Женщина, приносящая себя в жертву

      Глэдис родилась в семье влиятельных аристократов и была единственной дочерью, получавшей всё, что её душе угодно. Всё очень банально — хорошие манеры, лучшие учителя, которых приглашали на дом, роскошные балы и, конечно же, смотрины. Глэдис, что ещё носила фамилию де Лакоста, была очень красива, сообразительна и своенравна. И хотела всегда большего. Красивыми речами отводила ненужных кавалеров, а на балах стремилась выделиться, надевая всё новые и роскошные платья. Ко всему прочему Глэдис была хорошо обучена грамоте и этикету, что также сказалось на формирование её личности.       А ещё Глэдис мечтала о сказочной большой любви. Чтобы будущий муж восхищался ей. Поэтому в сторону кавалеров, к которым не чувствовала хотя бы каплю интереса, она не смотрела.       В свои восемнадцать Глэдис всё-таки вышла замуж. Всё как и хотела — по любви. Он был статен, красив, богат и, что самое главное, без устали ей восхищался. Ему нравилось, как плавно она танцевала, как бережно подавала свою руку для поцелуя, как оживленно рассказывала ему что-то на вечерней прогулке по саду. Глэдис это льстило. На смену симпатии пришла любовь. После свадьбы супруг не переставал восхищаться ею, и Глэдис буквально задыхалась. Элиот любил её всю, без остатка. Россыпь светлых волос по утрам на подушке, обнаженное тело, закутанное в одеяло, голос, глубокие голубые глаза. В эти моменты Глэдис думала, что вышла замуж за человека, который будет любить её до конца дней. Их брак казался просто сказкой.       Такой трепетной, что так жестоко и внезапно дала трещину. Сказка превратилась в кошмар, где Глэдис чуть не споткнулась и не погибла окончательно. Чужое лицо, чужой голос, чужие глаза.       Её муж привёл в дом другую женщину.       И если бы просто привёл. Женщина оказалась беременна, и срок довольно большой. Кажется, скоро рожать. Это было и потрясение, и предательство, и вдребезги разбитое сердце. Глэдис не понимала, что происходит и почему он смотрит на неё с такой нежностью, с какой должен смотреть только на свою жену. Кто она, откуда, что здесь делает и кто отец ребёнка.       Женское ревнивое сердце подсказывало, но хотелось услышать от него. Неужели он. Нет, он не мог. Её Элиот никогда бы не посмел завести любовницу, ведь до безумия любил свою жену. Ведь так?..       Ещё одна больная тема — Глэдис всё никак не могла забеременеть. До свадьбы она была просто уверена, что ребёнка зачать они смогут быстро. Но брачная ночь прошла, за ней ещё момент близости и в последующем другие попытки. Всё без толку. Глэдис уже отчаялась; постоянно расстраивалась, когда на очередном приёме у доктора её ждал всё тот же отрицательный ответ. Элиот заверял её, обнимая обнажëнные плечи, что это ничего, они справятся с этим вместе. Будет у них ещё ребёнок. И не один.       Глэдис хотела детей. Конечно же хотела, утопала в мечтах о детском смехе, который отскакивает от стен, о том что кто-то зовёт её таким тёплым и заветным «мама». Поэтому верила каждому успокаивающему слову Элиота.       Но всё это казалось таким далёким. Элиот признался в измене. И что ребёнок от него. Даже не скрывал, рассказывая жене про ту женщину, которой распорядился выделить большую комнату в особняке. Как оказалось, она была проституткой из Подземного города. Элиот признался, что посещал один из здешних борделей, чьи стены полностью обшарпаны, а воздух провонялся потом и до тошноты сладкими дешëвыми духами. Там же был клиентом Эллы, которая очень быстро забеременела. По какой-то причине он не хотел отказываться от ребёнка и от этой женщины. Элиот заплатил хозяйке борделя, пышногрудой и жадной женщине, чтобы клиенты к Элле не ходили. На ранних сроках проститутка ещё жила в борделе, но верила, что однажды её заберёт тот господин. Он же обещал. Элиот сдержал слово и выкупил девушку, как только живот стал виден. Хозяйка только с радостью на это согласилась, лишь бы не оставлять неугодную мамашу в этих стенах. Пользы от неё уже никакой, а беременность среди работниц категорически не приветствовалась. Если такое случалось, им не раздумывая делали аборт. Не взирая на слёзы и скулëж о том, как им больно, работниц лишали ребёнка в полной антисанитарии. Кто-то истекал кровью за считанные минуты, кого-то ещё лихорадило несколько дней; но мало кто из женщин выживал после такой процедуры. Элле просто повезло, и на прощание хозяйка посоветовала ей помолиться в церкви и благодарить стены за такой подарок судьбы.       В дальнейшем Элла жила на поверхности в маленьком одноэтажном домике недалеко от Стохеса. Но, когда срок стал уже большим, Элиот решил, что будет правильным забрать будущую мать в особняк.       Глэдис слушала и не находила слов. Тем самым делая себе больнее; слушать о предательстве — это невыносимо. Она просто опустилась на мягкий диван в кабинете мужа, а Элиот мягко коснулся руки жены. Будто проверял границы дозволенного или таким образом пытался успокоить. Только Глэдис стали противны его прикосновения. Она просто встала с дивана, взяла алкоголь и вышла за дверь. Ей было... сложно принять услышанное. Казалось, такое с ней не могло произойти.       В тот день она опустошила целую бутылку и спала в супружеской спальне одна. Элиот предпочёл остаться с Эллой.       С каждым днём Глэдис ненавидела любовницу всё сильнее. Эти движения, которые про себя Глэдис называла рваными и ужасными, бесили; робкий и негромкий голос, Глэдис окрестила его мерзким, раздражал. А когда она посмела заявиться на ужин, где были только муж и жена... Глэдис сильно психанула, разбила тарелку и пару бокалов — Элиот и бровью не повёл, а Эллу заверил, что всё в порядке. Беременным нечего волноваться.       У неё появился целый гардероб красивых платьев. Глэдис это злило. Она гуляла по саду с Элиотом, и Глэдис снова жутко бесилась. Она плакала в подушку, срывалась на прислугу, бывало отказывалась от еды. Как же она ненавидела эту Эллу. Эта женщина стала причиной её истерик и бессонных ночей. Даже когда муж ночевал с ней, Глэдис чувствовала себя одинокой. Даже с Элиотом постель оставалась холодной, а раненное сердце неспокойным.       Она старалась привыкнуть к чужой женщине в доме, старалась принять тот факт, что она беременна и нужно просто подождать, пока родится ребёнок. Святые стены, но как ей хотелось, чтобы этого не произошло. Грезила самыми тёмными и ужасными мечтами о том, что либо до родов проститутка не доживëт, либо дитя родится мёртвым. Для Глэдис Элла оставалась проституткой, и плевать, что Элиот её выкупил. Глэдис всем своим существом презирала ту, что посмела забеременеть от её мужа. И мужа презирала.       Высказать всё она могла только Абигейл Делон, с которой дружила. Горе женщины поймёт только другая женщина. Она буквально всю душу изливала подруге, заставляя ту ненавидеть и Эллу, и её будущего ребёнок. Абигейл была полностью на стороне подруги.       Роды Эллы начались поздно ночью, когда за окном бушевала самая настоящая непогода. Сильный ливень с грозой. Глэдис тогда осталась в спальне одна. Супруг ушёл в коридор ждать рождения малыша. А у Глэдис снова переворачивался мир. Рожает, и кто? Не законная жена, а какая-то жалкая проститутка из трущоб. Смех, да и только. Ближе к семи утрам изможденная и бледная Элла всё-таки смогла родить. Девочка. Крохотный комочек был завернут в пелëнку, а Элиот с Эллой смотрели на него и не верили счастью. Но для каждого это счастье было разное.       Для Элиота — что у него наконец родился такой долгожданный ребёнок, так ещё и дочь. И он готов был благодарить стены, хозяйку того борделя и саму Эллу за такое благословение. Для Эллы же — что она родила от любимого человека, её не принудили к аборту.       Что для одних радостное событие, для другой равносильно смертному приговору. Эта дрянь родила девочку. Это она, Глэдис, мечтала о дочери. Сердце снова болезненно заныло, глаза заслезились.       Почему Глэдис постоянно приносила себя в жертву? Вопреки всему не выкинула беременную женщину, старалась не срываться на ней и свои проблемы переживала сама. Почему в конце концов не поспособствовала тому, чтобы Элла не выжила и не родила? За что стены так несправедливы к ней?       Через три дня Элла всё уже умерла. На второй день после родов она стала очень бледная, а на третью ночь открылось кровотечение. Его не смогли остановить. Маленькая Виктория осталась без матери. Глэдис, когда узнала, думала, что полегчает. Отчасти так и есть: дышать стало значительно легче, вот только ребёнок никуда не делся. Викторию кормила кормилица, укладывала спать. Вернее, пыталась.       Глэдис и близко не подходила к новорожденной, но на четвёртую ночь после отъезда Элиота и громкого плача всё же не выдержала. Она забрала ребёнка в спальню, приказав прислуге перенести колыбель. Де Монте говорила себе, что просто не может уснуть под плач ребёнка. Но, когда малютка наконец тихо засопела, ещё долго не могла оторвать от неё взгляд и положить в колыбель. А ещё… улыбалась. Глэдис поняла это не сразу. Но сильно удивилась, где-то даже испугалась такой реакции. Она ещё долго не могла сомкнуть глаз, стоя около окна в раздумьях. В глубине души, Глэдис призналась, она представляла, что держала на руках свою дочь. Будто теперь она мама, и Виктория — её ребёнок. Когда-то разбитые мечты потихоньку начинали неосознанно оживать.       Сейчас это казалось далёким туманом. Теперь Глэдис снова пропахла печалью, обидами и вдобавок к этому сигаретами.       Пальцы вытащили очередную никотиновую палочку из пачки, поднесли ко рту. Глэдис прикурила и выпустила дым в открытое окно. Задумчивый взгляд отражал глубокую печаль, что годами копилась запутанными клубами.       — Опять куришь? — голос Элиота раздался позади. Глэдис даже не обернулась на мужа, который вернулся.       — Не опять, а снова.              — И долго ещё баловаться будешь? В молодости ты не курила эту дрянь, — спокойный голос становился ближе. — Где Виктория? Швея уже была?       «А ещё в молодости ты любил меня, пока не притащил в дом свою шлюху», так хотелось ответить Глэдис, но она только проглотила слова, поджав губы. Знала, что если заикнëтся — нагрянет ссора. Глэдис просто молча терпела.       — В комнате. Швею она выгнала, думаю, не стоит говорить, как она восприняла новость о своей скорой свадьбе, — сигарета была быстро потушена.       — Вот оно как, — прохладное дыхание опалило женскую шею, а руки мягко заскользили по плечам. — И что теперь? Хочешь я поговорю с ней?       Де Монте усмехнулась.       — Не стоит. Завтра приглашу новую. Делов то.       — Глэдис, — мягко выдохнул он. — Я тебя не узнаю. А как же замуж по любви? Не хотела ведь решать всё за наших детей.       Нет, он словно насмехался.       — Не хотела, — она небрежно убрала руки мужа со своих плеч и обернулась, отходя в сторону. Её взгляд встретился с его. В её читалась холодная решительность, в его — нежность и спокойствие. — Но со временем передумала. Знаешь, лучше пусть они будут жить в достатке и не строить надежд, чем, — она замолчала, обдумывая как лучше продолжить, чтобы не ляпнуть лишнего от закипающих эмоций. — Чем после разочаруются в своих ожиданиях. Пусть Виктория знает, что жизнь несправедлива даже к таким, как она. К таким как мы.       И под этим «мы» Глэдис имела ввиду себя. Свою жестоко растоптанную любовь, гнилую сказку и воспитания дочери мужа и его потасканной любовницы.       — Ты же ей ничего лишнего не сказала? — он внезапно напрягся.       — Я же сказала: пусть знает, что жизнь жестока. И нет, вины я не чувствую.       — Зачем, — Элиот тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Не то, чтобы ему было какое-то дело. Что сделано, то сделано. Но он просто не понимал. — Молчала так долго, а теперь решила рассказать?       — Но ты же не удосужился мне рассказать раньше, как.. — огрызнулась она, но замолчала. — Впрочем, неважно. Я люблю её, как свою дочь, ты же знаешь.       Элиот молча одарил её предупреждающим взглядом. Он не позволял упоминать ни имя Эллы, ни то, кем она была. И этот обет хранил и он, и жена его, и прислуга со дня смерти матери Виктории. Элиот не любил Эллу, но сильно уважал, как мать своего первенца.       Элиот проводил Глэдис хищным взглядом, когда та направилась к пузатому графину с водой, стоявшему на столике около кровати. Графин стоял здесь круглосуточно и сменялся по необходимости. Элиот недолго терпел, небольно схватил жену за запястье и резко потянул на себя. Глэдис даже ахнуть не успела, как оказалась достаточно близко к мужу.       — И что ты делаешь? — она сглотнула. Старалась выглядеть невозмутимо, но млела перед ним как девчонка.       Его влияние на неё до сих пор действовало, и Глэдис ничего не могла с этим поделать. Или не хотела. Порыв мужа сейчас она никак не могла объяснить, но в глубине души радовалась такой инициативе с его стороны. Будто вернулась в прошлое, где несколько лет назад он также резко хватал её, давая понять, что хочет близости или поцеловать. Со временем Элиот больше не был инициатором таких бурных порывов.       Он обошёл её — она почувствовала его за спиной.       — А я не могу просто взять любимую жену за руку? — его рука потянулась вверх, к закрытой груди, и медленно скользнула под воротник лëгкого платья. — Или ты против?       Она хотела усмехнуться, как-то огрызнуться, но задохнулась, стоило его пальцам коснуться тёплой кожи, а губам оставить поцелуй на шее. Она судорожно выдохнула. Элиот довольно улыбнулся и носом провёл от плеча до линии подбородка. Вдыхал слегка сладковатый и ощутимый вишнëвый запах духов с гвоздикой и корицей. Этот аромат очень нравился Элиоту, и он только сильнее ткнулся носом в кожу. Вообще он был без ума от многих духов жены; у Глэдис безупречный вкус в этом. Это не дешёвые ароматы из борделей, которые он посещал когда-то в прошлом. Аромат духов Глэдис был куда более приятным, а вперемешку с запахом пота — имел на Элиота какое-то магическое воздействие. Ладонь сильно сжала грудь, на что Глэдис шикнула и вздрогнула. Элиот лизнул мочку уха и поцеловал её в щёку, как бы извиняясь.       — Элиот..       — Да, милая?       — Я…       Слова сразу забылись, стоило только почувствовать, как жëсткая шнуровка слабеет, и вскоре с плеч спало платье. Но только с плеч. Элиот, будто издеваясь, развязал шнуровку не до конца. Он тут же стал целовать плечи и шею, не убирая руку с груди, покрытую красным кружевом, и активнее сжимал. Глэдис уже переставала отдавать отчёт реальности. Не хотелось больше ничего: ни воды, ни уходить, ни ссориться, ни говорить. Она хотела только его. Он был её лекарством и болью одновременно.       — Хитрый лис, — улыбнулась Глэдис.       Она прекрасно знала, что ни за что не может отказать ему в сексе. Ведь для них обоих это было нужно почти всегда. И он этим пользовался. Элиот больше не изменял, она знала. Элла была первой и последней, после её смерти он имел только жену. И Глэдис более чем довольна. Она наслаждалась присутствием мужа и приходила в восторг от одной мысли, что до сих пор желанна для него. Она не знала точно, любил ли он её как раньше, но ей было достаточно того, что постель он делит только с ней. Что хочет только её тело и готов срывать одежду только с неё. Пусть любила только она, но то, что Элиот больше не ходил налево — значило многое.       Элиот развернул её к себе. Быстрые нетерпеливые пальцы полностью разобрались со шнуровкой, и платье теперь болтались на бëдрах. Следом куда-то в сторону полетел красный лифчик, полностью оголяя грудь. Он не спешил полностью снимать с неё платье, взглядом прошёлся по груди. Нежная, упругая, с капельками пота. Глэдис не спешила тянуть его к кровати. Взгляд Элиота до безумия ей льстил: похотливый, полный предвкушения и восторга. Восторга от её тела. Рука прошла вверх по позвоночнику, и Глэдис затаила дыхание. Элиот первый поддался вперёд, увлекая губы супруги в страстный поцелуй. И медленно подталкивал к кровати. Она не противилась, целовала его и утопала в таком родном и любимом аду.