... Я иду... Я пройду через стены... через боль... через всё... И когда мы встретимся... это будет конец для всех наших врагов... Или... это будет наш общий конец... но мы будем ВМЕСТЕ. Песня окончена. В каморке снова тишина. Но теперь это не тишина отчаяния. Это тишина перед бурей. Лаверн стоит в темноте, его кулаки сжаты, а в глазах, которых никто не видит, горит огонь непокорности. Он начал свой путь обратно. И ничто — ни стены, ни коллекционер, ни вся мощь завода — не остановит его. Последняя нота песни Лаверна замерла в затхлом воздухе каморки, оставив после себя лишь звонкую тишину и обжигающее чувство решимости. Он стоял, прислонившись к стене, его грудь тяжело вздымалась, пальцы всё ещё сжаты в кулаки. Песня выплеснула наружу яд отчаяния, но в нём родилась новая сила — холодная, целенаправленная ярость. Он мысленно прокладывал маршрут, шаг за шагом, планируя свой побег. Каждая трещина в стене, каждый болт в двери теперь рассматривались как потенциальный инструмент. Он не просто хотел сбежать. Он поклялся вернуться. --- В это же время, на другом конце города, трое замаскированных фигур прижались к стене старого почтового отделения, всего в двух кварталах от своего штаба. Воздух всё ещё был наполнен остаточной энергией Хеллоуина — под ногами хрустела обёртка от конфеты, а из соседнего переулка доносился пьяный смех. Меролин, Вельветта и Тони только что совершили разведывательный обход вокруг кирхи, который закончился ничем. Дейван и его люди словно сквозь землю провалились, оставив после себя лишь мёртвую тишину. — Ничего, — пробормотал Меролин, с досадой поправляя очки. — Ни одной машины, ни одного огонька. Как будто они всё знали. — Может, они ушли? — с надеждой спросил Тони, всё ещё нервно озираясь. Его грим был слегка размазан, обнажая бледную кожу под ним. — Не надейся, кролик, — фыркнула Вельветта, закутавшись потуже в свой тёмный плащ. — Такие, как он, не уходят. Они просто... перегруппировываются. Именно в этот момент Тони, машинально скользя взглядом по горизонту, замер. Его рука непроизвольно потянулась и схватила Меролина за рукав. — Смотри... — прошептал он, и в его голосе было нечто среднее между страхом и изумлением. — Туда... Меролин и Вельветта последовали за его взглядом. И застыли. Над линией крыш, в стороне от мрачного промышленного района, в ночное небо впивалась ослепительно яркая игла. Это была телебашня, но не обычная — она была частью колоссального небоскрёба, сияющего, как новенький монетка. Её верхние этажи были залиты светом, а на самой вершине пульсировал огромный, стилизованный логотип: BEAcon Media. — Это... что это? — выдавил Меролин, его мозг, привыкший анализировать данные, на мгновение отказался воспринимать увиденное. Он никогда не видел эту башню такой — могущественной, доминирующей над всем городским пейзажем. — BEAcon Media... — прочитала вслух Вельветта, и её обычно саркастичный голос притих. — Так вот где он... Битес. Он не просто купил церковь. Он... он построил себе чертог. Тони не мог оторвать глаз. Для него, выросшего среди ржавых развалин завода и обшарпанных улиц, это сияющее сооружение казалось пришельцем из другого мира. Олицетворением силы, которая была одновременно притягательной и пугающей. — Они... они там, — тихо сказал Тони. — Наверху. Смотрят на нас. Смотрят на весь город. Меролин медленно выдохнул. Его план, его цифровое сопротивление, его попытка бороться с угрозой, которая пряталась в тени старых зданий, внезапно показалась ему детской игрой. Враг не прятался. Он возвёл себе монумент и светил им в лицо всему городу. И этот свет был гораздо страшнее любой тьмы. Они стояли втроём, глядя на сияющую башню, и чувствовали, как почва уходит у них из-под ног. Их мир только что стал намного больше, сложнее и опаснее. Игра изменилась. Теперь они понимали — они имеют дело не с бандой, а с империей. Отблески башни BEAcon Media ещё плясали в их глазах, когда из соседнего переулка, ведомые пьяным угаром и жаждой легкой добычи, вывалились трое парней в дурацких костюмах волшебников. Один — тощий, в лиловом балахоне с обвисшим колпаком. Другой — коренастый, в красном, с нарисованной молнией на груди. Третий — самый высокий, в синем, с бутафорской бородой. — Опа! — сипло крикнул «красный», пошатываясь. — Смотри-ка, Мэджик Майк! Тут мультяшки на улицу поздно вылезли! «Фиолетовый», тот что был Мэджик Майком, ухмыльнулся, обнажив кривые зубы. — Хэллоуин кончился, уроды. А костюмчики... с вас снимем. За такую дрянь хоть пару баксов дадут. Тони инстинктивно отпрянул, наткнувшись на стену. Вельветта приняла боевую стойку, её лицо под гримом исказила гримаса ярости. — Отвалите, отбросы! — прошипела она. Меролин молча оценил ситуацию. Трое против троих, но они были трезвее, злее и, что важнее, отчаяние придавало им сил. Он резко рванул Тони за руку, отталкивая его глубже в тень. — Вельветта, левый! — скомандовал он, и сам бросился направо, на «синего». Битва началась стремительно. Вельветта, используя свою низкую посадку и ярость, ударила «красного» коленом в пах. Тот завыл, сложившись пополам, но «фиолетовый» тут же попытался схватить её сзади. Тони, преодолевая парализующий страх, пнул валявшуюся банку из-под колы прямо в лицо «фиолетовому». Тот отшатнулся, ослеплённый брызгами и пеной. Меролин тем временем сошёлся с «синим». Тот был выше и тяжелее, но медленнее. Меролин ушёл от неуклюжего удара, поймал руку противника и, используя его же инерцию, резко дёрнул на себя. «Синий» с грохотом рухнул на асфальт, его бутафорская борода отлетела в сторону. — Гавно ты, а не волшебник! — крикнула Вельветта, добивая «красного» каблуком по рёбрам. Через минуцу всё было кончено. Трое «волшебников», хрипя и ругаясь, беспомощно лежали на земле. Команда Меролина стояла над ними, тяжело дыша. — Говорили же — отстаньте, — проворчала Вельветта, поправляя сбившийся капюшон. Меролин помог Тони подняться. Тот дрожал, но в его глазах читалось не только облегчение, но и зарождающаяся уверенность. Они победили. — Пошли, — коротко бросил Меролин, бросая последний взгляд на поверженных громил. — На сегодня приключений хватит. Они скрылись в темноте, оставив за спиной трёх разбитых «волшебников» и всё так же сияющую вдали башню — символ новой, куда более серьёзной угрозы. Серое осеннее утро затянуло небо плотной пеленой туч. Жан Бенишу, закутавшись в потрёпанное пальто, медленно шёл по пустынным аллеям городского парка. Его шаги были тяжёлыми, мысли — такими же мрачными, как и погода. Он шёл, чтобы очистить голову, чтобы на мгновение убежать от давящего груза прошлого и настоящего. Его взгляд бесцельно скользил по оголённым веткам деревьев, по поблёкшей траве. Именно этот отсутствующий взгляд случайно поднялся выше — выше деревьев, выше крыш близлежащих зданий — и наткнулся на него. На сияющую иглу телебашни BEAcon Media. И на открытой террасе одного из верхних этажей, едва различимую с такого расстояния, но до боли знакомую фигуру в тёмном плаще. Рядом с ним стоял другой человек — в дорогом костюме, с осанкой хозяина жизни. Альберт Битес. Жан замер, словно вкопанный. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки в карманах пальто. Он видел, как Дейван что-то говорил, жестикулируя в сторону города, в сторону завода — его завода. Этот жест, полный неприкрытого владения, этот вид свысока — всё это стало спичкой, брошенной в бензин накопившейся ярости, унижения и обиды. Воздух вокруг Жана словно сгустился, зарядился статикой грядущей бури. Он отступил в тень огромного старого дуба, его глаза, полые от месяцев отчаяния, внезапно вспыхнули холодным, стальным огнём. И из его груди вырвалась песня — тихая сначала, но набирающая мощь с каждым словом, песня оскорблённого правителя, жаждущего вернуть своё. ЖАН (голос низкий, сдавленный, но полный ярости) Ты там наверху... в своём стеклянном гнезде... Думаешь, что держишь весь город на ладони? Ты забыл... забыл, чьи руки его лепили... Чья воля скрепляла его стальные кости! Он сделал шаг вперёз, его тень упала на пожухлую листву. ЖАН (голос крепнет, в нём появляются стальные нотки) Ты правишь страхом... пустыми взглядами... Ты лишь тень, пляшущая при чужом огне! Но я... я был его сердцем! Его стальным сердцем! И одного моего удара хватит... чтобы остановить эту ржавую машину! Оркестр в его голове заиграл громче — суровый индастриал, битвующие друг с другом ударные и басы, словно лязг механизмов. ЖАН (почти кричит, но без истерии, с леденящей уверенностью) Ты взял его обманом... украл в час слабости! Но ты не знаешь его тайн... его старых ран... Ты не слышишь, как он стонет по ночам... Как он зовёт моё имя... имя своего настоящего отца! Он поворачивается, чтобы уйти, но бросает последний взгляд на башню, и его финальные слова звучат как приговор, как клятва. ЖАН (тихо, но с невероятной интенсивностью) Гуляй, узурпатор... грейся в лучах чужой славы... Но знай... я ещё не сказал своего последнего слова. И когда я его скажу... твоя картонная крепость рухнет... И ты вспомнишь... Кто на этом заводе НАСТОЯЩИЙ король. Он разворачивается и уходит прочь, его силуэт растворяется в утреннем тумане. Песня окончена. Но в воздухе повисло нечто новое — не просто угроза, а обещание. Обещание войны. Жан Бенишу только что объявил о своём возвращении. И Дейван, даже не подозревая об этом, получил своего первого и самого опасного врага. Туманное утро медленно отступало, уступая место бледному осеннему солнцу. Жан Бенишу вышел из парка, его пальто было влажным от мороси, но внутри него горел очищающий огонь. Решение было принято. Окончательно и бесповоротно. Он достал из кармана старый, потрёпанный телефон, на котором была лишь одна активная SIM-карта. Его палец замер над единственным номером в списке контактов — «Алистарх». Он нажал кнопку вызова. Гудки прозвучали всего два раза. — Жан? — Голос Алистарха на другом конце провода был ровным, но в нём слышалась лёгкая настороженность. Они не общались несколько недель. — Это неожиданно. У тебя проблемы? — Проблемы, Алистарх? — Жан фыркнул, его голос приобрёл знакомую ему самому стальную твёрдость. — Проблемы — это когда у тебя кончается кофе. А то, что происходит сейчас... это не проблемы. Это катастрофа. Которая под моим именем гуляет по городу. — Я в курсе событий, — тихо ответил Алистарх. — Дейван и Битес. Опасный альянс. Но ты звонишь не просто чтобы поделиться наблюдениями. — Нет, — коротко бросил Жан. Он остановился, глядя на проезжающую мимо машину. — Я звоню, чтобы сообщить. Я возвращаюсь. На том конце провода наступила короткая пауза. — Вернёшься? Сюда, на завод? Жан, ты понимаешь, что сейчас там происходит? Дейван оставил Оливера главным. Территория кишит его людьми. Был бунт, его подавили, но нестабильность зашкаливает. Твой приход будет расценен как объявление войны. — Так и есть, — без тени сомнения произнёс Жан. — Это и есть объявление войны. Я не собираюсь пробираться на свою же территорию тайком, как крыса. Я приду и заберу своё. Перед всеми. — Это безрассудство, — в голосе Алистарха впервые прозвучали нотки беспокойства. — У тебя есть план? Ресурсы? Люди? — У меня есть кое-что поважнее, старик, — Жан усмехнулся, и в его улыбке не было ни капли юмора. — У меня есть право. Право первого. Право того, кто строил эту империю из ничего, пока Дейван ещё по воскресеньям в церкви пел. Что касается людей... они найдутся. Услышав, что я вернулся, многие вспомнят, кому должны своей шкурой. — Дейван не станет вести переговоры. Он уничтожит тебя. — Пусть попробует, — голос Жана стал тише, но от этого лишь опаснее. — Он играл в Бога в моём доме. Теперь посмотрим, как он справится с дьяволом. Я вернусь через пять дней. Ровно через пять дней. Передай это тем, кому это нужно знать. Пусть готовятся. — Пять дней... — Алистарх задумался. — Что я должен делать? — Что ты всегда и делал, Алистарх, — Жан повертел в пальцах гильзу, которую достал из кармана. — Наблюдай. Молись, если хочешь. И... присмотри за кое-кем. За теми подростками. Они вляпались в это по уши, сами того не зная. Не дай Дейвану раздавить их раньше времени. Они могут... пригодиться. — Ты возлагаешь на меня странные обязанности, Жан. — Мы все играем странные роли в этом цирке, священник. До связи. Жан положил трубку, не дожидаясь ответа. Он сунул телефон в карман и посмотрел в сторону завода. Пять дней. Пять дней на подготовку. Пять дней до того, как он вновь станет Жаном Бенишу — не затравленным беглецом, а хозяином стального ада. Он развернулся и зашагал прочь, его шаги теперь были твёрдыми и уверенными. В городе появилась новая сила. И часы начали свой обратный отсчёт.